– Шпиона? – негодующе вскричал Жильбер.
Ничего отвечать я не стал, лишь велел покойнице откинуть с головы капюшон, и Зейба при виде неживого лица Изабеллы явственным образом передёрнуло, но и только. Выхватывать сабли из ножен ни он, ни его подручные не стали.
– Ну, когда ты меня продашь, Иуда? – воскликнул Руссо, завернувшись в платье Терезы, которое он машинально все это время держал в руках, он полагал, что выглядит величественно в своем страдании, а на самом деле, к сожалению, был смешон.
— Какая ещё игра? — улыбнулся я тогда.
– Сударь, вы на меня наговариваете! – оскорбился Жильбер.
— Эльфы не убивали моего пса! — выдал принц. — Их представитель только что вышел на связь и написал о тебе, некромант!
– Ах ты, змей! – взорвался Руссо. – Я на тебя наговариваю?! Да ведь я застал тебя в тот момент, как ты подавал знаки моим врагам! Как знать, может быть, ты им таким способом пересказываешь содержание моей последней книги!
— Устроим очную ставку?
– Сударь, если бы я проник к вам для этого, я бы скорее переписал рукописи, что лежат на вашем столе, чем передавать знаками их содержание!
Моё предложение понимания не нашло. Седобородый начальник охраны тяжко вздохнул и попенял принцу:
Это было справедливо, и Руссо почувствовал, что зарвался и сказал одну из тех глупостей, которые ему случалось высказывать под влиянием навязчивой идеи. Он распалился.
— Я же говорил, надо сразу вести их в подвал. — А после добавил уже мне: — Ты всё расскажешь, некромант. Не тяни.
– Сударь! – заговорил он. – Мне жаль вас, но и меня можно понять: жизнь научила меня быть строгим. Я пережил много разочарований. Все меня предавали, отрекались от меня, продавали меня, мучили… Как вы знаете, я один из тех печально известных людей, кого власти предержащие поставили вне общества. В таких условиях позволительно быть недоверчивым. Так вот вы мне подозрительны и должны покинуть мой дом.
Расскажу — да, сомнений в этом не было ни малейших. Пусть болевые ощущения в игре и притуплены до предела, но есть множество способов сделать существование игрока невыносимым, даже не прибегая к пыткам.
Жильбер не ожидал такого финала.
— Держись за меня! — сказал я Нео и рассмеялся. — Твой пёсик так забавно таращил глазки, когда ему отрезали голову…
Чтобы его выгнали!
— Слушаю.
И вот тут принца проняло до самых печёнок. Сделанное в столь издевательской манере признание заставило его обнажить оружие и ринуться в атаку, но именно на этом и строился мой расчёт. Что сработало один раз, непременно сработает снова, и подошва моего сапога впечаталась в пол.
Он сжал кулаки, и в глазах его вспыхнул огонек, заставивший Руссо вздрогнуть.
Это был сонный голос Гюн. Мартин Бек старался говорить спокойно, естественным тоном.
Но огонек этот тотчас погас.
— Привет. А Леннарт дома?
Толчок!
Жильбер подумал, что если он уйдет, он лишится тихого счастья ежеминутно видеть Андре, вдобавок потеряет дружбу Руссо: для него это было огромным несчастьем и в то же время большим позором.
Ему казалось, прошла целая вечность, пока Гюн ответила:
Он позабыл свою необузданную гордыню и умоляюще сложил руки.
— По крайней мере, на кровати нет. Я думала, он с тобой. Вернее, думала, что ты у нас.
Доски разнесло в щепки, балки не выдержали, пол проломился, и мы полетели вниз. Мы — это Зейб, я, Нео и парочка ринувшихся на нас со спины бойцов. Изабелла осталась сидеть на подоконнике, а седобородый дядька ловко сиганул в сторону и замер на безопасном месте у дверей. Я успел заметить это, прежде чем выдохнул ключевую фразу следующего заклинания.
– Сударь, – вымолвил он, – выслушайте меня, дайте мне хоть слово молвить!
– Я буду беспощаден! – продолжал греметь Руссо. – Благодаря людской несправедливости я стал свирепее дикого зверя! Раз вы подаете знаки моим врагам, ступайте к ним, я вас не задерживаю. Примкните к ним, я ничего не имею против, только покиньте мой дом!
— Он вышел вместе со мной прогуляться. Ты уверена, что его нет дома?
Мёртвые крылья!
— Может, он на кухне? Погоди, я посмотрю.
– Сударь, эти девушки вам не враги: это мадмуазель Андре и Николь.
За спиной в один миг выпростались уродливые крылья из костей и тронутой трупными пятнами кожи, но удержаться в воздухе не удалось, получилось лишь замедлить падение. Мне попросту не хватило ни силы, ни выносливости, да и невысокая ловкость сказалась не лучшим образом. А ещё вниз тянул обхвативший за пояс Нео. Команду «держаться» он понял буквально и при этом — совершенно верно…
Снова минула целая вечность, пока она возвратилась.
– Что еще за мадмуазель Андре? – спросил Руссо; ему показалось знакомо это имя, потому что он раза три слышал его от Жильбера. – Ну, говорите!
Как бы то ни было, в отличие от наших оппонентов, обломков балок и переломанных магией досок камнем мы не рухнули, а на уровне второго этажа Нео и вовсе отпустил меня и ловко приземлился на ноги, кувырком ушёл в сторону, накинулся на принца Зейба.
— Нет, Мартин, его дома нет. Голос был тревожный.
Никто из врагов при падении не погиб, и всё же расшиблись они крепко, что и сыграло нам на руку. Подарило шанс. Увы, только лишь шанс. Пусть Нео и сумел провернуть свой трюк с укусом вампира, но десять секунд в бою равняются целой вечности, и я заставил себя перебороть слабость после удара о заваленный обломками досок пол, приподнялся на одно колено, огляделся. Выругался.
– Мадмуазель Андре, сударь, – дочь барона де Таверне. Простите, что я сообщаю вам такие подробности, но вы сами меня к этому вынуждаете: это та, которую я люблю больше, чем вы любили мадмуазель Галлей, госпожу де Варен и кого бы то ни было еще; это та, за которой я последовал пешком, без копейки денег, не имея ни куска хлеба, пока не упал посреди дороги без сил, едва не умерев от страданий; это та, которую я встречал вчера в Сен-Дени, за которой бежал до Ла Мюэтт, а потом незаметно следовал от Ла Мюэтт до соседней с вашей улицы; это та, которую я случайно увидал сегодня утром в павильоне; наконец, это та, ради которой я готов стать Тюренном, Ришелье или Руссо.
— Как ты думаешь, где он? — спросила она, — В такую непогоду?
Дела складывались далеко не лучшим образом. Телохранители принца уже пришли в себя, и если у одного оказалась сломана нога, то второй отделался ушибами, да ещё нёсся аки горный козёл по винтовой лестнице начальник охраны.
Руссо был знатоком человеческого сердца, он знал его возможности. Он понимал, что даже самый блестящий актер не мог бы говорить, как Жильбер, в его голосе звенела неподдельная слеза; актер не мог бы передать порывистые движения, которыми Жильбер сопровождал свои слова.
— Он вышел лишь глотнуть свежего воздуха. А я только что пришел домой, думаю, и он долго не задержится. Не беспокойся.
Успеет Нео взломать принца или профукаем последний шанс?
– Так эта молодая дама – мадмуазель Андре? – переспросил он.
— Сказать ему, чтоб позвонил, когда вернется? — спросила она уже спокойнее.
Но задаваться этим вопросом я не стал, рывком поднялся на ноги и сорвал с пояса матерчатый мешочек.
– Да, господин Руссо.
— У меня не такое важное дело. Спи. Доброй ночи.
– И вы ее знаете?
Мартин Бек положил трубку и вдруг почувствовал, что дрожит от холода. Он снова поднял трубку и остался стоять с нею, раздумывая, кому бы позвонить, чтобы выяснить детали происшествия. Потом решил, что лучше всего немедленно поехать самому. Он набрал номер вызова такси и сразу услыхал ответ.
Вихрь белого огня!
– Я сын ее кормилицы.
Мартин Бек работал в полиции двадцать три года. За это время многие его коллеги погибли во время исполнения служебных обязанностей. Он тяжело переживал каждый такой случай и в глубине души сознавал, что работа в полиции становится все более опасной и в следующий раз наступит его черед. Но, когда дело шло о Колльберге, здесь уже было отношение не просто как к коллеге. С годами их привязанность друг к другу крепла, они чудесно дополняли друг друга. А когда Колльберг полтора года назад женился и переехал на Шермарбринк, по соседству с ним, они начали встречаться также в свободное от службы время.
– Вы, стало быть, лгали, утверждая, что незнакомы с ней? Если вы не предатель, то, значит, лгун.
Совсем недавно Колльберг в минуту депрессии, которые изредка бывали у него, сказал:
Пламенный смерч возник перед подобравшими клинки бойцами, принял их в свои обжигающие объятия, закрутил и отшвырнул к дальней стене, но — только одного. Воин со сломанной ногой как-то очень уж хитро махнул мечом и заклинание вмиг рассыпалось на ворох бесполезных искр.
– Сударь, – вскричал Жильбер, – не рвите мне сердце! По правде говоря, мне было бы легче, если бы вы убили меня на этом самом месте.
— Если бы не ты, то, черт знает, остался бы я в полиции.
– Э, все это болтовня в стиле Дидро и Мармонтеля! Вы лгун, сударь.
Чего-то подобного от убийц магов и стоило ожидать, поэтому я без промедления подступил к хромому бойцу и безыскусным, зато очень мощным и точным ударом приложил его по раненой ноге. Да ещё и усилил замах «костоломом»! Фламберг перерубил и без того повреждённое колено, хлынула кровь и не красная, а какая-то бурая: очевидно, удалось поразить противника ещё и гниением.
* * *
Мартин Бек думал об этом, натягивая мокрый плащ и спускаясь по лестнице.
Я резко отпрянул, разрывая дистанцию, но, прежде чем убрался из зоны поражения, кончик меча зацепил грудь, легко пробил и плащ, и кольчугу, оставил длинную, пусть и неглубокую рану. И тут же в воздухе мелькнул серебристый росчерк. Брошенный сверху кинжал по самую рукоять засел меж лопаток Нео, а в следующий миг с третьего этажа вниз сиганул метнувший его начальник охраны.
Несмотря на дождь и поздний час, около огражденного места со стороны Карлбергсвеген собрались люди. Они с любопытством уставились на Мартина Бека, когда он вылез из такси. Какой-то молодой полицейский в черном дождевике бросился вперед, как бы пытаясь задержать прибывшего, но другой схватил его за плечо, а сам приложил руку к фуражке.
– Ну да, да, да! – вскричал Жильбер. – Я лгун, сударь. Но тем хуже для вас, если вы не способны понять такую ложь. Лгун! Лгун!.. Я ухожу, прощайте! Я ухожу в отчаянии, и пусть это будет на вашей совести.
Пол дрогнул под ним, во все стороны брызнула щепа, а седобородый воин лишь покачнулся, даже не упал. Какое именно из умений сработало, я гадать не стал, вместо этого по его примеру заставил сигануть вниз Изабеллу. Зомби не был серьёзным соперником для седого, но рухнувшее с немалой высоты тело заставило уже шагнувшего к Нео крепыша со стоном распластаться на полу.
Невысокий мужчина в светлом плаще и кепке подошел к Мартину Беку и сказал:
Руссо в задумчивости потер подбородок, разглядывая молодого человека, так поразительно напоминавшего его самого.
Зомби — это не только прямые атаки, но ещё и четыре-пять пудов живого веса. А физика в игре реальная, приложило злобного дядьку знатно.
— Сочувствую вам, комиссар. Я только сейчас узнал, что одного из ваших…
«Либо это великодушный юноша, либо большой мошенник, – подумал он, – но, в конце концов, если против меня что-то замышляется, я смогу держать в руках нити интриги».
Порадоваться локальному успеху я толком не успел: принц Зейб вдруг встрепенулся и без всякого труда скинул с себя Нео. Вампир покатился кубарем и на ходу запустил в меня информационным пакетом, а я в одно касание переправил его личным сообщением верифицированному контакту, даже смотреть не стал.
Мартин Бек так посмотрел на говорившего, что у того застряли в горле дальнейшие слова.
Жильбер направился к двери и, взявшись за ручку, ждал последнего слова, которое должно было прогнать его или удержать.
И — ушло!
Он хорошо знал этого человека в кепке и очень не любил.
Пакет данных ушёл, а вот нам такой трюк было не провернуть: дорогу к отступлению отрезали принц Зейб и прибежавший от ворот охранник, с другого бока наступал отброшенный огненным смерчем боец. И седобородый начальник охраны уже сумел выбраться из-под тела Изабеллы, пусть и перекошенный на одну сторону, но вполне себе живой и крайне злой. Да они все как один были злы; злы весьма и весьма. В бой не рвался разве что колченогий калека — ему было просто не до того.
Это был свободный художник, журналист, который называл себя репортером-криминалистом. Он писал репортажи об убийствах, сенсационные, неприятные, да еще в большинстве случаев с вымышленными подробностями, поэтому их печатали самые скандальные газеты.
– Довольно об этом, дитя мое, – обратился к нему Руссо. – Если вы влюблены так, как утверждаете, – тем хуже для вас! Впрочем, время не ждет. Вы уже потеряли вчерашний день, сегодня нам обоим нужно переписать тридцать страниц. Торопитесь, Жильбер, пошевеливайтесь!
Увы и ах, в сложившихся обстоятельствах только и оставалось, что пятиться и отступать. Только вот отступать было некуда — нас загнали в угол.
Мужчина отступил, и Мартин Бек перескочил через натянутую веревку. Он увидел, что такую же веревку натянули немного дальше, со стороны Турсплан. На огороженном месте рябило в глазах от черно-белых машин и безликих фигур в блестящих дождевиках. Земля около красного автобуса размякла и чавкала под ногами.
Жильбер схватил руку философа и прижался к ней губами, чего не сделал бы ни с чьей другой рукой, будь на месте Руссо хоть сам король.
— На медленном огне поджарю! — выдал принц Зейб. — Молить о пощаде будете! Здесь мой аллод, мои правила! Никакая техподдержка не поможет! В нужнике утоплю, шакалы! А потом утоплю ещё раз! Снова, снова и снова! Думаете, не знаю, где ваша точка возрождения? Знаю, твари! Всё знаю!
Автобус был внутри освещен, прожекторы тоже горели, но их лучи не проникали далеко сквозь густой дождь. Машина государственной криминально-технической лаборатории стояла за автобусом, повернутая кабиной к Карлбергсвеген. За разорванной проволочной сеткой несколько человек монтировали прожекторы.
Прежде чем отправиться за взволнованным юношей, ожидавшим его возле двери, Руссо еще раз подошел к окну и выглянул.
Меня проняло до самых потрохов, но я ничего не ответил, продолжил перебирать заклинания, которые могли бы помочь, если не сбежать, так хотя бы покончить с собой. Ну или на худой конец — Нео. Те же «Могильные черви» на него точно подействуют. Погано, конечно, когда тебя заживо съедают изнутри эти мерзкие твари, но это, по крайней мере, быстрая смерть.
В эту минуту Андре сбросила пеньюар и взяла из рук Николь платье.
Двери автобуса находились на другой от Мартина Бека стороне, но он видел, как за окнами двигались люди и догадывался, что персонал технической лаборатории уже начал свою работу.
Мигнуло оповещение о новом письме, мой контакт в правоохранительных органах прислал один единственный символ. Плюс.
Она увидала бледное лицо, неподвижную фигуру, отшатнулась в глубь комнаты и приказала Николь запереть окно.
Он помимо воли замедлил шаг, думая о том, что сейчас увидит, и стиснул в карманах кулаки, пока широкой дугой обходил серый автобус криминально-технической лаборатории.
Плюс! Плюс! Плюс!
Николь повиновалась.
В свете, падающем из открытых средних дверей двухэтажного автобуса, стоял Хаммар, его непосредственный начальник в течение многих лет, а ныне шеф полиции, и разговаривал с кем-то, находившимся внутри автобуса. Хаммар прервал разговор и обернулся к Мартину Беку:
Всё, дело сделано! В том ворохе данных, которые вырвал из принца и перекинул мне Нео, нашлись сведения о точке сетевого подключения. Мне бы выйти из игры, вот только время боя такой трюк не провернуть при всём желании. Изабелла именно потому и не сумела сбежать, что её ухватил за руку Нео. И значит, придётся умереть.
– А-а, моя седая голова ее напугала, – проговорил Руссо, – юное лицо так ее не отпугивало! О прекрасная молодость! – со вздохом прибавил он:
— Вы все-таки приехали. А я уже думал, что вам забыли позвонить.
Мартин Бек, не ответив, подошел к двери и заглянул внутрь.
Хреново. Нет, я не боялся, что меня встретят на точке возрождения и снова прикончат. Встретить — встретят, тут сомневаться не приходилось, просто опция «Выйти в меню после гибели» уже активирована, второй раз не достанут, а Нео в потайном подвале возродится, никто его там не найдёт. Но, как по мне, и единственное сожжение на медленном огне — откровенный перебор.
O gioventu pj-imavera del eta!
Я глянул на Нео и спросил:
Он почувствовал, как все внутри сжалось и заныло: зрелище оказалось хуже, чем он предполагал.
O primavera gioventu del annol
— Сможешь уйти? В летучую мышь, там, превратиться или туманом сделаться?
В холодном ярком свете каждая деталь выступала поразительно четко. Казалось, весь автобус наполнен окровавленными трупами, застывшими в необычных позах.
Юный вампир покачал головой и улыбнулся, но отнюдь не затравленно. От новой дозы крови его всего корёжило, глаза из синих сделались алыми, Нео едва сдерживался, чтобы не броситься в самоубийственную атаку.
Мартину Беку больше всего хотелось повернуться и выйти, чтобы не видеть их, но это чувство не отразилось на его лице. Он даже принуждал себя зарегистрировать в памяти все подробности. Люди из лаборатории работали молча. Один из них посмотрел на Мартина Бека и медленно покачал головой.
— Могу прикончить тебя. Только выбери правильную точку возрождения.
Мартин Бек осматривал убитых одного за другим. Он не узнал никого из них.
— Ну уж нет, дядя Джон! Уйдём красиво!
— А наш человек где, наверху? — вдруг спросил он. — Или…
Повесив платье Терезы на гвоздь, он стал медленно спускаться по лестнице вслед за юношей. В эту минуту он был, наверное, готов отдать за молодость Жильбера свою известность, соперничавшую со славой Вольтера и так же, как она, вызывавшую восхищение всего мира.
Принц Зейб расслышал эту фразу, прошипел:
Мартин Бек повернулся к Хаммару и умолк.
— Брать живыми! Только живыми! — А миг спустя и он сам, и все его подручные разлетелись цифровым мусором. Все разом. Одномоментно.
Из-за спины Хаммара из темноты появился Колльберг, с непокрытой головой, с прилипшими ко лбу волосами.
Глава 22.
— Что за чёрт? — выдохнул я и уставился на Нео. — Как ты это провернул? Использовал служебные коды доступа?
Мартин Бек вытаращил на него глаза.
ОСОБНЯК НА УЛИЦЕ СЕН-КЛОД
Вампир уставился на меня непонимающим взглядом.
— Привет, — сказал Колльберг. — Я уже начал раздумывать, куда ты подевался. Даже хотел попросить, чтобы еще разок позвонили тебе.
Улица Сен-Клод, где граф Феникс назначил свидание кардиналу де Роану, почти не изменилась с той поры; можно было бы, наверное, найти в наши дни развалины того дома, который мы попытаемся описать.
— Я ничего не делал, дядя Джон. Это не я!
Он остановился перед Мартином Беком и внимательно посмотрел на него.
Улица Сен-Клод приводила, как и сегодня, на улицу Сен-Луи и бульвар, пересекала улицу Сен-Луи и проходила между монастырем Святого Причастия и особняком Вуазен, а в наши дни на их месте расположены церковь и бакалейный магазин.
— У них отрубило связь? — выдвинул я новое предположение. — Если они все находились в одном месте, то перебой с питанием…
— Тебе надо выпить чашку кофе. Я сейчас принесу.
Как и теперь, в те времена улица довольно круто спускалась к бульвару.
— Критическая неисправность оборудования.
Мартин Бек покачал головой.
На ней было пятнадцать домов, семь фонарей, а также два тупика.
— Что?
— Нет, надо, — сказал Колльберг. И куда-то ушел. Мартин Бек посмотрел ему вслед, затем пошел к передней двери и заглянул в середину. Хаммар тяжело ступал сзади.
Тот, что находился по левую руку, упирался в особняк Вуазен. Другой, расположенный с правой стороны, к северу, заканчивался решеткой огромного монастырского сада.
— Этот код ошибки значит: «критическая неисправность оборудования», — пояснил Нео.
На переднем месте сидел шофер, навалившись на руль. Наверное, ему прострелили голову. Мартин Бек присмотрелся внимательно к тому, что раньше было лицом шофера, и где-то в глубине души удивился, что не чувствует тошноты. Он повернул голову и посмотрел на Хаммара, который бессмысленно уставился в дождь.
Этот второй тупик, находившийся под сенью высоких монастырских деревьев, с левой стороны замыкался одной из стен большого серого особняка, выходившего фасадом на улицу Сен-Клод.
— Ты можешь представить, что он здесь делал? — почти неслышно спросил Хаммар. — В этом автобусе?
Я потянулся к фамильяру, направил его вниз, в пролом в полу, затем через узкую бойницу вывел на улицу, погнал к расположенной у подножия холма деревушке. Там — одни крестьяне, все до единого — компьютерные персонажи, никакого намёка на воинов из клана Зейба. По спине забегали мурашки, невесть с чего стало не по себе, и даже более того — сделалось по-настоящему жутко. Почудилось будто очутился в цифровой бездне. В том самом чистилище, куда так страшился попасть Нео.
Эта стена напоминала лицо циклопа, потому что смотрела единственным глазом или, если угодно, имела одно-единственное окно, да и то заделанное решеткой и пугавшее своей темнотой.
И в тот же миг Мартин Бек увидел того, о ком сказал ему звонивший из центральной станции полицейской службы.
— Пойдём-ка отсюда! — позвал я его и без промедления двинулся к выходу во двор.
Окно это никогда не отворялось и было затянуто паутиной. Прямо под ним находилась дверь, обитая гвоздями с широкими шляпками, не столько свидетельствовавшая о том, что через нее входили в дом, сколько указывавшая на то, что через нее можно было войти.
Около окна за лестницей, которая вела на второй этаж автобуса, сидел Оке Стенстрём, помощник следователя из комиссии по расследованию убийств, один из самых молодых сотрудников Мартина Бека. Наверное, «сидел» было не то слово. В синем поплиновом плаще Стенстрём полулежал, упершись правым плечом в спину молодой женщине, которая согнулась пополам на сиденье.
Фламберг в перевязь убирать не стал, так и нёс его на плече, готовый к схватке с привратником-ботом, но с ним не возникло ровным счётом никаких проблем. Пока мы отпирали калитку, он стоял на месте и даже не моргал.
В тупике никто не жил, если не считать сапожника в деревянной будке да штопальщицы на двухколесной повозке; оба они укрывались в тени монастырской акации, которая с девяти часов утра посылала спасительную прохладу на пыльную мостовую.
В правой руке Стенстрём держал служебный пистолет.
— А вот это уже коды доступа! — пояснил Нео и расплылся в мальчишеской улыбке, искренней и открытой.
Вечером штопальщица возвращалась домой, сапожник вешал замок на дверь своего дворца, и улочка становилась совершенно безжизненной, не считая мрачного и угрюмого окна, о котором мы уже говорили.
* * *
На миг проглянул прежний щербатый рыжий пацан, которой встретился мне совсем в другом мире, но эта иллюзия сгинула, стоило только вампиру перестать улыбаться.
Помимо описанной нами двери в особняке существовал парадный вход с улицы Сен-Клод. Он представлял собой ворота, украшенные лепниной в стиле Людовика XIII; на воротах висел молоток в виде головы грифона, о котором граф Феникс упомянул в разговоре с кардиналом де Роаном.
Дождь шел целую ночь, и хотя согласно календарю солнце должно взойти в семь сорок, было уже почти девять, когда его лучи наконец пробились сквозь толщу облаков и настал пасмурный, туманный день.
— Уходите, дядя Джон? — спросил он после этого.
Окна особняка выходили на бульвар и с раннего утра были открыты солнцу.
Поперек тротуара на Норра Сташунсгатан, как и десять часов назад, стоял красный двухэтажный автобус.
Я кивнул и воткнул фламберг в землю.
Париж тех лет, в особенности – этот квартал, был небезопасен. Вот почему никого не удивляли ни зарешеченные окна, ни ощетинившиеся железными артишоками стены.
— Ухожу. А ты продолжишь грехопадение?
Однако вокруг него все изменилось. На огромной территории работало более пятидесяти человек, а за натянутой веревкой толпились любопытные. Многие из них торчали здесь с полуночи, но видели только полицейских, медицинских работников и слышали завывание сирен разных типов. Это была ночь сирен — они рождались непрерывным потоком машин, которые, казалось, без цели и какого-либо смысла мчались, завывая, по блестящим от дождя улицам.
Мы говорим об этом потому, что второй этаж особняка напоминал крепость. От врагов, разбойников, влюбленных железные балконы были защищены тысячами острых шипов; со стороны бульвара дом был окружен глубоким рвом; чтобы пробраться в эту крепость со стороны улицы, понадобились бы лестницы в тридцать футов длиной. Стена достигала в высоту тридцати двух футов и скрывала, вернее, заживо погребала все, что находилось во дворе.
— А что ещё мне остаётся? — невесело рассмеялся Нео. — Как думаете, из меня выйдет хороший епископ культа Мёртвых?
Никто не знал ничего определенного, тем не менее одна фраза шепотом передавалась из уст в уста, быстро, концентрическими волнами расходилась среди зрителей, в соседних домах, по городу, пока наконец приобрела последнюю четкую форму, облетела всю страну и к этому часу уже далеко перешагнула за ее границы.
— Почему нет? — спросил я, стянул шляпу и маску, а затем и плащ, вручил их вампиру. Начал снимать перстни и чётки. — Держи, мои шмотки получше будут.
Особняк этот, вид которого в наши дни заставил бы любого прохожего замереть от удивления, беспокойства или любопытства, в 1770 году не казался необычным. Он, напротив, соответствовал облику всего квартала, и если благочестивые жители улицы Сен-Луи, а также не менее благочестивые жители улицы Сен-Клод старались держаться от особняка подальше, то вовсе не из-за самого дома – с то время о нем не говорили ни хорошего, ни плохого, – а из-за пустынного бульвара, проходившего от городских ворот Сен-Луи и пользовавшегося дурной славой, а также из-за моста, перекинувшего обе арки над сточной канавой и напоминавшего каждому знакомому с историей парижанину непреодолимые колонны Кадеса.
«Массовое убийство».
— Спасибо, дядя Джон.
«Массовое убийство в Стокгольме».
Бульвар и в самом деле с этой стороны вел к Бастилии. На протяжении четверти мили здесь едва ли можно было насчитать с десяток домов; городские власти, к тому же, не считали необходимым провести в этой дыре освещение: вот почему, за исключением восьми часов в летние дни и четырех часов зимой, все остальное время здесь царили разбой и грабеж.
Нео поднял руку и на неё немедленно опустился мёртвый ворон. Разинул клюв, каркнул:
«Массовое убийство в автобусе в Стокгольме».
Впрочем, именно этой дорогой промчалась карета около часа спустя после разговора в Сен-Дени.
— Кра-а-а!
В Доме полиции на Кунгсхольмсгатан было известно ненамного больше. Собственно, никто даже не знал, кому поручено вести следствие. Порядка не было никакого.
Двери кареты украшал герб графа Феникса.
Но нет — на реинкарнацию Чучела мой фамильяр пока что никак не тянул.
— Кто готовит список имен? — спросил Мартин Бек.
Граф скакал впереди экипажа верхом на Джериде; конь несся с развевавшимся по ветру хвостом, поднимая густую пыль с нагретой солнцем мостовой.
В карете за опущенными занавесками лежала на подушках задремавшая Лоренца.
— Кажется, Рённ, — ответил Колльберг, не оборачиваясь.
— Тоже коды доступа? — понимающе улыбнулся я.
Он прибивал на стену схему. Схема была большая, три метра в длину и более полутора метров в ширину, поэтому с нею нелегко было справиться. Это был план первого этажа автобуса с нарисованными на нем фигурами. Каждая фигура была помечена цифрой. От единицы до девяти.
Ворота как по волшебству распахнулись на стук колес, и карета исчезла во дворе описанного нами дома.
— Они самые.
— Не мог бы кто-нибудь помочь мне? — спросил Колльберг.
— Почему нет, — спокойно сказал Меландер, подымаясь и откладывая трубку.
Ворота захлопнулись.
— Прощай, Нео, — сказал я тогда и активировал выход. Просто побоялся услышать «до свидания». Меня ждали реальность и новая личность. Дело сделано, мавру пора уходить.
Фредрик Меландер был высокий худощавый мужчина, важный на вид, с методическим складом характера. Ему было сорок восемь лет, и он был старшим следователем стокгольмского уголовного розыска. Колльберг ранее работал вместе с ним несколько лет. Сколько именно, он не помнил. Зато Меландер никогда ничего не забывал.
Впрочем, в такой таинственности не было особой нужды: ни единая душа не видела, как граф Феникс вернулся домой; никто не мог бы ему помешать, даже если бы он увез из Сен-Дени монастырскую казну в коробах своей кареты.
Почти совсем седой человек лет пятидесяти осторожно приоткрыл дверь и нерешительно остановился на пороге.
Только вот этот сбой… Столь своевременно приключившийся сбой меня откровенно напугал, в груди будто ледяной комок смёрзся. И магия игрового мира не имела к этому ровным счётом никакого отношения, виной всему было совершенно иррациональное ожидание скорых и неизбежных проблем.
Теперь необходимо в нескольких словах познакомить читателя с внутренним убранством особняка, так как нам придется еще не раз здесь побывать.
— Что там у тебя, Эк? — спросил Мартин Бек.
Плевать! Выход!
Начнем со двора, о котором мы уже упоминали. Сквозь булыжник пыталась пробиться жизнелюбивая, словно неиссякаемый источник, трава, упорно раздвигавшая тяжелые камни. По правую руку находились конюшни, с левой стороны были видны каретные сараи, а в глубине двора к парадной двери вел подъезд, по обеим сторонам которого можно было насчитать по дюжине ступеней.
— Я по поводу автобуса, — сказал седой.
В нижнем этаже особняка находились, насколько можно было заметить, просторная приемная, столовая, поражавшая расставленной в горках изысканной серебряной утварью, и гостиная, которая, по-видимому, была меблирована незадолго до прибытия новых хозяев.
офлайн
* * *
Между гостиной и приемной была лестница, ведущая во второй этаж, где находились три хозяйские комнаты.
Дверь открылась. Гюнвальд Ларссон недоверчиво обвел взглядом свой кабинет. Его светлый дождевик, брюки и русые волосы пропитались водой, ботинки были в глине.
Однако наметанный глаз мог бы заметить, что комнаты были слишком малы сравнительно с общей площадью этажа.
— Черт, так что же удивительного в том автобусе? — спросил Меландер.
Пролежать три недели на медицинском ложементе с автоматическим массажем и электростимуляцией отдельных групп мышц — совсем не то же, что проваляться несколько месяцев на простой койке в госпитале; реабилитация много времени не заняла. Мне вкололи какой-то химии и загнали в душ, а потом позволили полчаса побарахтаться в неглубоком бассейне. Ну а дальше я насухо вытерся, натянул уже знакомую оранжевую робу и мягкие тапочки, отправился на встречу…
Это обстоятельство свидетельствовало о том, что, помимо доступных глазу апартаментов, существовали, очевидно, еще и потайные комнаты, о которых знал только хозяин.
— А то, что как раз автобусы этого типа не ходят сорок седьмым маршрутом.
С кем? Сначала думал о врачах или чиновнике, ответственном за оформление документов о включении в программу по защите свидетелей, потом, уже когда очутился в небольшом кабинете без единого окна и с привинченным к полу столом, решил, будто ожидает беседа с куратором операции. Вновь вспомнились разлетевшиеся цифровым мусором фигуры Зейба и его людей. Снова сделалось не по себе.
Приемную украшала статуя бога Гарпократа, прижимавшего к губам палец, словно призывая к молчанию, символом которого он являлся. Рядом со статуей открывалась небольшая дверь, не заметная благодаря лепным украшениям. За дверью узкая лестница поднималась во второй этаж и приводила в небольшую комнату, куда свет проникал через два зарешеченных окна, выходивших во внутренний дворик.
— Не ходят?
И совсем уж затряслись поджилки, когда бесстрастные техники установили непонятного вида аппаратуру, направили мне в лицо какие-то сканирующие устройства, облепили датчиками, затянули на левом запястье манжету.
Дворик этот был замкнут со всех сторон и скрывал от чужих глаз потайные комнаты.
— То есть я хочу сказать, что они обслуживают другой маршрут. А там курсируют немецкие автобусы марки «Бюссинг». Также двухэтажные. Этот очутился на маршруте просто случайно.
Детектор лжи? Какого чёрта?!
— Великолепная ведущая нить, — сказал Гюнвальд Ларссон. — Маньяк, убивающий людей исключительно в английских автобусах. Ты это хочешь сказать?
Хозяином комнаты, в которую вела потайная лестница из приемной, был, по всей видимости, мужчина. Пол и диваны в ней были устланы роскошными шкурами льва, тигра и пантеры, привезенными из Африки и Индии; казалось, глаза их сверкают, словно живые, а пасти разинуты в злобном оскале. Стены были обтянуты кордосской кожей с крупным пропорциональным рисунком; на стенах было развешано всевозможное оружие, начиная от томагавка Харона до малайского ножа, от шпаги крестоносца до арабского кангиара, от инкрустированной слоновой костью аркебузы XVI века до ружья с золотой насечкой XVIII века.
И при этом допрашивать меня никто не явился, голос зазвучал из динамиков под потолком. Началось всё с простейших вопросов и очевидных ответов. Имя. Фамилия. Дата рождения. Род деятельности.
Эк только посмотрел на него. Гюнвальд Ларссон отряхнулся и спросил:
Тщетными оказались бы поиски другого входа, кроме того, что вел с лестницы; возможно, другие двери и существовали, но они были надежно скрыты от глаз.
Калибровка!
— Кстати, что за стая обезьян толчется в коридоре?
Я разнервничался, но худо-бедно взял себя в руки, тогда-то меня и спросили:
Слуга-немец лет тридцати – единственный, кого в эти дни можно было заметить рыскавшим по просторному дому – запер ворота на засов и распахнул дверцу кареты, в то время как невозмутимый кучер распрягал лошадей. Лакей вынес из экипажа спящую Лоренцу и на руках отнес ее в приемную. Здесь он опустил ее на покрытый красным ковром стол и заботливо укутал ей ноги белым плащом, в который она была завернута.
— Журналисты, — сказал Эк. — Кто-то должен поговорить с ними.
— Кому вы предоставили информацию о точке входа в сеть субъекта, известного как принц Зейб?
Затем он вышел, чтобы зажечь от каретного фонаря семирожковый подсвечник, и вернулся в комнаты.
— Только не я, — сразу заявил Колльберг.
На миг я просто опешил, а в груди так и ёкнуло, но ответил без всякой заминки:
Но за то короткое время, пока он отсутствовал, Лоренца исчезла.
— А Хаммар, или министр юстиции, или кто-то другой из высшего начальства не огласит коммюнике? — спросил Гюнвальд Ларссон.
— Верифицированному контакту программы.
Дело в том, что вслед за лакеем в приемную вошел граф Феникс. Он поднял Лоренцу на руки и вынес через потайную дверь, затем поднялся по лестнице в оружейную, тщательно заперев за собой обе двери.
— Оно, наверное, еще не сформулировано, — ответил Мартин Бек.
— И только?
Оказавшись в комнате, он нажал ногой кнопку в углу камина с высоким колпаком. Сейчас же чугунная каминная доска, превращенная в дверь, бесшумно отворилась; шагнув в дверной проем, граф исчез, прикрыв ногой таинственную дверь.
Гюнвальд Ларссон оглядел кабинет и большой волосатой рукой убрал с лица мокрые волосы.
— И только.
По другую сторону камина он обнаружил еще одну лестницу; поднявшись на полтора десятка ступеней, устланных утрехтским бархатом, он оказался на пороге комнаты, стены которой были обтянуты атласом с вышитыми цветами, казавшимися живыми благодаря ярким краскам и тонкой работе.
— Кто-нибудь уже разговаривал с матерью Стенстрёма? — спросил он.
На этом бы допросу и завершиться, но не тут-то было: меня крутили ещё никак не меньше получаса и всё по одной и той же теме, просто заходили с разных сторон, явно желая подловить на противоречиях. Но я уже успокоился и твёрдо стоял на своём. Темнить мне было незачем.
В комнате наступила мертвая тишина, как будто эти слова отняли речь у всех присутствующих, включая вопрошавшего.
Комната была обставлена изящной золоченой мебелью. Два больших черепаховых шкафа, инкрустированных медью, клавесин и туалетный столик розового дерева, прелестная пестрая кровать, севрский фарфор составляли неотъемлемую часть меблировки. Стулья, кресла, диваны, симметрично расставленные на площади в тридцать квадратных футов, довершали убранство апартаментов, состоявших всего-навсего из туалетной комнаты и будуара, примыкавшего к описанной комнате.
— Да к чему это всё? — не выдержав, возмутился я в итоге, и тогда вновь распахнулась дверь кабинета.
Наконец Меландер повернул голову и сказал:
Два окна, завешанные плотными шторами, должны были освещать комнату, если бы не поздний час.
— Да, ей сообщили.
Техник установил передо мной ноутбук, и вышел, а на экране начали прокучиваться ролики, такое впечатление, снятые камерами уличного наблюдения. На всех, так или иначе, в кадр попадало одно и то же здание, и на всех оно… взрывалось. Где-то получалось различить лишь вспышку и зарево, где-то ракурс был лучше, и удавалось разглядеть подробности.
В будуаре и туалетной комнате окон не было. Лампы, заправленные душистым маслом, освещали их днем и ночью; невидимые руки поднимали и опускали их через отверстия в потолке.
Занятые каждый своим делом, они не заметили, когда вошел Эйнар Рённ со списком убитых в автобусе. Гюнвальд Ларссон первым протянул руку за бумагой.
В голове забрезжили смутные догадки, по спине побежали ледяные мурашки, будто не в виртуальности, а наяву эманации негативной энергии смерти уловил.
В комнате царила полная тишина, сюда не доносилось ни шума, ни единого вздоха. Можно было подумать, что она находится в ста милях от города. Только золото мерцало со всех сторон, дорогие картины улыбались со стен, богемский хрусталь переливался разноцветными гранями и искрился яркими огнями. Когда граф опустил Лоренцу на диван, ему показался недостаточно ярким свет, падавший из будуара; он высек огонь из серебряной коробочки, поразившей в свое время воображение Жильбера, и зажег стоявшие на камине розовые свечи, вставленные в два канделябра.
— Ага, сейчас посмотрим, — нетерпеливо сказал он и, бросив лишь взгляд на листок, возвратил список Рённу. — Такого бисера я отродясь не видывал. Читай сам.
— И что это? — Мой голос прозвучал сипло и неуверенно, пришлось сказать громче: — Зачем вы мне это показываете?!
Он вернулся к Лоренце и, опустившись коленом на гору подушек, лежавших на полу возле дивана, произнес:
Рённ вынул очки и откашлялся.