– К чему ты клонишь? – перебила помощника Емельянова.

— Ничего себе, — ответила Марья.

– Аллан считал, что пришельцы проверяют, сумеем ли мы догнать их корабль, то есть тестируют наши технологии. А вдруг одновременно они тестируют и нас самих? Изучают наше общество, наше отношение к жизни, наши эмоции… Они ведь прекрасно понимают, что делают, и ждут, как мы ответим: проглотим или возмутимся?

— В Эрмитаже были?

— Нет еще. А где это?

Слова помощника президента прозвучали более чем разумно. Немного романтично, конечно, но достаточно разумно, чтобы участники совещания погрузились в размышления. Что же касается романтики, то последние несколько дней и Емельянова, и адмирал, и все остальные присутствующие чувствовали себя персонажами фантастического романа, и переживаемые ими ощущения меняли отношение к происходящему.

— Это где картины, сувениры и прочее. А раньше там жили цари.

– Чем мы можем ответить? – вздохнула президент.

— Надо бы взглянуть, — сказала Илона.

– Тем, что у нас есть, – отрезал Марк. – Уверен, пришельцы прекрасно осведомлены о состоянии нашего арсенала и знают, чего от нас ожидать. Даже если мы не сумеем причинить им вред, мы покажем, что не собираемся стоять на коленях.

— Не были в Эрмитаже! — сокрушался Рымарь.

В комнате вновь повисла тишина, а затем Емельянова приняла самое трудное решение в жизни:

Он даже слегка замедлил шаги. Как будто ему претила дружба с такими некультурными женщинами.

– Алексей, готовь план В.

Мы поднялись на второй этаж. Рымарь толкнул дверь, которая была не заперта. Всюду громоздилась посуда. Стены были увешаны фотографиями. На диване лежали яркие конверты от заграничных пластинок. Постель была не убрана.

– Слушаюсь, – кивнул адмирал.

Рымарь зажег свет и быстро навел порядок. Затем он спросил:

А президент повернулась к дознавателю:

— Что за товар?

— Лучше ответь, где твой приятель с деньгами?

– На «Чайковском» действительно находится самый опасный террорист современности?

В ту же минуту раздались шаги и появился Фред Колесников. В руке он нес газету, которую достал из почтового ящика. Вид у него был спокойный и даже равнодушный.

— Терве, — сказал он финкам, — здравствуйте.

– Самый известный, – скрипуче уточнил Козицкий, рассматривая пуговицы на рукаве пиджака.

Затем повернулся к Рымарю:

— Ну и мрачные физиономии! Ты к ним приставал?

– То есть он не опасен? – притворно удивилась Емельянова.

— Я?! — возмутился Рымарь. — Мы говорили о прекрасном! Кстати, они волокут по-русски.

– Есть основания считать, что репутация Краузе сильно… приукрашена, – сообщил дознаватель. – Краузе – преступник, очень умный и чем-то необычайно мотивированный, он однозначно враг общества, но не психопат и не убийца.

— Отлично, — сказал Фред, — добрый вечер, госпожа Ленарт, как поживаете, Илона-барышня?

– Как такое возможно? – не понял Касатонов. – Его ведь называют Мясником!

— Ничего, спасибо.

Козицкий едва заметно дернул плечом, но промолчал.

— Зачем вы скрыли, что говорите по-русски?

– Мы считали, что Краузе проник на «Чайковского» под видом Янга и погиб, – почти одновременно с адмиралом произнес Штерн. – И вы, Козицкий, говорили, что показаниям Суахили можно доверять!

— А кто нас спрашивал?

– Я сомневаюсь, что Кинг был лично знаком с Краузе, а значит, он передал нам то, что ему сказали. Возможно, это была уловка.

— Сначала надо выпить, — заявил Рымарь.

Он достал из шкафа бутылку кубинского рома. Финки с удовольствием выпили. Рымарь снова налил.

– Но Янг входил в число террористов!

Когда гостьи пошли в уборную, Рымарь сказал:

— Все чухонки — на одно лицо.

– Это обстоятельство не делает его Краузе, – равнодушно сказал дознаватель.

— Тем более что они — родные сестры, — пояснил Фред.

– Господа, я спросила о Краузе вовсе не для того, чтобы слушать ваши препирательства. – Голос президента заставил мужчин мгновенно замолчать. – Козицкий, есть вероятность, что Краузе скрывается среди выживших?

— Так я и думал… Кстати, физиономия этой госпожи Ленарт не внушает мне доверия.

– Да.

Фред прикрикнул на Рымаря:

– Каковы его дальнейшие действия?

— А чья физиономия внушает тебе доверие, кроме физиономии следователя?

– Он попытается воспользоваться ситуацией в своих целях, – без колебаний ответил дознаватель, глядя Емельяновой в глаза. – Обязательно воспользуется.

Финки быстро вернулись. Фред дал им чистое полотенце. Они подняли фужеры и улыбнулись — второй раз за целый день.

Хозяйственные сумки они держали на коленях.

– Тогда мне нужна его голова, – твердо произнесла президент. – И чем быстрее, тем лучше.

— Ура, — сказал Рымарь, — за победу над Германией!

Мы выпили и финки тоже. На полу стояла радиола, и Фред включил ее ногой. Черный диск слегка покачивался.

* * *

— Ваш любимый писатель? — надоедал финкам Рымарь.

День получился насыщенным, и, хотя событий пока случилось немного, эмоционально он оказался наполнен до предела: и надеждой, и грустью, и переживаниями, и ожиданиями. Никто не сомневался в том, что их спасут. Все боялись того, что их не спасут. Поведение инопланетян пугало и раздражало. Вид VacoomA придавал сил, однако клипер не приближался, что постепенно стало вселять тревогу. Ничего не происходило, и отсутствие новостей сейчас было плохой новостью. В попытке отвлечь подопечных Линкольн разослал по смартплексам информацию об астероиде, и ребята предсказуемо занялись жарким обсуждением. Фотографии и видео стали хорошей темой, часы полетели галопом, и незаметно подошло время обеда. Наоми привычно позвала Вагнера на помощь, и они отправились в трюм. Только на этот раз – без привычной веселости, поскольку молодая женщина так и не выправила испорченное еще вчера вечером настроение.

Женщины посовещались между собой. Затем Илона сказала:

– Ты ночевал на «правой стороне»? – негромко спросила она, не глядя на Павла.

— Возможно, Каръялайнен.

Рымарь снисходительно улыбнулся, давая понять, что одобряет названную кандидатуру. Однако сам претендует на большее.

– Капитан попросил остаться в лагере на случай, если опять что-нибудь случится, – ровным голосом ответил кадет. – В смысле, кто-нибудь устроит истерику или уборные станут использовать не по назначению.

— Ясно, — сказал он, — а что за товар?

— Носки, — ответила Марья.

– Я видела, как Линкольн забрал Карсона на клипер, – сообщила Наоми.

— И больше ничего?

– Я тоже.

— А чего бы ты хотел?

— Сколько? — поинтересовался Фред.

– А у остальных было приподнятое настроение из-за появления VacoomA.

— Четыреста тридцать два рубля, — отчеканила младшая, Илона.

— Майн гот! — воскликнул Рымарь. — Это же звериный оскал капитализма!

– Согласен.

— Меня интересует — сколько пар? — отстранил его Фред.

— Семьсот двадцать.

– Почему же Линкольн приказал тебе остаться в лагере?

— Креп-найлон? — требовательно вставил Рымарь.

— Синтетика, — ответила Илона, — шестьдесят копеек пара. Всего — четыреста тридцать два рубля…

Тут я должен сделать небольшую математическую выкладку. Креповые носки тогда были в моде. Советская промышленность таких не выпускала. Купить их можно было только на черном рынке. Стоила пара финских носков — шесть рублей. А у финнов их можно было приобрести за шестьдесят копеек. Девятьсот процентов чистого заработка…

– Ты знаешь почему, – мрачно ответил кадет.

Фред вынул бумажник и отсчитал деньги.

— Вот, — сказал он, — еще двадцать рублей. Товар оставьте прямо в сумках.

– Потому что капитану не нравятся наши взаимоотношения?

— Надо выпить, — вставил Рымарь, — за мирное урегулирование Суэцкого кризиса! За присоединение Эльзаса и Лотарингии!

– Да.

Илона переложила, деньги в левую руку. Взяла наполненный до краев стакан.

— Давайте трахнем этих финок, — прошептал Рымарь, — в целях международного единства.

– И ты подчинился, – заметила женщина.

Фред повернулся ко мне:

— Видишь, с кем приходится дело иметь!

– Мы уже это обсуждали, – ответил Павел, которому все меньше и меньше нравился разговор. – В отличие от тебя я, во-первых, не имею права игнорировать приказы Линкольна, во-вторых, полностью от него завишу. Я выбрал свой жизненный путь и не хочу ломать его в самом начале.

Я испытывал чувство беспокойства к страха. Мне хотелось поскорее уйти.

— Ваш любимый художник? — спрашивал Рымарь Илону.

При этом он клал ей руку на спину.

Вагнер уже жалел, что поддался чарам Наоми и… Нет, об этом он не жалел. Упоительную ночь с невероятно красивой и невероятно умелой женщиной кадет вспоминал с восторгом и до сих пор не верил, что сумел оказаться достойным ее страсти. И знал, что их ночь станет одним из самых ярких эпизодов его жизни. Однако нынешнее поведение мисс Амар Павлу не нравилось. Он не собирался ссориться с Линкольном, а вот Наоми, похоже, готова была идти на конфликт.

— Возможно, Мааптере, — говорила Илона, отодвигаясь.

– Я предлагаю снова взять крем-суп из белых грибов – он мне понравился, баранину с овощами и апельсины с орехами на десерт.

Рымарь укоризненно приподнимал брови. Словно его эстетическое чувство было немного задето.

Фред сказал:

– Хорошо, – кивнул кадет и принялся вытаскивать нужные ящики.

— Надо проводить женщин и дать водителю семь рублей. Я бы послал Рымаря, но он зажилит часть денег.

— Я?! — возмутился Рымарь. — С моей кристальной честностью?!.

– Я считаю, что Линкольн нас оскорбил, – тем же тоном продолжила женщина, глядя на Павла. – У меня были планы на сегодняшнюю ночь.



Вагнер промолчал.

Когда я вернулся, повсюду лежали разноцветные целлофановые свертки. Рымарь казался немного сумасшедшим.

— Пиастры, кроны, доллары, — твердил он, — франки, иены…

– Ты что-нибудь ответишь? – поинтересовалась Амар после того, как кадет перетаскал почти весь груз к шлюзу и вернулся за последним ящиком.

Потом вдруг успокоился, достал записную книжку и фломастер. Что-то подсчитал и говорит:

— Ровно семьсот двадцать пар. Финны — честный народ. Вот что значит — слаборазвитое государство…

– Одна ночь ничего не изменит, – пожал плечами Павел. – А на Земле мы быстро позабудем друг друга.

— Помножь на три, — сказал ему Фред.

— Как это — на три?

— Носки уйдут по трешке, если сдать их оптом. Полтора куска с довеском чистого навара.

Они оба знали, что на Земле обязательно расстанутся, но не говорили об этом, ведь до Земли еще нужно было добраться. И тот факт, что Вагнер заговорил о расставании, заставил Наоми разозлиться.

Рымарь быстро уточнил:

– Как получилось, что ты потерял сознание рядом с Диккенс?

— Тысяча семьсот двадцать восемь рублей.

– Она последней оставалась на ногах, и я помогал закончить надпись… – машинально ответил кадет, но через секунду повернулся и удивленно посмотрел на женщину: – Почему ты спрашиваешь?

Безумие уживалось в нем с практицизмом.

– Просто так, – отозвалась Амар.

— Пятьсот с чем-то на брата, — добавил Фред.

— Пятьсот семьдесят шесть, — вновь уточнил Рымарь…

– Ты ничего не делаешь просто так.



Позже мы оказались с Фредом в шашлычной. Клеенка на столе была липкая. Вокруг стоял какой-то жирный туман. Люди проплывали мимо, как рыбы в аквариуме.

– Мне надоело здесь торчать, – отрезала женщина, направляясь к выходу.

Фред выглядел рассеянным и мрачным. Я сказал:

– Наоми!

— В пять минут такие деньги!

– Ты сам сказал, что скоро мы друг друга позабудем, – напомнила Амар, не оборачиваясь. – Давай начнем сейчас.

Надо же было что-то сказать.

И выбежала из трюма.

— Все равно, — ответил Фред, — будешь сорок минут дожидаться, когда тебе принесут чебуреки на маргарине.

А Павел покачал головой и коротко ругнулся, наконец-то сообразив, что Наоми его ревнует.

Тогда я спросил:

* * *

— Зачем я тебе нужен?

Разговор со старым другом не стал откровением и не принес Козицкому ничего нового. Андрей подтвердил предположения дознавателя, но ничего к ним не добавил, не дал новых зацепок…

— Я Рымарю не доверяю. Не потому, что Рымарь может обокрасть клиента. Хотя такое не исключено. И не потому, что Рымарь может зарядить клиенту старые облигации вместо денег. И даже не потому, что он склонен трогать клиента руками. А потому, что Рымарь — дурак. Что губит дурака? Тяга к прекрасному. Рымарь тянется к прекрасному. Вопреки своей исторической обреченности, Рымарь хочет японский транзистор. Рымарь идет в магазин «Березка», протягивает кассиру сорок долларов. Это с его-то рожей! Да он в банальном гастрономе рубль протягивает, и то кассир не сомневается, что рубль украден. А тут — сорок долларов! Нарушение правил валютных операций. Готовая статья… Рано или поздно он сядет.

Или все же дал?

— А я? — спрашиваю.

Дознавателя не оставляла мысль, что во время разговора он упустил нечто необычайно важное, услышал факт, способный повлиять на ход расследования, но не обдумал его как следует, потому что это слово, или факт, или фраза прозвучала настолько обыденно и естественно, что на первый взгляд не требовала размышлений. Тем не менее интуиция подсказывала Козицкому, что накопившаяся усталость – а последние дни он спал по три-четыре часа – привела к тому, что он допустил ошибку и застрял в шаге от разгадки.

— Ты — нет. У тебя будут другие неприятности.

Но что он мог упустить?

Я не стал уточнять — какие.

Разговор с другом дознаватель, разумеется, не записывал, поэтому вновь вернулся к списку пассажиров.

Итак, если Суахили провел на борт только фальшивого Янга, это значит, что остальные явились под своими настоящими именами и с настоящими документами. То есть что весь ближайший круг Краузе состоит из сотрудников Vacoom Inc., а такое совпадение в реальной жизни невозможно. Другой вариант: компанию Краузе составили не ближайшие помощники, а новые, недавно завербованные члены организации. Но это предположение тоже невероятно, поскольку окончательный список отправляющихся на «Армстронг» сотрудников был сформирован всего за две недели до полета и вряд ли Краузе сумел бы за это время превратить незнакомых людей в верных, готовых пойти на смерть помощников.

Прощаясь, Фред сказал:

Глава 3

Вот и получается, что Суахили врет: он провел на борт не одного Янга, а всех. Иначе нельзя. Иначе все распадается.

— В четверг получишь свою долю.

«Суахили Кинг…»

Я уехал домой в каком-то непонятном состоянии. Я испытывал смешанное чувство беспокойства и азарта. Наверное, есть в шальных деньгах какая-то гнусная сила.

Дознаватель вновь раскрыл досье на хакера, чувствуя, что находится в шаге от разгадки, и… и громко выругался, услышав пришедший на смартплекс сигнал.

Наконец они отправились, две наши светлые головы, в Пойнтон, где охваченной волнением Фледе открылось обещанное совершенство. «Теперь вы понимаете мои чувства?» — спросила миссис Герет, когда в великолепном холле, спустя три минуты после прибытия, ее милая спутница почти без чувств упала на стул, тихо охнув и закатив расширившиеся от восторга глаза. Ответ прозвучал весьма убедительно; под впечатлением от этого первого знакомства с домом Фледа совершила в своем сознании гигантский прыжок. Она вполне понимала теперь чувства миссис Герет — прежде она понимала их лишь приблизительно, и подруги кинулись друг другу в объятия, оросив слезами еще более укрепившуюся между ними связь — слезами, которые для младшей из них были естественным и привычным знаком ее самозабвенного преклонения перед совершенной красотой. Ей не впервые случилось расплакаться от безмерного восхищения, зато владелице Пойнтона, бессчетное число раз проводившей гостей по своему дому, впервые довелось стать свидетельницей столь красноречивого выражения чувств. Она сама пришла в радостное возбуждение; у нее на глаза навернулись слезы; она заверила своего юного друга, что теперь словно сызнова увидала свой старый добрый дом и он стал ей стократ дороже. Да, никто прежде до такой глубины не сумел почувствовать, чего она достигла: люди вопиюще невежественны, и все без исключения, даже те, кто почитает себя знатоком, в большей или меньшей степени слепы и глухи к прекрасному. Миссис Герет и правда достигла исключительного результата; и в таком ремесле, как охота за произведениями искусства, их отбор и сопоставление, доведенные до вершин мастерства, и точно есть элемент творчества, самовыражения. Миссис Герет всегда отдавала должное художественному чутью Фледы, и Фледа старалась соответствовать ее мнению. Посторонние заботы и сомнения отлетели от нее; она никогда не была так счастлива, как в ту неделю, когда приобщилась к Пойнтону.

Асе я не рассказал о моем приключении. Мне хотелось ее поразить. Неожиданно превратиться в богатого и размашистого человека.

– Почему именно сейчас?

Между тем дела с ней шли все хуже. Я без конца задавал ей вопросы. Даже когда я поносил ее знакомых, то употреблял вопросительную форму:

Хотел сбросить вызов, но увидел, что на разговоре настаивает Андрей – цвет вызова красный, в центре восклицательный знак, – и нажал кнопку ответа:

– Да?

Бродя по изысканным покоям, где безраздельно царила общая гармония, замирая у открытых дверей, откуда неизменно открывалась перспектива, долгая и умиротворяющая, она обнаружила бы (если б еще раньше не поняла этого), что Пойнтон — летопись жизни. Она писалась мощным выразительным слогом цвета и формы, языками дальних стран, руками редкостных мастеров. Тут было всё. Франция и Италия разных эпох, обретших здесь блаженный покой. Англия была снаружи, за стеклами старинных окон; широкий фон — вот чем была здесь Англия. Пока сама миссис Герет на невысоких террасах, наперекор садовникам доводила до совершенства природу, Фледа могла сколько ей вздумается восхищенно проводить пальчиком по бронзам, помнившим, возможно, прикосновение рук самого Людовика XV, сидеть на венецианском бархате, прежде любовно проведя по нему ладонью, замирать над витринами с эмалями и фланировать взад-вперед вдоль застекленных шкафов. Картин было немного — дерево и текстиль сами складывались в картину, и во всем просторном, отделанном панелями доме не было ни дюйма обоев, ни дюйма, заклеенного бумагой. Но более всего Фледу поразила великолепная гордыня вкуса ее старшего друга, высочайшей пробы высокомерие, чувство стиля, которое, хоть и не лишено было насмешки и юмора, ни в чем не соглашалось ни на уступки, ни на поблажки. Она прониклась, как и предвещала миссис Герет, таким благоговением и сочувствием, какие прежде ей были неведомы; угроза грядущей капитуляции доставляла ей неведомую прежде муку. От всего этого отказаться, всему этому сказать «прости навек» — такая мысль невыносимо жгла ей грудь. Она могла вообразить, как сама пыталась бы удержать все это при себе, пусть даже поступаясь достоинством. Достоинство в том, чтобы суметь создать такое совершенство; и если речь идет о необходимости его отстаивать — то хоть зубами! Да ведь и ей самой, уже слившейся с Пойнтоном всем своим существом, предстояло от него отказаться; она прекрасно понимала, что в случае дальнейшего пребывания здесь миссис Герет перед ней, Фледой, открывалось бы вполне определенное будущее — простирающееся в даль безмятежных лет, а в случае смены владельцев у нее впереди, по той же самой логике, только громадное тревожное нечто, вечная буря в стоячей воде. Такие чувства владели бедной девушкой, наделенной столь великой восприимчивостью и столь малыми возможностями для сравнения. Музеи кое-чему научили ее, но ее главным учителем была собственная натура.

— Не кажется ли тебе, что Арик Шульман просто глуп?..

– Ты был прав.

– Я слышу эту фразу постоянно, – буркнул Козицкий. – В чем конкретно?

Я хотел скомпрометировать Шульмана в Асиных глазах, достигая, естественно, противоположной цели.

– В своих сомнениях.

Если Оуэн сразу не поехал с ними и позже к ним не присоединился, то объяснялось это просто тем, что ему по-прежнему было в Лондоне «забавно»; хотя, учитывая его ограниченный вокабуляр, нельзя с уверенностью сказать, не сводилось ли забавное времяпрепровождение в Лондоне к общению с забавницей Моной Бригсток. Было в его поведении еще кое-что нуждавшееся в объяснении, поскольку мотив такого поведения не был очевиден. Если он влюблен, тогда в чем дело? И в чем тем более дело, если он не влюблен? Недоумение наконец разъяснилось: об этом Фледа догадалась, услышав, как в одно прекрасное утро за завтраком, едва распечатав письмо, вскрикнула миссис Герет. От огорчения голос ее срывался и звенел: «Ну вот, он везет ее сюда — желает показать ей дом!» Они, две наши приятельницы, бросились друг к другу и так, голова к голове, очень скоро сообразили, что единственная причина, обескураживающая причина, почему ничего покуда не происходило, заключалась в том, что у Моны не было уверенности — или уверенности не было у Оуэна, — придется ли Пойнтон по сердцу Моне Бригсток. Мона ехала, дабы составить свое суждение, и как же это было похоже на беднягу Оуэна с его неповоротливой порядочностью — не принуждать Мону к ответу, пока она не одобрит того, что он намерен ей предложить! Предугадать такую щепетильность, естественно, было за гранью человеческих возможностей. Если бы только можно было наивно надеяться, стенала миссис Герет, что ожидания злосчастной девицы будут развеяны в пух и прах! С неопровержимой логикой, с умилительной искренностью она доказывала, что чем привлекательнее будет Пойнтон выглядеть, чем последовательнее отображать те принципы, на которых он зиждется, тем менее скажет сознанию, столь примитивному. Каким образом сумеет порождение Бригстоков уразуметь, что тут к чему? Каким, право, образом сумеет порождение Бригстоков не возненавидеть все это? Элементарная логика говорит, что иначе и быть не может. И миссис Герет, сдергивая полотняные чехлы, страстно убеждала себя в том, что Мона вполне может быть ввергнута в смущение и растерянность, не проявит должного восхищения и тем самым охладит пыл своего дружка — надежда, которая Фледе тотчас показалась абсурдной и которая вполне обнажала странную, почти маниакальную склонность несчастной леди везде и всюду видеть прежде всего «вещи», всякое поведение толковать в свете некоего мнимого отношения к ним. Спору нет, «вещи» — квинтэссенция мира; только для миссис Герет квинтэссенцией мира была французская мебель и китайский фарфор. Она могла с большой натяжкой допустить, что у людей всего этого может не быть, но она решительно не способна была представить себе, что им этого и не надо и от отсутствия этого они ничуть не страдают.

Скажу, забегая вперед, что осенью мы расстались. Ведь человек, который беспрерывно спрашивает, должен рано или поздно научиться отвечать…

– Спасибо.

В четверг позвонил Фред:

– Поговорив с тобой, я решил еще раз проверить Суахили, – рассказал Андрей. – Я попросил не только наших, но и ребят из АНБ жестко пообщаться с осведомителями среди хакеров, и все они в один голос говорят, что Кинг хороший специалист, иногда – отличный, но далеко не гений. Среди киберпреступников действительно ходил слух, что Кинг взломал Vacoom Inc., но никто в эту историю не поверил. И все хакеры уверены, что Суахили не смог бы взломать Vacoom Inc., а если бы взломал – обязательно наследил.

— Катастрофа!

Молодая пара должна была прибыть в сопровождении миссис Бригсток, и, предвидя, под сколь придирчивым наблюдением мать и дочь Бригсток здесь окажутся, Фледа еще до их появления прониклась к ним чуть насмешливой дипломатичной жалостью. Теперь у Фледы появилась новая забота: некто, кого ей не хотелось бы видеть униженным, пусть даже косвенно — в лице молодой девицы, которая, как и он сам, никогда не сумеет распознать в ком бы то ни было деликатность чувств. И поэтому, когда молодая особа явилась в Пойнтон, Фледа всячески старалась, насколько позволяло ей собственное стремление держаться в тени, самолично сопровождать ее повсюду, показывать дом и маскировать ее невежество. Оуэн заранее уведомил мать, что они с Моной прибудут к обеду и на ужин не останутся, чтобы попасть на обратный поезд; однако миссис Герет, верная своим великосветским правилам, предложила и получила от гостей согласие отужинать и переночевать в Пойнтоне. Ее молодой приятельнице оставалось только гадать, какие возможные нежелательные последствия вынуждали ее заведомо приносить столь обильные жертвы проформе. Фледа пришла в ужас после первого же часа от безрассудной наивности, с какой Мона приняла высокую ответственность осмотра дома и коллекции, и от ее, называя вещи своими именами, чудовищного легкомыслия, с каким она — ни дать ни взять скучающий турист посреди роскошного пейзажа — лениво исполняла эту обязанность. Фледа каждым своим нервом чувствовала, как подобная манера гостьи отзывается на нервах ее старшего друга, и оттого в ней возникло инстинктивное желание увлечь девицу прочь, шепнуть ей спасительное предостережение, дать под видом шутки дельный совет. Мона, однако же, встречала выразительные взгляды глазами, которые вполне можно было принять за голубые бусины — собственно, других глаз у нее и не было, — глазами, в которые, и Фледа находила это поистине странным, Оуэн Герет погружался, дабы обрести свою судьбу, а его мать — подтверждение, что Пойнтон произвел-таки должное впечатление. Мона не обронила ни единой реплики, способной раздуть огонь хозяйской гордости; и, уж во всяком случае, ее впечатление от увиденного ничего общего не имело с теми чувствами, которые, вторя красоте Пойнтона, музыкой отзывались в душе Фледы Ветч и стали причиной ее безудержных слез. Мона сидела словно воды в рот набрав, с таким видом, как будто это самое естественное, что может быть, негодовала впоследствии миссис Герет, как будто она едет в вагоне по железнодорожному туннелю! Миссис Герет после часа такого общения, улучив минутку, шепнула Фледе, что дело тут ясное — девица дико невежественна; но Фледа вынесла свое, более проницательное наблюдение, уловив, что невежество Моны было не таким уж бездеятельным.

— Что такое?

– Ага… – протянул Козицкий, понимая, куда клонит старый приятель.

Я подумал, что арестовали Рымаря.

– Служба безопасности Vacoom Inc. подтвердила, что корпорацию взломали, – продолжил Андрей. – Но преступление было совершено с ювелирной точностью, работал не хороший или отличный хакер, а гений, и несмотря на то, что какие-то следы мы обнаружили, до сих пор никто не может толком сказать, какие именно изменения внес преступник.

— Хуже, — сказал Фред, — зайди в ближайший галантерейный магазин.

Мона была не настолько глупа, чтобы не догадываться, что от нее чего-то, хоть ей самой неведомо чего именно, ждут и что этого чего-то она предоставить не может; и единственная линия поведения, которую подсказывал ей разум в свете всех этих ожиданий, состояла в том, чтобы покрепче упереться своей немаленькой ножкой и что есть силы тянуть в другую сторону. Миссис Герет желала, чтобы она до чего-то возвысилась — не важно где и как, — и приготовилась возненавидеть ее, если этого не случится; ну что ж, а она не умела, да и не желала возвышаться; она уже была на высоте, которая ее более чем устраивала. Малейшая неприятность для нее — девицы, воспринимающей себя вполне серьезно, — была чревата тем, что пришлось бы пенять на себя; и потому, вняв смутному инстинкту, внушавшему ей, что она больше выгадает, ежели не станет чересчур распинаться, и помноженному на уверенность, что Оуэн, а значит, и Пойнтон и так у нее в руках, — она считала себя вправе испытывать двойное удовольствие: от собственной честности и от неуязвимости своего положения. Что, если не честность, вызвало в ней враждебно-отстраненное отношение к Пойнтону, учитывая, что этот самый Пойнтон ей навязывали как предмет, достойный безудержных славословий? В подобных предметах для Моны Бригсток было что-то почти неприличное. И дом стал для нее чем-то отталкивающим как раз из-за своей хваленой репутации. Она была из тех, кто, ощутив давление на определенную точку, неизбежно устремляется в ошибочном направлении, вместо того чтобы, в оправдание надежд тех, от кого такое давление исходит, устремиться в нужном. Зато ее матушка с лихвой все компенсировала и разливалась соловьем, обо всем отзывалась «Бесподобно!» и была откровенно счастлива, что Оуэн надежно застрял в бесподобно цепких коготках ее дочери; но и она не угодила миссис Герет, избрав для своего восхищения универсальную формулу, согласно которой всякая вещь, попадавшаяся ей на глаза, оказывалась «в стиле» чего-то еще. Этим ей хотелось продемонстрировать, сколько она всего повидала, но удалось продемонстрировать только, что она не увидела ничего; все, что было в Пойнтоне, было в стиле Пойнтона, тогда как бедняжка миссис Бригсток, которая хотя бы старалась «возвыситься» и даже принесла с собой трофей, добытый в поездке, — купленный на станции «дамский журнал», совершеннейший кошмар с образцами салфеточек для кресел, притом новинка, первый номер, и на ее вкус очень дельный, так что она любезно предложила оставить его хозяйке для изучения, — бедняжка миссис Бригсток была в стиле немолодой пошлой обывательницы, которая носит серебряные украшения и пытается элементарную алчность выдать за умение ценить красоту.

– Гений… – тихим эхом повторил дознаватель.

— Зачем?

– Да.

— Все магазины завалены креповыми носками. Причем, советскими креповыми носками. Восемьдесят копеек — пара. Качество не хуже, чем у финских. Такое же-синтетическое дерьмо…

Пришел еще один вызов, его Козицкий принял на компьютер и увидел, что Андрей поставлен в копию, то есть будет слышать разговор.

— Что же делать?

К исходу дня Фледе Ветч стало ясно, что, каковое суждение ни вынесла бы Мона, этот день все решил; независимо от того, почувствовала она или нет исходящее от Пойнтона обаяние, она наверняка почувствовала уготованное ей противостояние: очень скоро Оуэн Герет доставит своей матери пренеприятное известие. Тем не менее когда старшая из приятельниц перед отходом ко сну, уже облаченная в ночную сорочку и все еще охваченная горячечным возбуждением, приблизилась к двери в комнату младшей и крикнула: «Ей здесь все противно — но что она предпримет?» — Фледа притворилась, будто не знает, что и думать, и, подыграв приятельнице, неискренне согласилась с предположением, что они выиграли по меньшей мере какое-то время. Будущее ее было темно, но во мгле мерцала шелковая нить, за которую она могла ухватиться: она никогда не выдаст Оуэна. Он, правда, сам себя может выдать — и даже почти наверное выдаст; но это его личное дело, к тому же его промахи, его неискушенность только добавляли ему привлекательности в ее глазах. Она будет покрывать его, оберегать его, и, по-прежнему считая ее всего лишь полезным человеком в доме, Оуэн никогда не догадается о ее помыслах, точно так же, как его прозорливая мать, по-прежнему считая ее достаточно умной для всего на свете, никогда в них не проникнет. С этого часа ее откровенность в отношениях с миссис Герет дала трещину: ее достойная восхищения подруга отныне знала, как и раньше, все о ее поступках — однако о главном, подспудном их мотиве ей отныне знать было не дано.

– Не отключайся.

— Да ничего. А что тут можно сделать? Кто мог ждать такой подлянки от социалистической экономики?!. Кому я теперь отдам финские носки? Да их по рублю не возьмут! Знаю я нашу блядскую промышленность! Сначала она двадцать лет кочумает, а потом вдруг — раз! И все магазины забиты какой-нибудь одной хреновиной. Если уж зарядили поточную линию, то все. Будут теперь штамповать эти креповые носки — миллион пар в секунду…

– Хорошо.

Носки мы в результате поделили. Каждый из нас взял двести сорок пар. Двести сорок пар одинаковых креповых носков безобразной гороховой расцветки. Единственное утешение — клеймо «Мейд ин Финланд».

Дознаватель повернулся к монитору, на котором мялся широкоплечий мужчина в форме, и мрачно осведомился:

После этого было многое. Операция с плащами «болонья». Перепродажа шести немецких стереоустановок. Драка в гостинице «Космос» из-за ящика американских сигарет. Бегство от милицейского наряда с грузом японского фотооборудования. И многое другое.

Из окна своей комнаты — на следующее утро, перед завтраком — Фледа увидела в саду Оуэна с Моной, шествовавшей с ним бок о бок под летним зонтиком, но не удостаивавшей, кажется, ни единым взглядом великолепную цветочную мозаику, размещенную тут для всеобщего обозрения рукой миссис Герет. Мона то и дело опускала глаза долу — полюбоваться на блеск своих не уступавших размером мужским лаковых туфель, которые она при каждом шаге слегка выбрасывала вперед — ну и походка! — чтобы решить наконец, довольна она ими или нет. Когда Фледа спустилась, миссис Герет уже была в комнате для завтрака, и тут же с террасы через застекленную дверь вошел Оуэн, один, и сердечно расцеловался с матушкой. Фледе тотчас пришло в голову, что она здесь лишняя — разве не для того влетел он сюда на гребне радостной волны, чтобы объявить, пока обе леди Бригсток еще не откланялись, что Мона наконец выжала из себя сладостное слово, о котором он столько мечтал? Он пожал Фледе руку, как всегда энергично и дружески, но она исхитрилась не посмотреть ему в лицо: в его лице ей нравилось отнюдь не отражение блестящих носков Мониных огромных туфель. Она вполне готова сносить саму девицу, но не в силах стерпеть мнение о ней Оуэна. Ей почти удалось выскользнуть в сад, но в последний миг ее внезапно перехватила миссис Герет, порывисто притянув к себе, словно для нежного утреннего приветствия, и затем, все еще не отпуская, с бравадой, даруемой хорошим ночным отдыхом, вдруг сказала:

– Плохие новости?

Я расплатился с долгами. Купил себе приличную одежду. Перешел на другой факультет. Познакомился с девушкой, на которой впоследствии женился. Уехал на месяц в Прибалтику, когда арестовали Рымаря и Фреда. Начал делать робкие литературные попытки. Стал отцом. Добился конфронтации с властями. Потерял работу. Месяц просидел в Каляевской тюрьме.

– Тридцать минут назад умер Суахили Кинг.

— Так что же, сынок, что думает твоя юная леди о нашем скромном жилище?

Андрей громко выругался. Блеклый очень хотел последовать примеру старого друга, но сдержался и бесстрастно осведомился:

И лишь одно было неизменным. Двадцать лет я щеголял в гороховых носках. Я дарил их всем своим знакомым. Хранил в них елочные игрушки. Вытирал ими пыль. Затыкал носками щели в оконных рамах. И все же количество этой дряни почти не уменьшалось.

— Она думает, что у нас совсем недурно!

– Убит?

Так я и уехал, бросив в пустой квартире груду финских креповых носков. Лишь три пары сунул в чемодан.

– Умер.

Они напомнили мне криминальную юность, первую любовь и старых друзей. Фред, отсидев два года, разбился на мотоцикле «Чезет». Рымарь отсидел год и служит диспетчером на мясокомбинате. Ася благополучно эмигрировала и преподает лексикологию в Стэнфорде. Что весьма странно характеризует американскую науку.

– Как?

Фледа тотчас догадалась по его тону, что он вошел не затем, чтобы объявить то, к чему она приготовилась; в его тоне было даже нечто подтверждающее скорее уверенность миссис Герет во временном избавлении от опасности. Более того, она не сомневалась в том, что прозвучавшее из его уст красноречивое подтверждение вкуса Моны являло собой точное воспроизведение тех слов, в каковых она сама свой вкус запечатлела; Фледа явственно слышала, словно разговор происходил при ней, очаровательный диалог молодой пары: «Забавный склад всякой всячины, как вам кажется?» — «Да, совсем недурно!» — снисходительно отзывается Мона; после чего они, вероятно, хлопнув друг друга по плечу, снова мчатся взапуски вверх или вниз по какому-нибудь зеленому склону. Фледа знала, что миссис Герет еще не вымолвила ни единого слова, которое показало бы ее сыну, как она боится; невозможно было, чувствуя на себе ее руку, не ощутить, что она вся пульсирует, словно перед решительным наступлением. Ответ Оуэна был вовсе не таков, чтобы дать толчок обсуждению художественной восприимчивости Моны; тем не менее миссис Герет после краткой паузы задала следующий вопрос — самым невинным тоном, в котором Фледа сразу распознала холодное лицемерие:

– У Суахили случился приступ лихорадки Симмонса, – рассказал широкоплечий. – Это генетическое расстройство, которое поражает…

– Я знаю, – обрезал доклад Козицкий и тут же переспросил: – Кинг страдал лихорадкой Симмонса? Вы уверены?

— Она испытывает хоть что-нибудь к прелестным старинным вещам? — Взгляд ее был чист, как утренняя заря.

– Да.

— Ну конечно, ей вообще нравится все прелестное. — И Оуэн, органически не переносивший вопросов — давать ответы было для него почти так же ненавистно, как для крупного пса «выделывать трюки», — добродушно улыбнулся Фледе: уж она-то понимает, что он имеет в виду, даже если его собственной матушке это невдомек. Фледа, впрочем, понимала главным образом то, что миссис Герет с каким-то странным, полубезумным смешком притиснула ее к себе так, что она чуть не вскрикнула.

Номенклатурные полуботинки

– Она неизлечима.

Я должен начать с откровенного признания. Ботинки эти я практически украл…

– Неизлечима, – подтвердил широкоплечий.

Двести лет назад историк Карамзин побывал во Франции. Русские эмигранты спросили его:

— Думается, я без малейшего сожаления отдала бы все человеку, на которого я могу положиться, которого могу уважать. — Фледа расслышала, как дрогнул ее голос от усилия не обнаружить ничего, кроме того, что она желала обнаружить, и почувствовала глубокую искренность скрытого смысла ее слов, толковать которые следовало в том духе, что самое подлинное благочестие для нее — стать на колени перед собственными высокими принципами. — Лучшие из вещей в этом доме, как тебе хорошо известно, это те, которые нам с твоим отцом вместе удалось собрать, те, которые дались нам нелегким трудом, годами ожиданий и лишений. Да, — вскричала миссис Герет, подхваченная вольным потоком фантазии, — в этом доме есть вещи, ради которых мы едва не обрекли себя на голодную смерть! Они были наша религия, наша жизнь, мы сами! И теперь они — это только я… нет, не только я, еще немного вы, хвала Господу, моя милая! — продолжала она, внезапно наградив Фледу поцелуем, с очевидным намерением возвести ее в подобающий ранг. — Среди этих вещей нет ни одной, которую я бы не знала и не любила, — да, точно так же перебираешь и лелеешь в памяти счастливейшие моменты жизни. С завязанными глазами, в кромешной тьме, дайте мне провести по ним пальцем, и я тотчас отличу одну от другой. Для меня это живые существа; они знают меня, отзываются на прикосновение моей руки. Но я отдала бы их все, как это ни странно, раз уж так или иначе придется, в другие любящие руки, другой преданной душе. Для них еще есть надежда увидеть заботу, в которой они нуждаются, встретить понимание, которое выявляет их красоту. Чем препоручать их особе невежественной и вульгарной, я, право, лучше собственными руками их уничтожу! Неужели вы мне не верите, Фледа, неужели вы сами не сделали бы то же? — воззвала она к своей юной приятельнице, сверкая глазами. — Я не в силах помыслить, что здесь станет хозяйничать подобная особа — не в силах! Мне неведомо, на что она способна; наверняка учинит какое-нибудь непотребство, да хотя бы натащит в дом кучу собственных вещичек и прочих ужасов. В мире полным-полно дешевой мишуры, а в наш кошмарный век тем паче, на каждом шагу нам их пихают. Теперь станут пихать в мой дом, засорять ими мои сокровища — мои, мои и больше ничьи! Кто спасет их ради меня — я спрашиваю вас, кто? — И она снова повернулась к Фледе с желчной, вымученной улыбкой. Ее выразительное, с породистым носом, одухотворенное лицо могло бы быть лицом Дон-Кихота, вступившего в бой с ветряной мельницей. Вовлеченная в вихрь этой пылкой тирады, бедная Фледа, оробевшая, смущенная, попыталась было смешком опровергнуть всякие намеки по своему адресу — только чтобы почувствовать, как ее с новой страстью сжали в тиски и, как ей показалось, швырнули прямо в красиво очерченный удивленно открытый рот (ах, какие зубы!) бедного Оуэна, чей неповоротливый мозг от изумления вовсе заклинило. — Вы — вы, конечно, спасли бы их — и только вы, одна в целом свете, потому что вы знаете, чувствуете, как я сама, прекрасное, истинное, чистое! — Непоколебимая суровость нравственного закона и та не могла быть выражена тоном более патетическим, нежели эта ода юной особе, которая не обладала только одной из усердно проповедуемых миссис Герет добродетелей. — Вы были бы мне достойной заменой, вы пеклись бы о них как подобает, с вами Пойнтон оставался бы Пойнтоном, — строго, как приговор, возвестила она, — и, зная, что здесь вы, — да, вы, — я, кажется, могла бы наконец обрести покой и сойти в могилу! — Она упала Фледе на грудь и, прежде чем Фледа, сгорая от стыда, сумела ее от себя оторвать, залилась горючими слезами, которые невозможно было объяснить, но, вероятно, можно было понять.

— Что, в двух словах, происходит на родине?

– Я не спрашивал! – и неожиданное, совершенно невозможное для дознавателя восклицание показало Андрею, что его старый приятель находится на грани срыва. Через секунду Козицкий взял себя в руки и следующий вопрос задал привычным равнодушным тоном: – На какой стадии находилась болезнь?

Карамзину и двух слов не понадобилось.

Глава 4

— Воруют, — ответил Карамзин…

– Врачи сказали – на третьей, – доложил охранник. – Суахили оставалось жить не больше полугода, но если приступы не купировать, они могут стать причиной преждевременной смерти. Наши ребята не знали о болезни и не успели оказать помощь.

– Понятно.

Неделю спустя Оуэн Герет приехал известить матушку о том, что у них с Моной Бригсток все решено; но Фледе это известие не принесло радости, особенно когда она представила себе, каково должно быть его изумление оттого, что она все еще пребывает под крышей их дома. После той ужасной утренней сцены ее положение сделалось нестерпимо ложным: за первой сценой, едва Фледа, проводив гостей, осталась наедине со своей экстравагантной приятельницей, последовала еще одна, учиненная на сей раз уже самой Фледой. Она объявила миссис Герет, что немедленно покидает дом: дальнейшее пребывание стало совершенно невозможным после того, как ее — тут же, при ней — неприкрыто предложили Оуэну в качестве желательной для матери претендентки на руку сына. Иначе он не мог расценить весь этот неприличный спектакль, в котором ей отвели неблаговидную роль торжествующей соперницы. Но тогда, после первой, утренней, сцены, не чая поскорей покинуть комнату, Фледа выбежала в сад в полнейшем смятении и столкнулась там с Моной. Совершив бесцельный круг по саду, девушки мало-помалу разговорились, сперва как бы нехотя и натянуто, из-за плохо скрываемого Моной подозрения, что Фледу выслали за ней шпионить, поскольку миссис Герет постоянно шпионит за ней, пытаясь выведать ее сокровенные мысли и мнения. Фледе хватило дальновидности, чтобы внушить Моне, будто она, Фледа, почитает эти ее мысли и мнения заповедной и чуть ли не страшной тайной; результат превзошел все ожидания — уже через пять минут юная леди из Уотербата ни с того ни с сего вдруг высказала свою чудную фантазию: «Почему здесь до сих пор нет зимнего сада? Если только у меня будет свой дом, непременно устрою зимний сад!» Фледа, внутренне содрогаясь, мысленно увидела перед собой воплощение ее мечты — кругом стекло и трубы и стальные опоры, а внутри неопрятные растения и плетеные банкетки; уродливый сверкающий нарост на прекрасном челе Пойнтона. Она тотчас припомнила оранжерею в Уотербате, где тогда промерзла до костей в обществе чучела какаду, укрепленного на ветке тропического дерева, и недействующего фонтана из ракушек, облепивших какую-то застывшую массу. Она поинтересовалась у Моны, имеет ли она в виду создать нечто наподобие их уотербатской оранжереи, на что Мона ответила: «Нет, что вы, у меня все будет шикарнее, в Уотербате зимний сад так и не построили». Только Фледа успела подумать, уж не хочет ли она этим сказать, что таковое упущение — единственное, чего не хватает Уотербату для полного великолепия, как Мона добавила: «Зато у нас есть бильярдная — что есть, то есть!» В Пойнтоне бильярдной не было, но будет, вне всяких сомнений, вся увешанная карикатурными портретами знаменитостей, вырезанными из «светской хроники» и вставленными в готовые рамки из «универсального магазина».

– Мы проведем вскрытие…

– Да, действуйте по протоколу, – махнул рукой Козицкий, отключая широкоплечего от разговора с Андреем.

Когда девушки вернулись в дом к завтраку, Фледа тотчас увидала, что у Оуэна с матерью состоялось дополнительное, и весьма бурное, выяснение отношений; и она побледнела, пытаясь отгадать, до какой крайности, используя Фледу в своих интересах так, как подсказывал ей случай, дошла миссис Герет. Уж не принялась ли она в еще более определенных выражениях навязывать Оуэну свою фаворитку после того, как та, не владея собой, поспешно ретировалась? С миссис Герет сталось бы сказать ему без обиняков: «Согласишься взять в жены ее — я съеду отсюда без единого звука. Но если ты возьмешь в жены другую — любую, в ком я не уверена, как в ней, — да поможет мне Бог, я буду стоять насмерть!» Завтрак в то утро в Пойнтоне проходил в небывалом молчании, несмотря на восторженные возгласы миссис Бригсток, раздававшиеся всякий раз, когда она переворачивала тарелку (чтобы посмотреть на клеймо) или с видом знатока, но все же внушая кое-кому этим беспокойство, постукивала своими крупными костяшками по фарфору. Кому-то нужно было на ее возгласы откликаться, и эта обязанность по молчаливому уговору досталась Фледе, которая, с притворной готовностью давая необходимые пояснения, сама терзалась мыслью, что Оуэн думает о ней — до какой бестактности нужно дойти, чтобы после того, как ее беспардонно вешали ему на шею, демонстрировать свой хваленый художественный вкус в подтверждение высокого мнения о ней его матушки! Но уж теперь-то, во всяком случае, судьба решена: покинув дом, Оуэн первым делом поведает Моне о несусветном поведении своей матери, и если до сих пор требовалось еще что-то, чтобы Мона наконец, выражаясь его языком, «клюнула», то лучшего козыря нечего было и желать. Миссис Герет сама обо всем позаботилась — позаботилась еще и тем, как она напоследок, уже стоя на пороге, сказала младшей из откланивающихся гостей с иронией, ядовитое жало которой спрятано было только в смысле, но никак не в тоне: «Мы ведь с вами по-настоящему так и не поговорили, не странно ли? Вам, верно, кажется, что я вами пренебрегла, и вы даже можете затаить на меня обиду. Не стоит, уверяю вас, всему виной простая случайность, а если вам желательно что-то узнать, я к вашим услугам. Так что если бы вы вдруг снова к нам пожаловали (только этого не случится, нет, не случится — сердцем чувствую), я предоставила бы вам сколько угодно мучить меня расспросами. Откровенно говоря, я бы сама первая настаивала на том, чтобы просветить вас по части некоторых вещей; я просто не позволила бы вам и дальше оставаться в неведении. Да-да, вы меня вывели бы на чистую воду, а я вас, не сомневайтесь, милочка! Нам пришлось бы присмотреться друг к другу внимательнее, и вы увидели бы меня такой, какая я на самом деле. Я ведь далеко не такое рассеянное, мечтательное, покладистое создание, каким, полагаю, вы меня вообразили. Впрочем, коли вы сюда не пожалуете, значит, не пожалуете; n\'en parlons plus.[2] Здесь и правда всё устроено по-дурацки — после того, к чему вы привыкли. Что ж, все живут как умеют, верно? И ради Бога, пусть ваша матушка не оставляет здесь свою драгоценную книжицу, женский журнал, с образцами — как бишь это называется? — покрышек от грязи. Ловите!»

Все сошлось. Вот сейчас все сошлось по-настоящему, окончательно: в гигантский пазл вставлена последняя деталь, но Козицкий понял, что опоздал. Потому что не обратил внимания на обыденное замечание Андрея о том, что в команде террористов есть высококлассный хакер. «Личный хакер Краузе» – прозвучало тогда, но обыденную фразу никто не услышал, ведь в современном мире киберпреступники обязательно есть в любом криминальном сообществе. Но если у Краузе есть высококлассный хакер, зачем понадобился Суахили?

– Они договорились, – произнес дознаватель, глядя старому другу в глаза. – Краузе знал, что Кинг смертельно болен, и предложил ему стать легендой: сделать вид, что это он взломал Vacoom Inc. Они объяснили Кингу, что нужно будет говорить, а главное – когда.

Действительно, воруют. И с каждым годом все размашистей.

Миссис Герет, стоя на ступеньке, швырнула журнал в воздух даже выше, чем требовалось, — швырнула в сторону экипажа, в который как раз собирались погрузиться отъезжающие. Мона машинально, повинуясь привычке, выработанной в ней спортивными упражнениями, метнулась наперехват, слегка подпрыгнув и выставив длинную руку, и на лету поймала пущенный снаряд — с такой же легкостью, с какой она отбила бы ракеткой теннисный мяч. «Браво!» — крикнул Оуэн, так искренне радуясь за нее, что многозначительные речи его матушки остались практически без внимания. И под аккомпанемент гомерического хохота, как позже выразилась миссис Герет, экипаж покатил прочь; но смех еще не успел стихнуть, как Фледа Ветч, с побелевшим, страшным лицом, обрушилась на владелицу Пойнтона с негодующим: «Как вы могли? Боже правый, как вы могли?!» Полнейшее непонимание, написанное на лице старшей леди, было не иначе как признаком спокойной совести, и, пока ее не просветили, ей даже в голову не могло прийти, что, собственно, имеет в виду Фледа, говоря о надругательстве над чувствами и приличиями: из всего этого наша юная леди вынесла горькое, даже пугающее впечатление, что та роль, которая ей предназначена в этом доме, сводится всего-навсего к роли, так сказать, полезного элемента в общей комбинации. Миссис Герет не скупилась на извинения, но главным образом недоумевала — недоумевала, почему Фледу так задевает, что ее привели Оуэну как пример подходящей для него жены. В чем дело, скажите на милость, если она и правда подходит по всем статьям? Миссис Герет согласилась (так и быть) после соответствующих разъяснений, что теперь и сама понимает, каково было Фледе сознавать, что ее, как она выразилась, положили к его ногам; однако девушка быстро смекнула, что это согласие было дано исключительно для ее удовольствия и что миссис Герет втайне удивляется, отчего она не хочет с радостью принести себя в жертву идеалу высшего порядка, тогда как сама миссис Герет с радостью готова ею пожертвовать. Она, миссис Герет, необыкновенно к ней привязалась, но толчком к этому послужила та привязанность — к Пойнтону, разумеется, — которую испытывает сама Фледа. Так неужели привязанность Фледы в конечном счете не так уж велика? Фледа, положа руку на сердце, могла присягнуть, что да, и впрямь велика, если ради этой привязанности она в состоянии простить причиненные ей страдания и — после упреков и слез, клятв и поцелуев, после того как ей открылось, что ее ценят единственно как жрицу алтаря, — принять позор вместе с бальзамом, согласиться не уезжать, обрести прибежище в слабом утешении, что теперь ей, по крайней мере, известна вся правда. Правда же состояла попросту в том, что вся мораль миссис Герет была «односторонней» и что ее всепоглощающая страсть в известном смысле лишала ее человеколюбия. На другой день, когда всплеск эмоций несколько спал, она сказала вкрадчиво своей юной приятельнице:

– Когда?

С мясокомбината уносят говяжьи туши. С текстильной фабрики — пряжу. С завода киноаппаратуры — линзы.

— Но вы, несмотря ни на что, вышли бы за него, милая, ведь вышли бы, если бы не эта девица? Если бы он сделал вам предложение, разумеется, — осмотрительно добавила миссис Герет.

– Когда мы будем рядом, – ответил Козицкий, изображая на лице злую улыбку. – Суахили должен был взять вину на себя и тем отвлечь нас от настоящего преступника.

Тащат все — кафель, гипс, полиэтилен, электромоторы, болты, шурупы, радиолампы, нитки, стекла.

Зачастую все это принимает метафизический характер. Я говорю о совершенно загадочном воровстве без какой-либо разумной цели. Такое, я уверен, бывает лишь в российском государстве.

– Зачем такие сложности, если они собирались всего лишь захватить «Чайковского» и объявить о наших неблаговидных делах? – не понял Андрей.

— Вышла бы за него, если б он сделал мне предложение? Решительно нет!

Я знал тонкого, благородного, образованного человека, который унес с предприятия ведро цементного раствора. В дороге раствор, естественно, затвердел. Похититель выбросил каменную глыбу неподалеку от своего дома.

– Затем, что Краузе не собирался сдавать своих последних друзей и разработал план, который позволил бы им ускользнуть, – объяснил блеклый. – Пассажиры и экипаж отключаются после укола «Сирены», Янг освобождает Краузе, и тот проводит трансляцию, обвиняя вас в захвате заложников. После чего возвращает клипер на орбиту Земли и сдается. Пассажиров и экипаж отправляют на Землю, и его сторонники исчезают: судя по тому, что мы о них знаем, скрыться для них – раз плюнуть.

Вопрос этот до той минуты с такой прямотой ни разу еще не обсуждался, и миссис Герет явно была изумлена — больше, чем когда-либо. Она не сразу нашлась что сказать.

Другой мой приятель взломал агитпункт. Вынес избирательную урну. Притащил ее домой и успокоился. Третий мой знакомый украл огнетушитель. Четвертый унес из кабинета своего начальника бюст Поля Робсона. Пятый — афишную тумбу с улицы Шкапина. Шестой — пюпитр из клуба самодеятельности.

– Зачем они вообще полетели?

Я, как вы сможете убедиться, действовал гораздо практичнее. Я украл добротные советские ботинки, предназначенные на экспорт. Причем украл я их не в магазине, разумеется. В советском магазине нет таких ботинок. Стащил я их у председателя ленинградского горисполкома. Короче говоря, у мэра Ленинграда.

— Даже ради того, чтобы получить Пойнтон?

– Затем, что это последние люди, которым Краузе мог доверять, – пожал плечами Козицкий, а затем облизнул тонкие губы. – Хакер на борту, Андрей, он жив и здоров. Он умен, хладнокровен и великолепно играет свою роль. Ты знаешь, я еще ни разу не произносил эти слова, но время пришло: я восхищен, дружище, несмотря на то, что я разгадал их игру, я восхищен до глубины души.

Однако мы забежали вперед.

— Даже ради того, чтобы получить Пойнтон.

Демобилизовавшись, я поступил в заводскую многотиражку. Прослужил в ней три года. Понял, что идеологическая работа не для меня.

– Да кто он? – перебил дознавателя Андрей. – Кто взломал Vacoom Inc.?

— Но почему же, почему? — Печальные глаза миссис Герет смотрели на нее в упор.

Мне захотелось чего-то более непосредственного. Далекого от нравственных сомнений.

– Разумеется, тот, кто отправил нас к Кингу, – рассмеялся Козицкий. – И кому я своими руками открыл доступ к системам управления «Чайковского».

Я припомнил, что когда-то занимался в художественной школе. Между прочим, в той же самой, которую окончил известный художник Шемякин. Какие-то навыки у меня сохранились.

Фледа залилась краской; она медлила с ответом.

Знакомые устроили меня по блату в ДПИ (Комбинат декоративно-прикладного искусства). Я стал учеником камнереза. Решил утвердиться на поприще монументальной скульптуры.

– Кассандра Жарр, – усмехнулся Барт. – Все-таки она…

Увы, монументальная скульптура — жанр весьма консервативный. Причина этого — в самой ее монументальности.

— Потому что он слишком глуп!

Можно тайком писать романы и симфонии. Можно тайно экспериментировать на холсте. А вот попытайтесь-ка утаить четырехметровую скульптуру. Не выйдет!

– Она, – уверенно подтвердил дознаватель. – Но зовут ее совсем не так. Мы попались на игру внутри игры, съели настоящее имя, хотя оно было ложным.

Для такой работы необходима просторная мастерская. Значительные подсобные средства. Целый штат ассистентов, формовщиков, грузчиков. Короче, требуется официальное признание. А значит — полная благонадежность. И никаких экспериментов…

За исключением еще одного случая, до которого мы в свое время дойдем, Фледа, как ни трудно в это поверить читателю, никогда не была столь близка к тому, чтобы открыть миссис Герет свое сердце. Ее отчасти забавляла фантазия, что, если бы не Мона, если бы он не был так глуп, если бы он и точно сделал ей предложение, она вполне могла бы при желании сохранить свою тайну и выдвинуть в качестве побудительной причины своего поступка не что иное, как исключительно страстную любовь к Пойнтону.

Побывал я однажды в мастерской знаменитого скульптора. По углам громоздились его незавершенные работы. Я легко узнал Юрия Гагарина, Маяковского, Фиделя Кастро. Пригляделся и замер — все они были голые. То есть абсолютно голые. С добросовестно вылепленными задами, половыми органами и рельефной мускулатурой.

* * *