Я улыбнулась в ответ, и он помчался прочь. Мимо маминого Mini Cooper, мимо джипа, прямиком к машинке, припаркованной под фонарем.
Старенькой синей машинке с запотевшими стеклами.
С останавливающимся сердцем, я подалась вперед. Макс открыл заднюю дверь и уселся за спиной Арона.
Вы, мистер Харрис, знаете, что такое обух? Так вот, меня словно обухом по голове шмякнули, по-другому про мои ощущения и не скажешь. И этот обух все еще пошмякивал по мне, даже когда я уже была дома и заварила себе чай, который, к слову, получился слишком крепким, потому что я купала и купала чайный пакетик в кипятке, силясь уложить все в голове. Братья. Братья! Вероятно, мне следовало догадаться. Имелось между ними некое сходство. И на той вечеринке у Макса Арон был, хотя он на пару лет старше нас. И все же, как тут было сообразить?
Я сидела на ковре в холле с дымящейся чашкой в руке и думала-гадала: интересно, братья эти дружат между собой? Может, прямо сейчас посиживают у себя на кухне, делают себе сэндвичи и болтают? А вкусы у них, интересно, одинаковые или наоборот, совсем разные? Например, Макс души не чает в ветчине, а Арон без ума от сыра. А та рыжая пусть лопает тунца – тогда у нее изо рта будет вонять рыбой. Стать бы мухой у них на стене, все бы узнала…
Как ни странно, прямо сейчас на настоящей стене сарая есть настоящая муха. Маленькая такая черная мушка. Только она не сидит, она угодила в паутину на подоконнике и теперь таращит свои глазки на сад за окном. Никак небось не поймет, что стряслось с ее свободой. Держу пари, к тому времени, как встанет солнце, паук ее сожрет. Судя по небу, до рассвета недалеко, и, значит, мне пора возвращаться в дом, а то мама скоро проснется. Часы перевели назад, светает теперь на час раньше, и это некоторое утешение, Стюарт. Ужинаешь ты, конечно, когда за окном темно, зато завтракаешь при солнышке и, надеюсь, чувствуешь на лице его тепло.
Целую,
Зои
Сказочная ул., 1
Бат
14 ноября
Привет, Стюарт!
Не осуждай меня! Я правда не виновата. Сама бы я ни за что не согласилась пойти, да только мама что-то заподозрила. Когда я вернулась из школы, она говорила по телефону. Не спрашивай, как я поняла, что она говорит с Сандрой, а вот поняла и все. А мама говорила ага да угу и всякое такое, потом повесила трубку и объявила, что мы идем к Сандре на чашку кофе.
Само собой я взвилась:
– Да не люблю я кофе!
– Ну и что? – Мама прищурилась, словно хотела проникнуть в мой мозг. – Так тебе будет легче с ней встретиться. А уж она-то как рада будет! Она же тебе нравится, да?
– Да. Но я… у меня… У меня горло болит, вот что.
Мама запихала мне в рот пару обезболивающих таблеток и вытолкала за дверь. Четверть часа спустя я сидела в зимнем садике Сандры. Впервые после похорон.
– Вы часто из дома выбираетесь? – поинтересовалась мама.
– Бывает, – ответила Сандра. – Иногда.
Папа не соврал насчет ее веса. Лицо осунулось, ключицы выпирают, руки исхудали. Волосы тоже стали другими. Когда-то они были черными с каштановыми мелированными прядями, стильно подстриженные. Теперь их испестрила седина, и они здорово нуждались в стрижке.
– Придумываю себе разные дела…
– Это правильно, – закивала мама. – Это единственный выход – чем-то заниматься, чтобы не оставалось свободного времени.
– Никогда не думала, что его столько, конца-краю нет, – тихо проговорила Сандра. – Бесконечные часы. Каждая минута тянется, тянется…
Показалось солнце, заиграло на фонтане в саду. Мне вспомнились крылья мертвой бабочки в воде и тронувший их пальцем Макс. Я тряхнула головой, но образ не уходил, наоборот, стал ярче, привел другие воспоминания: Арон смотрит на сову; рука Макса на моем бедре; Арон исследует мою кожу, губы, изгибы тела… Сердце уже стучало африканским тамтамом, желудок скрутило жгутом. Сейчас вырвет, подумала я, и тут Сандра повернулась ко мне:
– А как ты, Зои?
Я боялась открыть рот. Не ровен час…
– Она просто ужасно! – поторопилась вмешаться мама. – И на учебе плохо сказывается.
– Оно и понятно. Они же были так дружны, правда ведь? – сказала Сандра. Это, Стюарт, был риторический вопрос, ответа на него не требовалось. – И так внезапно все оборвалось…
Я вскочила с места.
– Что ты, Зои? – Мама обеспокоенно смотрела на меня. А у меня тряслись руки, комната вдруг стала страшно тесной, узел школьного галстука мешал дышать. Я дергала его, дергала, силясь распустить, но он не поддавался. – Мы, пожалуй, пойдем, – торопливо сказала мама. – Ей нездоровится. Да и младших девочек я оставила на соседку. Спасибо за угощение.
Сандра, искренне озабоченная, тяжело поднялась на ноги. На нее было больно смотреть. Поэтому я смотрела на небо, а она обняла меня за голову.
– Я понимаю тебя, – сказала она, крепко прижимая меня. – Ах, как понимаю. Приходи, когда захочешь, я буду рада, – она легонько оттолкнула меня, погладила по щеке. – Мы сможем помочь друг другу.
У меня сжались кулаки. И зубы. Терпение мое кончилось. Я больше ни секунды не могла выносить ее доброту, но тут оказалось, что Сандра уже идет к входной двери, шаркая расползающимися по шву старыми тапками. Возле фотографии на стене она остановилась.
– Ты видела?
Серебряная рамка.
В центре я в голубом платье, с раскрасневшимся сильнее обычного лицом, а по бокам Макс и Арон.
Весенняя ярмарка. Огни автодрома на заднем плане. В воздухе дым от тележек с хот-догами. В уголке дата – 1 мая.
– Это что? Это… – начала мама.
– Да, это его последняя фотография.
У меня с лица исчезли все краски. Я физически чувствовала, как со щек стекает розовый цвет, будто румяна, смытые холодной водой.
– Это моя любимая, – сказала Сандра. – Он здесь такой веселый, счастливый. Как и вы все.
Она погладила наши лица, и вот тогда, Стюарт, я выбежала на улицу, и меня стошнило под деревом.
Целую,
Зои
Сказочная ул., 1
Бат
29 ноября
Привет, Стюарт!
По крыше сарая яростно барабанит град. Если у вас в Техасе такого не бывает, представь, что на небесах опорожняют морозилку. Паук небось диву дается: что за безобразие! Он расположился в середке своей пустой паутины, расправил черные-пречерные лапки и, по-моему, присматривается ко мне. Как пить дать, из-за моего прикида: мохнатой шапки лилового цвета, шарфа поверх халата и маминых походных ботинок. Все это я обнаружила в сарае. Не иначе, Дот играла в путешественников. Она здесь устроила себе домик. На ноги я накинула папину куртку, и мне так уютно, спокойно. Я под надежной защитой. Ничто мне не страшно: ни дождь, ни ветер, ни скрывающаяся из виду рука. И крик Сандры тоже не страшен. Нынешней ночью он приснился мне в первый раз.
Я на все готова, лишь бы забыть. На все! Могу съесть паука, голой забраться на крышу сарая, до самой смерти делать домашнее задание по математике… Что угодно, только бы стереть все из памяти, как с компьютера, нажать на клавишу и удалить образы, и слова, и вранье, которое как раз и начинается в следующей части моей истории.
Часть пятая
Макс должен был позвонить на следующий день после Ночи костров. У меня от волос все еще попахивало дымом, и душа была не на месте. Честное слово, стоило моему телефону разок пискнуть, сердце срывалось с места в карьер, почище Ferrari, того, что я купила папе. К слову, за обедом (органические сосиски с картофельным пюре, если интересно) речь как раз зашла о машинах.
– Сегодня по телику новый сезон Top Gear
16, – сказала я папе (он обожает эту передачу). – В девять часов.
– Здорово, – отозвался папа, не так чтоб очень радостно. – Сейчас, что ли? – спросил он маму.
Мама отпила воды из стакана, дернула плечом:
– Как хочешь.
Папа отложил вилку, поправил тарелку, чтобы она стояла точно посередине пластикового коврика.
– Мы хотим вам кое-что сказать, – с трудом переводя слова на язык жестов, начал папа.
Дот тискала бутылку кетчупа, стараясь побольше выдавить к себе на тарелку. Я похлопала ее по колену и показала на папу. Она тревожно вскинула глаза, поняла, что дело не в ней, и с новой силой набросилась на бутылку. Красная жижа хлынула на стол.
– Идиотка, – пробурчала Соф.
– Мы хотим вам кое-что сказать, – не моргнув глазом повторил папа. – Кое-что важное.
– Вы только не волнуйтесь, – добавила мама. Глубокая морщинка между бровями говорила о том, что у нее самой сердце не на месте.
– Вы что, разводитесь? – осведомилась Соф; кусок сосиски, который она несла в рот, так и повис в воздухе. – Потому что все время ругаетесь?
Мама и папа виновато переглянулись.
– Мы не все время ругаемся, – сказала мама.
– Что случилось? – знаками спросила Дот. Она почувствовала напряжение, но не могла уследить за разговором.
– Мама и папа разводятся, – знаками (в кои веки) объяснила Соф.
Дот всплеснула красными от кетчупа руками, со стуком выронив нож и вилку.
– Софи! – прикрикнул папа. – Мы этого не говорили.
– Почему вы разводитесь? – взволнованно замахала руками Дот, у которой теперь и лицо было вымазано кетчупом. – Папа делал секс с другой тетей?
– Что? О, Господи! Нет! – ответила мама.
– Мы не разводимся! – сказал папа. – Я потерял работу, вот и все.
У меня отвисла челюсть. Про денежные трудности я знала, а про это – ни сном ни духом. Папа безработный?
В голове не укладывалось. Дот потянула меня за рукав. Теперь красные отметины появились и на нем.
– Папа потерял работу, – знаками объяснила я. Дот с облегчением вздохнула и снова взялась за свои приборы.
– Тебя уволили? – спросила Соф. – А за что? Ты потратил чужие деньги?
– Ты делал секс с начальницей? – заинтересовалась Дот.
Папа обреченно вздохнул.
– Да не уволили меня. Наша фирма слилась с другой фирмой, и я оказался лишним.
– А когда ты получишь другую работу? – быстрыми знаками спросила Дот. – Завтра? Или послезавтра? Или послепослезавтра?
– Не знаю, – пожал плечами папа, глядя, как Дот перемешивает пюре с кетчупом и раскладывает кучками по краю тарелки.
– Прекрати играть с едой! – сделала ей замечание мама.
– Это облака, – ответила Дот.
– Красных облаков не бывает, – знаками возразила Соф.
– Бывает. Когда рассвет. – Дот вызывающе вздернула подбородок. – А у меня на тарелке как раз рассвет, и сосиске это очень нравится, – она вырезала на сосиске улыбку.
– Что за месиво ты устроила, – покачала головой мама.
– Красивое месиво, – расплылась в улыбке Дот и показала маме тарелку. Там плашмя лежала сосиска и улыбалась облакам из кетчупа.
– Замечательно, – сказала мама. – А теперь сядь и ешь как следует. Будь умницей.
Папа встал взять еще сосисок.
– Что-нибудь обязательно появится. Здесь полным-полно юридических фирм. Я уже начал обзванивать. С деньгами какое-то время будет туговато, но мы справимся.
– А если не справимся, всегда можно перезаложить дом, – заметила я. Мама изумленно вскинула брови. – Высвободить дополнительные фонды, – пояснила я, кивая с умным видом.
– Да, – папа с уважением посмотрел на меня. – Точно. Или мама найдет работу.
Он сказал это без задней мысли. И положил маме на тарелку сосиску. Мамины зеленые глаза мигом стали размером с блюдце.
– Ни за что!
– Но…
– Ни за что, – повторила мама. – Я работаю дома. Здесь. С девочками. Ты потерял работу, ты ее и ищи.
Папа взирал на маму. Мама сверлила папу гневным взглядом. Мы с Соф переглядывались. Одна Дот безмятежно уплетала свой обед. Сосиску она оставила напоследок. Когда пришел ее черед, Дот взяла сосиску в руку, держа перед лицом, торжественно помахала ей рукой, прощаясь, и откусила сосиске голову.
Макс не позвонил после обеда. И вечером, когда я была в ванной, не позвонил. Я уже в пижаме растянулась на полу в своей комнате и пыталась доделать домашнее задание по французскому, без особого, впрочем, успеха. И все тормошила телефон – ты вообще живой или как?! И он вдруг пискнул. Я взвизгнула.
Сообщение!
Я перевернулась на спину, подмяв под себя все французские глаголы, которые надо было выучить к завтрашней контрольной. Жить. Любить. Смеяться. Умереть.
«Завтра у меня дома после школы?»
Фантастика. Просто фантастика! Я зажмурилась, посидела так, снова перечитала сообщение. Да. Так и есть – Макс Морган пригласил меня к себе домой. Одну меня. Записать бы его слова золотым лучом прямо на небе! Но надо сочинить ответ. Я в задумчивости уставилась на абажур. Ответ должен быть идеальным. То есть ты не думай, Стюарт, это, конечно, нет. А как иначе! Мама ни в жизнь не отпустила бы меня в гости к мальчику, ни за что и никогда. Да, но какие слова подобрать для ответа? Можешь считать меня пустышкой, но я не хотела, чтобы Макс потерял ко мне интерес, пусть даже его брат нравился мне куда больше.
Я напечатала несколько слов. Удалила. Начала сначала. Стерла и это. Вырвала листок из тетрадки по французскому, и после десяти минут мучений на свет появился ответ, которым я осталась довольна. Плюс семнадцать моих подписей и портрет зубастого кролика – единственное, что я умею рисовать.
В ответе говорилось, что завтра я занята, но готова, мол, встретиться с ним как-нибудь в другой раз. И только я собралась нажать на кнопку и отправить сообщение, как большие напольные часы пробили девять.
– Папа! Пап? Top Gear начинается.
Тишина.
– Пап? – Я оставила телефон и вышла в холл. Из-под двери кабинета пробивался свет, я повернула ручку. – Top Gear сейчас…
Папа сидел за компьютером, уставившись в монитор отрешенным взглядом. Перед ним на столе лежала папка, раскрытая на странице, сплошь исписанной его рукой. Холдсворт и сын. Мэнсон. Лей-тон Вест. Там было еще штук двадцать названий юридических фирм, и почти половина из них были помечены крестом.
– Top Gear начинается, – сказала я, тронув его за руку.
Папа зевнул, потянулся.
– Запиши мне ее, Зои. Потом посмотрю. Я сейчас занят.
Я решила, что это он про работу, но папа двинул мышку, и на экране появилась фотография – комната, битком набитая народом, дым столбом и девушка, запрыгнувшая на руки к мужчине. Ноги задраны к потолку, голова запрокинута назад, и каштановые волосы (в точности как у меня) касаются сверкающих башмаков мужчины. А он хохочет во весь рот и наклоняет ее к полу сильными руками.
– Дедушка, – сказал папа. – И бабушка. Какие они…
– Да, – тихо сказала я. – Верно.
Я отлично поняла, что папа хочет сказать – молодые.
И дело не в лицах, Стюарт, не в том, что на них нет морщин. Как бы получше объяснить… дело в их настроении. В их энергии. Это читалось в капельках пота на лбу у дедушки. В изгибе бабушкиной спины. Это был не просто танец. Это была жизнь. Чистейшей воды жизнь. Ну представь, что момент жизни измеряется не секундами, а сантиметрами и эти двое вознамерились заполнить его весь, до последнего миллиметра.
– Невольно задумаешься, да? – заметил папа.
– Точно, – кивнула я. – А о чем задумаешься?
– О том, что жизнь коротка. И в ней есть много чего другого, кроме тревог.
– И школы, – добавила я, присаживаясь на край стола.
Папа фыркнул:
– Ха! Недурно! Осторожно, фотографии. – Он вытащил из-под меня стопку черно-белых снимков. – Я их сканирую. Не хочу, чтобы они выцвели…
Я догадалась, что он подумал о дедушке – он-то, дескать, угасает, и спросила:
– Как он?
Папа потер переносицу:
– Если честно, не очень. Память подводит. На прошлой неделе даже не мог вспомнить, что когда-то танцевал. Я принес ему несколько снимков, а он отодвинул их в сторону и попросил Библию и клубничное желе.
– Он себя не узнал? – удивилась я, а человек на экране все хохотал, хохотал, хохотал. – А бабушку? Ее он помнит?
– Старушкой – да, помнит. Но молодые годы забыл.
Голос у папы был грустный-грустный и усталый. Я выскользнула за дверь и вернулась, пряча кое-что за спиной.
– Та-да! На, держи, а настоящую потом купишь. – Я ждала, что папа скажет «спасибо», но он с упавшим лицом перевел взгляд с Ferrari на список фирм у себя на столе. А там кресты, кресты… – Я не хотела… Не потому что тебя сократили. Я хотела…
– Она замечательная! – перебил папа и прокатил машинку по столу и еще поурчал как мотор. Но без особой радости. Мы оба понимали почему.
– Спасибо, детка, – папа улыбнулся. Машинка круто развернулась возле папки и припарковалась рядом с мышкой.
Папа вернулся к фотографиям. Щелк – танцы сменил пикник под дождем. Пара молодых людей на разостланном пледе, солнца нет и в помине, сияют только их улыбающиеся лица. Сидят рядышком, голова к голове, и дедушка обнимает бабушку за плечи.
– Почему мама его терпеть не может? – спросила я. – Такой симпатичный, по-моему.
Папа смущенно откашлялся:
– Мама может его терпеть.
– Но что произошло, пап? Я не понимаю. Почему нам нельзя с ним видеться?
– Понимаешь, мы однажды…
– Поссорились. Знаю. Тогда еще у нас был День Макдоналдса. Но с чего вся эта каша заварилась?
Папа опять покашлял.
– Не бери в голову, детка.
– Но я хочу знать!
Казалось, папа готов сдаться, но нет.
– Некоторые вещи лучше оставить в прошлом.
– Какие, например?
Знаю, это называется лезть на рожон, но как было удержаться?
– Сейчас не время, Зои.
– К чему все эти тайны? Что тут такого?
– Послушай, нет смысла начинать все с начала, – отрезал папа. – Маме это не понравится.
– А почему не понравится? – Я уже начинала злиться. – Что такого ужасного он сделал?
– Хватит! – взорвался папа. – Право, Зои, надо знать меру.
С досадой хлопнув дверью, я вылетела из кабинета, примчалась к себе и схватила валявшийся на полу телефон. Перечитала в муках сочиненный ответ и, не колеблясь… стерла его! Если мама с папой секретничают, то и я буду. Верно же, Стюарт? Я сердито ткнула пальцем в две буквы.
Да.
Целую,
Зои
Сказочная ул., 1
Бат
3 декабря
Привет, Стюарт!
Скоро Рождество. Ну, почти скоро. У нас в Англии Jingle Bells слышится из каждого магазина уже в ноябре, а 1 декабря в больших и маленьких городах зажигаются рождественские огни. Я трижды обшарила весь интернет, но ничего не нашла про Рождество в камере смертников. Держу пари, стражники не позволят тебе подвесить чулок у себя в камере. Может, в тюрьме и есть елка, да разве ж это праздник – давиться баландой за тюремной решеткой? Вообще-то я уверена, в это время года ты чувствуешь себя еще более обездоленным.
Сандра мне вчера так и сказала. Она опять звонила. У меня сердце оборвалось, когда я увидела ее имя. Не хотела отвечать, честное слово, но тогда она могла позвонить домой и поговорить с мамой. И снова позвать нас к себе. Она, наверное, уже собралась повесить трубку, когда я, наконец, решилась ответить. Я как раз брела из школы под мигающими ангелами. Звучит так, будто посланники Господни подмигивали мне. На самом деле это было бы куда интереснее, чем подслеповатые огоньки над главной дорогой у церкви.
Сандра сказала, что у нее выдался тяжелый день. Наверное, мне следовало предложить зайти к ней, чтобы вместе предаться воспоминаниям об ее умершем сыне, но, Стюарт, я не могла. Я сказала, что должна что-нибудь испечь на кулинарный конкурс. Единственное, что пришло в голову, вероятно, потому, что у меня в руках был бисквит (после домоводства остался).
– Кулинарный конкурс? – переспросила Сандра.
Я вдруг не на шутку перепугалась – что, если мое поведение кажется ей подозрительным?
– Что-нибудь несложное, – затараторила я. – Без глазури. И, наверное, очень сухое.
– Ну, удачи тебе, – не очень уверенно пожелала она. – И навести меня до Рождества, ладно? В это время года все как-то тяжелее переносить. Все мысли о нем. Один, в земле, в то время как остальные… Словом, буду рада тебя видеть.
– Да, и я тоже, – промямлила я, хотя и не собиралась идти к ней. Ни сегодня, ни завтра. Вообще никогда в жизни, даже если буду жить ныне и присно и во веки веков, аминь.
Ты, Стюарт, быть может, считаешь, что я слишком резка. Но, ей-богу, я же ее почти не знаю. Если сосчитать минуты, что мы провели вместе, в общей сложности наберется часа два до того момента, как она, вцепившись в мою руку, беззвучно рыдала возле гроба. А первую нашу с Сандрой встречу вообще можно в расчет не брать, такой она была мимолетной. И про нее, Стюарт, я прямо сейчас и расскажу. Ну и вот… Представь себе: я в школе; смешно сказать, на уроке домоводства; усердно тружусь над буханкой цельнозернового хлеба.
Часть шестая
Поднимаю глаза от весов и вижу: в соседнем классе маячит каштановый затылок Макса. Все внутри у меня перевернулось, замерло и шмякнулось на место, аж в мозгу отдалось. Из головы разом все высыпалось, как соль, которую я, к слову, забыла положить в свой хлеб. Видел бы ты, Стюарт, мою буханку, это была катастрофа – плоская, подгоревшая, годная только на то, чтобы выкинуть ее подальше. Мусорное ведро, как нарочно, оказалось возле кабинета черчения, и Макс, должно быть, почувствовал, что я рядом. И оторвался от своего чертежа, а я как раз ножом соскребала с противня несчастную буханку. И помахала ему рукой. Той, в которой держала нож. И даже улыбнуться не могла, в таком была напряжении. Воображаю, что увидел Макс: я появляюсь в окне, размахиваю ножом с каменной физиономией и через секунду исчезаю…
Лорен отказывалась верить.
– Домой к Максу. Домой к Максу! – восхищенно твердила она. Я слушала с наслаждением. – Ты прямо сегодня вечером пойдешь к нему домой?
– Подумала, почему бы не зайти, – беззаботно сказала я.
– И мама согласилась? – Лорен вытерла руки о фартук, который и без того был весь в муке.
– Ну, не то чтобы согласилась… – и я рассказала, как наврала родителям про географический проект: я, дескать, пойду в библиотеку, готовить доклад о реках. – У них от меня секреты, ну и у меня будут секреты от них. И мне не стыдно!
– Ох, и скользкая это дорожка! – пропела Лорен.
И, знаешь, Стюарт, она была чертовски права, но я лишь пожала плечами с этим… как его… с пренебрежением и сказала:
– От одного маленького вранья большого вреда не будет.
Прозвенел звонок. Я запихнула учебники в сумку и помчалась к велосипедному навесу, где мы договорились встретиться. В голове крутилась одна мысль: что, черт возьми, я делаю? Собираюсь домой к Максу. Домой к Арону! Ей-богу, я чуть не дала задний ход. Поджав хвост. Как какой-нибудь щенок в школьной форме с перепуганной мордой. Представляешь? Но тут объявился Макс, весь из себя прекрасный, и не успела я опомниться, как уже шла за ним к школьным воротам и только надеялась, что все девчонки это видят.
Но не слышат. Потому что разговор между нами еле теплился. И тягомотный такой. Оно и понятно: Макс протрезвел, смелость, которая вела нас сквозь Ночь костров, растаяла без следа, и остались два школьника, робко топтавшихся под нудным дождиком. И никакого салюта.
– Чем ты вчера занимался? – спросила я, когда мы остановились на переходе и ждали «зеленого человечка».
– В футбол играл.
– Какой счет?
– Три – два в нашу пользу.
– Три – два в вашу пользу, – повторила я.
Появился «зеленый человечек».
– Ты чего? – удивился Макс.
А я помахала рукой. Привычка. Всегда так делаю, чтобы рассмешить Дот, здороваюсь с «зеленым человечком» – привет, привет! Будто он живой и у него такая работа на переходе.
– Да комар, понимаешь.
– Зима же.
– Ну, значит, скворец, – пошутила я, но Макс не понял.
Когда мы шли по садовой дорожке к его дому, я старательно обходила крокодилов. Макс отпер дверь. Не было нужды браться за дверную ручку, но я все равно тронула ее пальцами. На естествознании мы только что прошли ДНК, и, оказывается, наше тело оставляет ее (ДНК то есть) всегда и везде, и даже без нашего ведома. Я сжимала в руке холодный металл, гадая, сколько раз Арон проделывал то же самое.
– Ты войдешь или как? – позвал Макс, стаскивая куртку и вешая ее на крючок у входной двери.
Я вошла в холл, разноцветные спиральки Арона остались у меня на ладони. Кожа прям горела.
– Э-э… пить хочешь? Соку, там, апельсинового? – предложил Макс.
Я кивнула, а сама изо всех сил прислушивалась: есть кто в доме или нет. Дом молчал, только на кухне урчали батареи. Мы были одни. И на дороге возле дома было пусто.
– А где твоя мама? – спросила я, хотя думала не о ее машине.
– На работе, – отозвался Макс, наливая на кухне два стакана сока. Кухня крошечная – в углу стол, на подоконнике пара чахлых растений.
– А папа?
– Он с нами не живет.
– А, да, ты говорил. Прости, – это я добавила, потому что Макс помрачнел.
– Да ладно. И вообще плевать я хотел. – Он протянул мне стакан. – Он два года как ушел. Я уж привык.
Я залпом проглотила свой сок. Макс тоже, и мы разом поставили стаканы в раковину. Стаканы звякнули, на улице тявкнула собака.
– Это Моцарт. Дурацкое имя для собаки.
– Надо было назвать его Бахом, – усмехнулась я. Макс не ответил. Тогда я спросила, где у них туалет, хотя мне и не нужно было, к тому же я и так знала – где, еще с той вечеринки.
– Я покажу. – Он повел меня в ванную на втором этаже.
Там, в ванной, Макс смущенно хмыкнул. Я проследила за его взглядом – на стене рядом с толчком, где должен был висеть рулон туалетной бумаги, болталась пустая картонная втулка.
– Э… Я сейчас принесу.
– Не нужно, – отозвалась я. Макс удивленно поднял брови. Он же не догадывался, что я ничего не собираюсь делать на толчке.
– Точно?
– Да. То есть нет. Мне нужен рулон. – Брови Макса полезли еще выше. – Ну, не целый рулон. Один кусочек.
На тот случай, если Макс подслушивает, я коварно разыграла целое представление – спустила воду в унитазе, открыла кран в раковине. В мыльнице лежал обмылок размером с пятидесятипенсовую монетку. Арон, должно быть, мыл им руки. Я наклонилась, понюхала. Легкие наполнились запахом Арона. Я схватила обмылок и сунула в карман. Глупость, конечно. Но, знаешь, Стюарт, люди чего только не вытворяют. Взять хоть ту телепередачу, где они развешивают скрытые камеры в разных общественных местах. Так там одна тетка средних лет, разодетая в пух и прах, заходит в туалет шикарного ресторана, в ритме фокстрота устремляется к сушилке и со словами «О, Джонни!» замирает под ней. Типа она в фильме «Грязные танцы»
17. А однажды мы с мамой приехали в Лондон на мюзикл – как раз незадолго до рождения Дот, – и маме захотелось пройти по той самой «зебре», где дорогу переходили Битлы. На анекдот похоже, да? А было на самом деле, точнее – на обложке альбома.
Туристов там видимо-невидимо. Все щелкают камерами, позируют на переходе, едва успевая увертываться от красных автобусов. Словом, ведут себя как последние дураки. И мама – хочешь верь, хочешь нет – нисколько не лучше. Может, даже хуже. Потребовала, чтоб ее сфотографировали в обнимку с каким-то дядькой из Уокингема
18, вырядившимся в костюм Джона Леннона! Голову даю на отсечение, та тетка из ресторана не преминула бы цапнуть мыло Патрика Суэйзи, а дядька из Уокингема стянул бы мыло Джона Леннона. Что ж такого, что я стащила мыло Арона? По-моему, ничего такого. Ты, Стюарт, тоже наверняка чудил, когда влюбился в Алису. Скажем, забрал со стола пакетик с кетчупом после вашего с ней первого обеда. И потом, когда у тебя дома кончался томатный соус, ты не мог заставить себя открыть этот пакетик, и, может быть, он по сей день лежит у тебя в буфете между горчицей и соевым соусом.
Но часы тикают, время пришпоривает. Представь, будто я пишу это письмо верхом на коне, и буквы вместе с моей рукой скачут вверх-вниз, вверх-вниз. Короче, скажу только, что в комнате у Макса атмосфера накалялась. Его рука уже подбиралась к молнии на моей школьной юбке, и тут я услыхала, как к дому подъехала машина. БАЦ! – в ту же секунду я пришла в себя. Соскочила с кровати, начала торопливо поправлять одежду.
– Куда ты? – простонал Макс.
Я глянула на свой телефон, будто у меня там что-то важное.
– По делам. – Я натянула туфли, пробежала пальцами по волосам.
Открылась и снова закрылась входная дверь.
– Не убегай. Мои привыкли к тому, что я привожу девчонок.
– Мне правда пора. – Я представила лицо Арона, когда он увидит меня со своим братом. Внизу шмякнулась сумка, заработал телик. – Вот прям сейчас…
– Побудь еще капельку. – Он похлопал по кровати рядом с собой, делано передернул плечами. – Мне без тебя холодно…
– Тогда застегни рубашку.
Макс надулся и принялся застегиваться, неспешно, растягивая время. Я топталась посередине комнаты. Ужасно хотелось поскорее смыться, но нельзя было этого показать.
– Кислятина ты, – буркнул он и наконец поднялся. И мы пошли вниз.
– Макс, это ты? – перекрикивая телевизор, крикнул кто-то. Женским голосом. Слава богу… Я вздохнула с облегчением.
– Не, мам. Это грабитель, за твоим добром пришел, – на полном серьезе откликнулся Макс.
– Ха-ха. Очень смешно. Как школа?
– Как обычно. Математика – скучища. Английский – скучища. Естествознание – скучища.
– Спокойнее, не увлекайся, сынок. Арон дома? Я вздрогнула, для маскировки почесала нос.
– Не-а. У Анны, видимо.
Вот, значит, как ее зовут. Я открыла дверь.
– Увидимся, – кивнул он мне.
– Ты не хочешь меня познакомить? Кто там у нас прячется?
– В другой раз, мам.
Вот и все мое первое знакомство с Сандрой.
Если у Макса имелись любопытные соседи, они были жестоко разочарованы, потому что, когда мы прощались в саду, не произошло ровным счетом ничего примечательного – я махнула рукой, Макс махнул в ответ и быстро захлопнул дверь. И вообще, все это оказалось большим пшиком. Если ты, Стюарт, не знаешь, что это такое, представь себе сырую взрывчатку и будешь недалек от истины.
Когда я уходила, на темно-синем небе уже показалась луна. Мне бы хотелось сказать: полная, таинственно мерцающая луна. Чтобы придать значимости. Но ни таинственной, ни даже полной она не была. Словом, ни малейшего намека на то, что должно произойти нечто удивительное. Этим удивительным оказалась старая синяя машинка, ожидавшая сигнала светофора у церкви. Откуда ни возьмись появился голубь на бреющем полете. Пришлось резко пригнуться, иначе он врезался бы мне в голову. Когда я выпрямилась, кто-то посигналил клаксоном. Фары слепили глаза, я не сразу разглядела, а когда разглядела, кровь вскипела адреналином. Арон!
– Эй! Птичья девочка! – окликнул он из машины. – Тусуешься с голубями?
– Подвергаюсь нападению голубей, – поправила я.
– В таком случае я готов тебя подвезти!
По-моему, я даже не ответила, просто бросилась на дорогу, а тут как раз загорелся «зеленый», и водитель фуры возмущенно заорал в открытое окно. Я, извиняясь, взмахнула рукой и рыбкой нырнула в DORIS. Арон дал по газам, и машина, взвизгнув шинами, сорвалась с места. Я даже дверь не успела толком закрыть, не то чтобы сесть по-нормальному. Ручной тормоз маячил где-то рядом с моей физиономией, ремень безопасности связал по рукам и ногам. На повороте я с размаху ткнулась носом в бедро Арона. Мы зашлись от смеха.
– Остановись где-нибудь, – попросила я. Бока ныли, нога, на которой я сидела, затекла. – Я себе все на свете отсидела.
Арон притормозил возле китайского ресторанчика.
– Привет, – сказал он, когда я уселась по-человечески.
– Привет, – ответила я, и невидимая, но очень сухая взрывчатка рванула в темноте между нами.
Арон был в линялых джинсах и растянутом синем джемпере. Светлые волосы практически безупречно торчали у него на макушке, хотя с ними явно ничего особого не делали.
– Так куда же мы направляемся? – спросил Арон.
«Куда-нибудь далеко-далеко», – хотелось мне сказать. В Тимбукту, например. Почему-то это первое пришло в голову. Но я, конечно, попросила подвезти меня на Сказочную улицу, потому что там ждала мама. Арон глянул через плечо и тронулся с места, а в это время китаянка из ресторана повесила на дверь табличку «Открыто». Внутри зажегся свет, засиял зелеными огоньками дракон в витрине и навел меня на мысли о приключениях в дальних странах. Господи, как я хотела – в жизни ничего так сильно не хотела, – всем сердцем желала, чтобы синяя машинка оказалась волшебной и увезла нас в Тимбукту, потому что в то время я считала его мифическим местом, чем-то вроде Нарнии, а не реальным африканским городишкой, измученным нищетой и голодом.
– Стало быть, Сказочная улица, – сказал Арон. Только он, конечно, назвал мой настоящий адрес. Ужасно мне было приятно, что он знает, где мой дом, и не спрашивает, куда ехать.
Папа когда-то читал одну книжку про человеческую способность приспосабливаться. Там говорилось, что мы, люди, удивительные существа, потому как можем привыкнуть к чему угодно. Как это верно, Стюарт. Ты только подумай, люди спят в самолетах и даже не задумываются, какое это чудо – лететь над облаками, высоко в небесах, в какую-нибудь Южную Америку или еще куда; идти в туалет на высоте в несколько тысяч метров над землей, писать над океаном. Вот и со мной, когда мы ехали с Ароном, так было. Поначалу – у-у-ух! – дух захватывало, а несколько минут спустя я освоилась, и у меня возникло наистраннейшее ощущение, что здесь, в этой машине, на этом сиденье, и есть мое настоящее место. Мы легко и быстро катились по длинной улице, и светофоры в нужный момент давали нам зеленый свет, словно дракон из ресторана дохнул изумрудным пламенем и осветил наш путь домой.
Арон взглянул на мою форму.
– Гимназия Бата? Я когда-то там учился. А теперь там мой брат учится.
– Неужели? – откликнулась я с заинтересованным лицом и холодеющими внутренностями. Печень. Селезенка. Сердце. Все заледенело.
– Макс Морган. Знаешь его? – Арон взял вправо, ускорился на свободной полосе, притормозил и повернул налево.
– Макс… – начала было я, но тут сзади взревела сиреной «Скорая помощь». Арон свернул в сторону, ударил по тормозам, и что-то твердое щелкнуло по лобовому стеклу передо мной. Постукивая по стеклу, под зеркалом заднего вида качалась крошечная красная фигурка. Я взяла ее в руку. Мимо пролетела «Скорая» и скрылась за углом.
– Проскочили! – выдохнул Арон.
– А это?..
– Мисс Скарлетт из «Клуэдо»
19, – кивнул Арон. – И кубик оттуда же. В колледже все наши вешают на зеркала такие, знаешь, отстойные пушистые штуковины, а я решил – подвешу настоящий кубик. К тому же «Клуэдо» – это круто.
– Любишь «Клуэдо»?
– А ты?
– Обожаю! – одновременно вырвалось у нас. Мы улыбнулись.
– Куда лучше «Монополии». Ходишь-бродишь кругами… – сказал Арон.