– А как же он узнал о ней? Понимал ли он, что хочет сжечь?

Гипли вернул духу бумагу и согнал его с плеча.

– По меньшей мере, он знает, что ольха как-то связана с дивными. Что ему известно еще, с уверенностью сказать не могу. Но он узнал об этом из сновидений.

– Из сновидений? – Луна остановилась, как вкопанная. – Кем насланы?

Смертный глава тайной службы виновато пожал плечами.

– Что у человека в голове – за тем, к великому сожалению, не уследить. Но я порасспросил соседей – семьи в Лондоне у него нет – и выяснил, что его сны начались зимой, после визита какого-то шотландского пресвитерианина.

– Настоящего?

– Чтобы ответить, нужно найти этого шотландца, – сказал Гипли. – Но Тейлор твердо уверен, что да.

Луна ущипнула себя за переносицу, но тут же поспешила опустить руку. Был этот пресвитерианин укрытым чарами дивным, или нет, его след вел в Шотландию – то есть, ко двору Никневен, Гир-Карлин Файфской.

Протестовать, убеждать Никневен, что ее ненависть направлена не на ту цель, не имело смысла. Да, в интригах, погубивших смертную королеву скоттов полвека назад, Луна участия не принимала, но это не значило ровным счетом ничего: главное – к казни Марии Стюарт приложил руку Халцедоновый двор. Большинство шотландских дивных об этом забыли (дела человеческие стираются из памяти быстро), однако Никневен лелеяла вражду до сих пор.

Правда, до последнего времени вражда Гир-Карлин была не столь откровенной. Довольно многочисленная партия при дворе Луны, поощряемая агентами и союзниками Никневен, полагала дивных выше смертных. Люди для них были, в лучшем случае, игрушками, в худшем же – ослабляли, оскверняли дивных, из-за чего те и выродились, утратили величие былых времен, столь давних, что ныне никто их толком не помнил. Сотрудничество со смертными – согласие, за которое ратовала Луна – по их мнению, шло дивным только во вред.

А Халцедоновый Чертог был орудием этого сотрудничества, убежищем, позволявшим смертным и дивным сосуществовать. Похоже, Никневен, утратив терпение, решила ускорить ход событий и нанести прямой удар.

Пусть Тейлор и остановлен, успокаиваться было рано. Очнувшись от раздумий, Луна вновь обратилась к Гипли:

– Что он говорил соседям?

Глава тайной службы мигом уловил суть вопроса.

– Соседи считают его помешанным. Возможно, воспаление мозга… хотя человек, снимающий жилье с ним на паях, думает, что все это – какой-то завуалированный протест против разложения двора. Справлялся, не агент ли я Тайного Совета. Думаю, в надежде на награду.

Тогда Халцедоновому Двору больше ничто не грозило – до поры. В те времена, когда смертные появлялись в Халцедоновом Чертоге лишь в качестве ручных зверушек или пешек в руках придворных, а после их вышвыривали, точно сломанных кукол, хранить тайну было куда как проще. Теперь, на волне пуританской веры, придется блюсти сугубую осторожность. Если хоть кто-нибудь – хоть кто-нибудь враждебный – поверит, что в недрах Лондона обитают дивные…

– Выследи этого шотландца, – велела Луна. – Имя тебе известно? Узнай, кем он послан – одной из шотландских сил, или другими, действующими через вторые руки.

После неких запутанных дел прошлого французский Двор Лилий уж точно не питал к Луне ни малейшей любви. Между тем, связи французов с шотландцами до сих пор сохраняли такую прочность, что первые вполне могли счесть вторых подходящим прикрытием для собственных замыслов.

Внезапно Тейлор вскочил на ноги и рванулся к лестнице, ведущей в таверну наверху. Прежде, чем кто-либо успел шевельнуться, дух метнулся ему наперерез. Подножка – и пленный с разбегу рухнул на земляной пол. Пригурд вновь швырнул беглеца на колени и опустил на его плечо тяжелую руку. Гипли проследовал к лестнице – взглянуть, не привлек ли шум нежеланного внимания, и, обнаружив, что все спокойно, вновь повернулся к Луне.

– Как вам угодно поступить с ним, государыня?

Хамфри Тейлор знал об одном из входов в Халцедоновый Чертог. Располагающего сими сведениями, его нельзя было отпустить назад, в свой приход, а уж тем более – позволить ему связаться с теми, кто дергал его за ниточки. Даже если помутить его память, риск все равно остается велик: слишком он тверд в вере.

– Он – в воле лорда Энтони, – напомнила Луна Гипли (все, относившееся к смертным, требовало согласия Принца). – Можешь сказать ему, что мы рекомендуем оставить где-нибудь на видном месте куклу, зачарованную так, чтоб ее приняли за мертвое тело и погребли. Ну, а самого человека…

Луна бросила взгляд на Хамфри Тейлора. Глаза его пылали все той же жгучей ненавистью. Проще всего было бы прикончить его. Да, проще… но не правильнее. Халцедоновый Двор более так не поступал. Однако уготованное ему Луной вполне могло закончиться точно тем же.

– Помести его на корабль, отправляющийся в колонии, – велела она. – Пусть строит себе новую жизнь там, где ничем не сможет нам угрожать.



Ратуша, Лондон, 14 апреля 1640 г.

Невзирая на боль в голове и изжогу в желудке – память о вчерашнем празднестве – Энтони от души улыбнулся закопченному фасаду Лондонской Ратуши. Вчера у него был за ужином Соам и другие друзья, и все они пили за открытие четвертого парламента, созванного королем Карлом. Правда, дело, вопреки ожиданиям Энтони, изрядно затянулось, но вот Палата лордов и Палата общин, наконец, вновь встретились в залах Вестминстерского дворца.

Мало этого, Палата общин заседала там прямо сейчас, и Энтони очень жалел о своем отсутствии. Уговорившись с Луной добиться одного из четырех мест, отведенных представителям Лондона, он и не сознавал, сколько все это займет времени. Сколь глупый недосмотр с его стороны! Теперь он не на шутку опасался совершенно выбиться из сил, жонглируя делами городского управления и обязанностями парламентария, и в то же время стараясь блюсти свои торговые интересы.

«Не говоря уж, – шепнула совесть, – об обязанностях там, в недрах земли».

Однако чем он мог помочь Луне в текущих делах – особенно с тех пор, как Эоху Айрт проникся к нему глубочайшей неприязнью? Да, к лондонским контрактам на заселение Ирландии английскими поселенцами Энтони не имел почти никакого касательства – эти соглашения были составлены, когда он, по малолетству, еще штанов не носил, – но, на взгляд сида, место в городском управлении возлагало вину и на него.

А вот парламент был совсем иным полем боя, и в сем бою Энтони всерьез надеялся на победу. Теперь, когда Карл отступился от декларации о единоличном правлении, в стране могло быть восстановлено прежнее равновесие. В надежде быстро покончить с делом и отправиться в Вестминстер, Энтони поспешил к дверям. Зал, отведенный Общинам, был слишком мал, и в такой час сесть там, скорее всего, негде, однако он рвался на заседание всею душой – пусть даже придется стоять.

Казалось, он угодил в муравейник: большой зал Ратуши кишмя кишел членами совета, клерками, просителями и бог знает, кем еще. Надо было выбрать тот час, когда жалобщики еще не успели устроить засаду. Поспешно склонив голову, Энтони надвинул шляпу на лоб, смешался с толпой и торопливо направился через зал к лестнице наверх.

Улизнув от забот, он обнаружил, что этим утром на заседании Палаты общин отсутствует и кое-кто еще. Наверху его с необычайной для их обычных отношений радостью приветствовал Исаак Пенингтон. В вопросах религиозных и политических олдермен округа Бридж Вне держался куда более решительных взглядов, чем Энтони, и оба уже не раз сталкивались лбами.

– Так вы не в Вестминстере? – с деланной игривостью заговорил Пенингтон. – А я-то надеялся, что парламент вам еще не надоел.

Энтони растянул губы в столь же искусственной улыбке.

– Что вы, он вовсе мне не надоел. Просто заглянул сюда по делу.

– Прекрасно, прекрасно! У нас, понимаете ли, обширные планы на следующую пару недель. Хотелось бы видеть на заседаниях и вас.

Обширные планы? Звучало весьма зловеще. Вдобавок, Энтони заподозрил, что это «у нас» означает отнюдь не Общины в целом, а нечто более частное, и принялся лихорадочно перебирать в уме имена, пытаясь припомнить, кто из сотен членов Палаты общин может числиться у Пенингтона в союзниках. В последнем из Карловых парламентов заседал еще отец Энтони, и, хотя многие видные парламентарии той эпохи почили в бозе или отошли от дел, по крайней мере, один вернулся в парламент снова. В свое время человек этот возглавил попытку отдать под суд прежнего главного советника короля, герцога Бекингема, и сим его политические амбиции отнюдь не ограничивались.

– У вас с Джоном Пимом? – дерзнул предположить Энтони.

В улыбке Пенингтона заметно прибавилось искренности.

– Вовсе не только у нас двоих. Гемпден, Холлис – правду сказать, нас немало. Мы наконец-то получили возможность восстать против обид, чинимых нам королем, и даром ей пропасть не дадим.

Тревога Энтони усугубилась. Во вчерашней приветственной речи, сказанной королем в честь начала слушаний, таилась несомненная озабоченность угрозой второй войны с шотландцами. Да, Карл надежно похоронил ее в трясине избитых фраз насчет самоотверженной смиренной любви, несомненно, питаемой Общинами к своему самодержцу, однако факт-то был в том, что он созвал их, нуждаясь в деньгах на подавление мятежных ковенантеров, коих не сумел одолеть в прошлом году.

– Против каких же обид?

– Ну как же, друг мой, против всех, сколько ни накопилось! – рассмеялся Пенингтон. – Во-первых, пожалуй, вера. Папистские церковные реформы архиепископа Лода – стихари, алтарные ограды и прочие римские мерзости. Клянусь: еще до роспуска парламента епископов мы выставим вон! А взять хоть политику дружбы с подпевалами Рима? Мало нам королевы-католички, так ведь король терпит католических попов даже вне стен ее дома. Да он бы всю Англию Испании продал, кабы это принесло ему хоть малую выгоду! А может, пойдем другим путем – начнем с его посягательств на вольности парламента.

– Король, – заговорил Энтони, тщательно выбирая выражения, – несомненно, будет более склонен обдумать эти вопросы после того, как обеспечит средствами начинания против Шотландии.

Улыбка Пенингтона приобрела хищный, волчий оттенок.

– О, король получит свои субсидии – но не прежде, чем мы получим право голоса.

Прямое противоречие указаниям Карла… однако Энтони вовремя прикусил язык и вслух этого не сказал. Пенингтон вряд ли мог забыть вчерашнюю речь и попирал волю короля вполне осознанно.

В известной мере Энтони был с ним согласен. Получив деньги, Карл будет волен игнорировать созванный парламент, а то и вовсе распустить его, посчитав дело сделанным. Субсидии – единственное их преимущество над королем.

Вдобавок, обиды и притеснения, следовало признать, были вполне реальны. Десять (ныне – уже почти одиннадцать) лет без парламента являли собой лишь внешнюю сторону проблемы. Суть же ее составляло Карлово убеждение, поддерживаемое его советниками и судьями, будто единственная основа всех законов есть воля и желание короля, коим помянутые законы не могут препятствовать ни под каким видом. Отсюда следовали и несправедливые налоги, и все остальное: как они могут быть несправедливыми, если объявлены необходимыми самим королем?

Между тем Пенингтон так и сверлил Энтони пристальным взглядом.

– Если хотите, мы отведем время и для вашего выступления, – сказал он. – Должно быть, без некоторых дебатов не обойдется, однако мы надеемся, что подготовка биллей к голосованию много времени не займет. Конечно, у Лордов они застрянут, но это только начало.

За сказанным чувствовался невысказанный вопрос, причем весьма угрожающий: «С нами вы, или нет?»

Ответа Энтони не знал. Да, он – не из королевских прихвостней, но то, что он слышал о Пиме и прочих, названных Пенингтоном, не могло не встревожить. В большинстве своем – фанатичные пуритане, из кожи вон лезущие, лишь бы подставить королю ножку ради собственных целей. Каковые вовсе не обязательно совпадают с целями Энтони. По счастью, за спиной Пенингтона показался тот самый клерк, с которым ему требовалось поговорить.

– Если я не закончу дел здесь, – с фальшивой веселостью отвечал он, – то безнадежно опоздаю в Вестминстер и не успею там ничего. А посему прошу меня извинить…

– Разумеется, – сказал Пенингтон, уступая ему дорогу… но, уходя, Энтони словно бы чувствовал спиной его взгляд.



Постоялый двор «У ангела», Ислингтон, 23 апреля 1640 г.

– Ваша осведомленность мне известна, – заговорила Луна, с благодарной улыбкой приняв кружку меда. – Несомненно, вы обе догадываетесь и о том, что привело меня к вам сегодня.

Присев перед королевой в реверансе, Розамунда Медовар невинно захлопала ресницами.

– Полноте, Ваше величество, мы думали, вам попросту хочется заглянуть к нам в гости!

– И отведать нашего меду, – добавила Гертруда. – И, полагаю, прочего угощения – имеется у нас и хлеб только что из печи, и толика превосходных вишен, и жареный фазан, если желаете чуточку перекусить.

Едва дождавшись ответного кивка Луны, она ринулась собирать на стол все названное и, несомненно, еще кое-что в придачу.

Как ни любила Луна свой потайной дворец, следовало признать: ни одному его уголку теплом и уютом с домом сестер Медовар не сравниться. Сокрытый под «Ангелом», постоялым двором к северу от Сити, он был излюбленным убежищем придворных, нуждавшихся в отдыхе от Халцедонового Чертога и всех его интриг. У содержавших его сестер-брауни всегда имелась наготове еда и улыбка для всякого друга, заглянувшего на огонек, а в друзьях у них числилось невероятное множество дивных.

Заправив медвяно-русые кудри под льняной чепец, Розамунда расположилась в одном из маленьких, будто детские, кресел, предназначенных для самих сестер и их малорослых гостей. Обо всех формальностях меж собой они давно позабыли (по крайней мере, наедине), и в позволении сесть – пусть даже от самой королевы – она не нуждалась.

– Я так думаю, дело в Никневен, – сказала Розамунда, возвращаясь к вопросу о цели сего визита.

Луна вздохнула. Хотелось бы ей провести вечер попросту, радуясь обществу сестер Медовар, но времени не было. И Розамунда об этом явно догадывалась.

– Помнится мне, вы родом из Приграничья. Но не с шотландской стороны, верно?

Как она и ожидала, брауни согласно кивнула головой.

– К тому же, жители Файфа на нас, на приграничных, вовсе непохожи – даже на тех, кто живет на шотландской стороне, – сказала Розамунда. – Конечно, мы вам всем, чем сумеем, пособим, вот только о Гир-Карлин и ее народе знаем маловато.

Тут в комнату вернулась Гертруда, балансируя огромным – едва ли не в собственный рост – подносом с грудой угощения, какой Луне уж точно ни за что не съесть. Впрочем, судя по тому, как она, расставляя тарелки, бросала в рот ягоды вишни, сестры тоже собирались присоединиться к застолью.

– На что же вы рассчитываете? – спросила она, облизывая пальцы, испачканные вишневым соком.

– На нечто вроде агента, – призналась Луна. – Возможно, у вас найдется друг в Файфе, или знакомый при одном из других шотландских дворов, который мог бы отправиться туда, не бросаясь в глаза. Ведь почти все мои придворные – английские дивные, или те, кто северянам еще более чужд.

– То есть, нужен шпион, – подытожила Розамунда.

В то время, как Бен Гипли ведал тайной службой Халцедонового Чертога во всем, что касалось смертных, делами дивных занимался королевский лорд-хранитель, Валентин Аспелл. Но в некоторых, самых деликатных предприятиях лучшими – и при том не внушающими никому никаких подозрений – помощницами Луны были сестры Медовар.

– О попытке поджога нашей ольхи вы уже знаете, – сказала она. – Как бы мне ни хотелось верить, что Тейлор был послан на это изменником из числа моих собственных придворных – и сколь ни странным может казаться такое желание, – есть причины полагать, что за этим стоит Никневен. Если так, значит, на севере что-то изменилось. Мне нужно выяснить, что.

Гертруда широким жестом указала на стол, приглашая королеву отдать должное угощению, и Луна послушно принялась намазывать маслом ломоть свежего хлеба. «А ведь эта простая еда может прийтись по сердцу Эоху Айрту, – подумала она, вспомнив его презрительные замечания насчет изысканных придворных пиров. По-видимому, ирландцы привыкли пировать проще. – Попробую пригласить его сюда и посмотреть, не улучшится ли его расположение духа».

Впрочем, отвлекаться не стоило: самой насущной задачей в этот момент была не Ирландия, а Шотландия. Тем временем меж сестрами Медовар состоялся целый разговор из взглядов и нечастых отрывистых полуфраз. Наконец Розамунда сказала:

– Может, это и не Гир-Карлин? Вы ведь помните, кто при ее дворе приютился.

Непрожеванный хлеб застрял в горле. Пришлось запить его солидным глотком меда.

– Да, – мрачно ответила Луна. – Кентигерн Нельт. И – да, я уже размышляла, не может ли это оказаться ни более, ни менее, как местью за Альгресту.

Конечно, сестру великан не любил: Луна всерьез сомневалась, что ему вообще ведомо чувство любви. Однако гибель Альгресты в битве Кентигерн счел смертельной обидой и имел причины винить в этом Луну – ведь битва случилась из-за нее. В изгнание он был отправлен именно с тем, чтобы предотвратить любые попытки отмщения: попробуй он отомстить, Луне пришлось бы предать его казни, а этого ей отнюдь не хотелось. Однако, будучи изгнан, Кентигерн вернулся на прежнюю родину, на север, и поступил на службу к Неблагой королеве Файфской.

Оставив в Лондоне брата, Пригурда. Который, единственный из звероподобной троицы Нельтов, служил не из ненасытных амбиций, а из верности, и был готов удостоить своей верности Луну. Некоторые утверждали, будто ему нельзя доверять – по крайней мере, настолько, чтоб жаловать его капитанским достоинством и прежней должностью Альгресты, однако кроме Халцедоновой Стражи Пригурд не знал ровным счетом ничего. К тому же он, пусть и не блистал умом, но долгу был неизменно верен.

– Будь это месть, – сказала Гертруда, – с ней можно бы разобраться, отправив на север Пригурда.

И Розамунда, и Луна уставились на нее с откровенным недоумением.

– Пригурда – в дипломаты? – переспросила Розамунда, будто не веря собственным ушам. – Маб его возлюби, у него же и трех собственных мыслей в голове не сыскать. Кентигерн снимет с него шкуру, разделает на мясо и подаст Никневен сырым.

Да, мягкость Гертруды была восхитительна, но зачастую доходила до наивности.

– Не думаю, что кто-либо способен отвратить Кентигерна от мести одними лишь уговорами, – согласилась Луна. – Но я сомневаюсь, что все это – просто его затея. Предоставленный самому себе, он, скорее, явился бы в Халцедоновый Чертог среди ночи, с топором в руках, алкая моей крови. Если уж на то пошло, Никневен его, скорее, сдерживает, чем потакает его страстям.

Марина вздохнула, отошла от почтового окошка и прикинула, чем ей теперь заняться. Только и оставалось, что \"нормально отдыхать\". Скрепя сердце Марина отправилась на автобусную остановку, собираясь снова примерить на себя куцую шкуру автобусного зайца, совершенно уверенная, что уж на этот раз ее застукает какой-нибудь контролер. Тем не менее ей опять повезло. А может, контролеров в приморском городишке вообще не водилось? Так или иначе, но Марине стоило от всей души благодарить за это судьбу.

С восхождением Луны на престол двор покинул не только Кентигерн, и даже не он один переселился в Файф. Но остальные ушли мирно, либо бежали так далеко, что их опасаться не стоило. И…

Уже через двадцать минут она шла по набережной к пляжу пансионата, рассеянно смотря по сторонам. Еще через три минуты она легко сбежала по ступенькам, разулась и ступила на песок, пока еще не раскаленный, а приятно теплый, и взяла курс на ресторан \"Прибой\", служивший для нее своеобразным ориентиром.

Пришедшая в голову мысль исторгла из груди Луны стон. Сестры взглянули на нее с одинаковым удивлением на лицах.

Верблюда Марина разглядела издали, он понуро плелся по пляжу вслед за фотографом. Кроме того, она заметила знакомые округлости в рискованном купальнике, но не поверила своим глазам. Разве возможно, чтобы после такой ночи Гала как ни в чем не бывало заявилась на пляж? Хоть проси кого-нибудь ущипнуть себя! Тем не менее, сделав еще несколько шагов по направлению к морю, она убедилась, что это вовсе не обман зрения: Гала лежала на песке под большим зонтом и безмятежно спала, прикрыв плечи махровым полотенцем.

– Эоху Айрт, – пояснила она. – Он заявил, будто располагает полезными для меня сведениями. А ведь ольстерцы прежде имели дела с Шотландией. Быть может, королю Конхобару, или еще кому-нибудь в Ольстере известно об этом новом злоумышлении Никневен.

Марина подошла к ней и села рядом, упершись руками в песок и подставив лицо свежему утреннему ветерку, и приказала себе наконец расслабиться. Сделать это было несложно - достаточно сфокусировать взгляд на той узенькой полоске, которая отделяет небо от моря или, наоборот, соединяет, кто знает... Но вот беда, Маринина голова непроизвольно, точно флюгер по ветру, поворачивалась в сторону ресторана \"Прибой\", на веранде которого, несмотря на ранний час, уже сидели любители выпить и закусить с видом на море. И очень даже не исключено, что среди этих любителей и сейчас был тот, что попался на глаза Валентине Коромысловой, когда она позировала с попугаем на плече, и что вызвал у нее реакцию, бесстрастно зафиксированную фотокамерой. И реакция эта - испуг, страх... Или неожиданность?

– Чего ж они желают взамен? – спросила Гертруда.

Она в который раз закрывала глаза и пыталась вызвать в памяти увиденное ею на тех фотографиях, но у нее ничего не получалось. Она ведь тогда не стала их долго рассматривать, просто сунула в сумку. А ведь в них, этих фотографиях, Марина была уверена практически на сто процентов, ну, на девяносто девять, скрывалась тайна гибели Валентины Коромысловой, гибели, которую все предпочитали считать несчастным случаем. А странное исчезновение Полины? Марина невольно сжала кулаки, и песок скрипнул в ее ладонях: что толку думать об этом, когда все ее догадки наталкиваются на глухую стену равнодушия? Никому нет дела до того, что случилось со стервозной и взбалмошной бабенкой с задатками шантажистки, которая рассказывала о себе всякие небылицы.

«Избавить Ирландию от английских поселенцев и от власти английского короля».

- Эй, привет! - услышала она за спиной. Это Гала наконец заметила ее.

– Устранения Уэнтворта, – ответила Луна. – Коего мне мягкими способами не достичь. Я предлагала Айрту все, что могу, но он ничем не прельстился. Значит, нужно исхитриться отправить в Файф собственного агента.

- Привет, - отозвалась Марина и подковырнула Галу:

- Не рано ли ты возобновила солнечные ванны?

Брауни с сомнением переглянулись.

- Я принимаю не солнечные ванны, а воздушные, - авторитетно возразила та.

- Понятно, - протянула Марина, которая не могла взять в толк, как Гала добралась до пляжа, когда еще пару часов назад, по Марининым прикидкам, была совершенно нетранспортабельной. Наверное, внутренние резервы открылись. Вот и не верь после этого в то, что возможности человека безграничны, хотя еще и не до конца изучены.

– Что ж, мы попробуем, – без особой надежды сказала Розамунда. – Есть у нас в Приграничье пара друзей, которые могут сгодиться.

- Пить охота, - мечтательно сказала Гала, искоса посмотрев на Марину. - Может, сходишь, купишь водички? - Похоже, после того, как Марина полночи носилась с ее мокрой простыней, она так вошла во вкус, что уже не могла остановиться.

- У меня денег нет, - отрезала Марина.

– Я буду очень благодарна, – откликнулась Луна.

Галу это обстоятельство ничуть не смутило. Наверное, она подумала, что Марина оставила свой кошелек в номере или, того хлеще, что она пользуется кредитной карточкой какого-нибудь ну, очень устойчивого банка (ха-ха-ха!). Не говоря ни слова, Гала сунула руку в свою пляжную сумку, после чего перед Марининым носом возникла десятирублевая купюра.

Марина вздохнула, взяла деньги, встала, отряхнула песок и направилась к веранде ресторана \"Прибой\", притягивающей ее к себе точно магнитом. Там уже завели бодрую музычку и вовсю звенели бокалами. Зажимая в потной ладони заветный Галин червонец, Марина с трепещущим сердцем ступила под продуваемую со всех сторон крышу ресторана. Сердце ее трепетало как минимум по двум причинам: во-первых, от воспоминаний о вечере, некогда проведенном здесь в компании Германа, во-вторых, она все сильнее привыкала к мысли, что со злополучной верандой связана тайна смерти Валентины Коромысловой.

– Вот и ладно, – подытожила Розамунда. – А я буду очень благодарна, если вы не позволите этому фазану пропасть зря. Подзаправьтесь, Ваше королевское величество: без пищи всех бед нашего острова не избыть!

С утра \"Прибой\" работал скорее как кафе или бар. Резвые официанты между столиками не порхали, только за стойкой откровенно скучал бармен, стерегущий батарею разноколиберных бутылок с прохладительными напитками, а также с кое-чем покрепче. Марина попросила колу и, пока бармен отсчитывал ей сдачу, внимательно его изучала. Кто знает, вдруг именно он приковал встревоженный взгляд Валентины Коромысловой? Но ничего особенно криминального Марина в нем не рассмотрела. Приятный парень с короткой стрижкой, яркими карими глазами и безукоризненным, прямо-таки греческим профилем, по мнению Марины, должен был, нет, просто обязан вызывать исключительно положительные эмоции, вроде симпатии, а то и восхищения, а вовсе не страх или, того хуже, ужас.



Потом она незаметно обвела взглядом веранду, на которой были заняты всего три столика. За ближайшим сидело счастливое семейство, состоящее из молодых родителей и двух очаровательных карапузов. Все четверо весело поглощали мороженое из стеклянных вазочек. Этих, конечно, пришлось сразу же сбросить со счетов. Чуть подальше двое мужчин распивали бутылку красного вина и что-то тихо обсуждали, едва не соприкасаясь лбами. Явно секретничали. Но целиком и полностью приковал к себе Маринино внимание одинокий товарищ, сидящий на отшибе. Этот курил, задумчиво глядя вдаль, и перед ним стояли только керамическая пепельница и чашечка кофе. Как ни крути, а именно он более других походил на человека, для которого подобное времяпрепровождение - норма жизни. Хоть Марина и не была самым большим специалистом по части злачных мест, но и она знала, что такие завсегдатаи, любители тихо посидеть в уголке, имеются практически в каждом ресторане или кафе.

Часовня Св. Стефана, Вестминстер, 5 мая 1640 г.

Она так засмотрелась на одинокого завсегдатая, что не сразу расслышала голос бармена:

- Возьмите сдачу.

«Три недели этого бедлама – и все напрасно!»

Марина сунула монеты в карман, а бутылку колы под мышку и медленно, то и дело оборачиваясь и рискуя свернуть себе шею, побрела восвояси.

Гала встретила ее не очень приветливо:

Этот рефрен вновь и вновь крутился в голове Энтони, шагавшего через вестибюль к дверям часовни Святого Стефана, где заседала Палата общин. Три недели все более и более горячих споров, но Пим и его сторонники твердо стоят на своем, несмотря на возобновившуюся вражду с Шотландией. От религии и до власти над гражданским ополчением… и перечень требуемых ими перемен продолжает расти.

- Чего так долго?

Кое-какими ресурсами Энтони располагал, но и у них имелись пределы. Дивные соглядатаи Луны и смертные агенты Бена Гипли держали руку на пульсе Палаты лордов и Тайного Совета короля, но властью над сими учреждениями он не обладал – знал только общее содержание их дискуссий. И то, что ему доносили, отнюдь не обнадеживало. Карл, как всегда пребывал в уверенности, будто оппозиция Общин – дело рук горстки злопыхателей, тогда как большинство держится более мягких, уступчивых позиций. Но ведь тот же самый Карл неизменно ожидал, что дела пойдут так, как ему того хочется, независимо от обстоятельств; тот же самый Карл затыкал уши, едва услышав, что положение хуже, чем он думает. Советники его были слабы, немногих же сильных – Уэнтворта и архиепископа Лода – ненавидели всей душой. Гниль в правительстве Англии поразила далеко, далеко не одного человека.

Марина молча поставила в песок бутылку и села так, чтобы видеть заинтриговавшего ее одиночку на веранде \"Прибоя\". Тот просидел за столиком еще не менее получаса, а потом встал и ушел, причем не только из ресторана, а с пляжа вообще. Какое-то время она еще могла наблюдать, как он медленно идет по набережной, а потом подозрительный незнакомец скрылся из виду. У Марины мелькнула шальная мысль, не броситься ли ей вслед, чтобы проследить, куда он направляется, но по зрелом размышлении она ее прогнала: глупо было подозревать первого встречного-поперечного только потому, что он выпил чашку кофе на веранде ресторана.

Даже в столь ранний час вестибюль кишмя кишел клерками, слугами да и просто людьми, надеявшимися представить на рассмотрение Общин свои дела. Здесь было куда хуже, чем в Ратуше: прежде, чем миновать барьер у входа в часовню, Энтони пришлось отбиваться от ходатаев из трех графств. Все трое жаловались на корабельную подать, и это ничуть не удивляло. Корабельная подать была самым ненавистным налогом от края до края Англии.

- А ты чего не пьешь? - спросила Гала, поправляя полотенце на обожженных плечах.

- Что-то не хочется, - рассеянно ответила Марина и неожиданно для самой себя спросила:

Главной загвоздкой (мысли его раз за разом возвращались к Палате общин) было отсутствие лидеров. Уэнтворт, один из самых дельных членов Палаты одиннадцать лет тому назад, недавно получил титул графа Страффорда и, как таковой, занял место среди Лордов. Да, по-своему этот человек был так же слеп, как и Карл, а врагов наживал просто-таки виртуозно, но, по крайней мере, дело делал! В его отсутствие партию короля охватил разброд, а Джон Пим со товарищи организовали сильную оппозицию.

- Случайно не знаешь, где здесь больница?

- Бог миловал, - хмыкнула Гала и удивленно поинтересовалась:

Отношение Энтони к Пиму превратилось из пустякового сомнения в откровенное недоверие. Будь он просто ревнителем пуританских реформ, все и тогда было бы достаточно скверно, однако этим его амбиции вовсе не ограничивались. Похоже, Пим видел в парламенте не поддержку, а узду, ошейник для короля. Он желал власти в вопросах, со всей очевидностью являвшихся королевской прерогативой, и с этим Энтони согласиться не мог. И, таким образом, застрял посредине.

- А тебе зачем? Эй, ты куда?

Оказавшись в стенах часовни, среди изогнутых подковой рядов сидений, Энтони на миг почувствовал себя медведем, намеченным для травли. С этим ощущением он и занял свое место среди остальных, неподалеку от спикерского кресла. Приверженности к соседям он не испытывал: Пенингтон с Крэддоком твердо держали сторону Пима, и Соам день ото дня все больше склонялся к тому же. Но позади них сидел сэр Фрэнсис Сеймур, старый отцовский друг и союзник по прежнему парламенту, и рядом с ним в этом еще не изученном лабиринте казалось как-то уютнее.

Но Марина ей не ответила, потому что была уже довольно далеко.

Скользнув на скамью впереди рыцаря и негромко приветствуя его, Энтони собрался с духом.

***

«Прошло всего три недели. Я поведу этот танец за собой».

У первой же мороженщицы Марина разузнала, где искать городскую больницу. Как оказалось, она находилась не просто в пределах досягаемости, а буквально в каких-то трех кварталах от родного Марининого пансионата. А еще точнее - в двух шагах от местного краеведческого музея, где Марина уже успела побывать. Но тогда она не обратила внимания на глухую облупившуюся стену, примыкающую к ажурной ограде из чугунного литья, окружающей милый особнячок музея. Так вот, за этой самой облупленной стеной и располагалась больница.

Не в сторону требований короля, не к бунтарским реформам Пима, но средним, умеренным курсом. Дело нелегкое, но со временем он своего добьется.

Зайдя за угол, Марина обнаружила раскрытые настежь ворота, за которыми виднелись несколько кирпичных корпусов самой что ни на есть унылой архитектуры. При взгляде на них у нее отпали последние сомнения в правильности выбранного курса. И она шагнула за ворота и пошла вверх к ближайшей кирпичной двухэтажке, но на полдороге замерла и задумалась: где может находиться избитый за посягательства на чужую территорию фотограф (а Марина явилась проведать именно его, хотя он об этом, разумеется, не догадывался). Мысленно взвесив все \"за\" и \"против\", она пришла к выводу, что скорее всего \"злостный нарушитель\" обретается в травматологии. Именно туда, насколько знала Марина, обычно и доставляются жертвы дорожно-транспортных происшествий, несчастных случаев и драк с поножовщиной и без оной.

Тут его взгляд привлекло нечто странное.

Решив для себя этот вопрос, Марина остановилась перед большим прикрученным проволокой к дереву щитом со схемой расположения больничных корпусов и довольно долго в ней разбиралась, поскольку схема была сильно подпорчена дождевыми потеками. С трудом сориентировавшись на местности, она направилась в дальний конец двора, где, если верить линялой схеме, и следовало искать травматологию. Дорогой она занимала себя следующей головоломкой: как в этой самой травматологии найти избитого фотографа, если она не знает ни его имени, ни фамилии? В ее положении только и оставалось, что рассчитывать на удачу.

– Где же Гленвилл? – шепнул он на ухо Сеймуру.

Итак, Марина потянула на себя тяжелую обшарпанную дверь, сбоку от которой болталась вывеска на двух ржавых гвоздях: \"Травматологический корпус. Приемное отделение\". За этой дверью оказался пустой коридор, похожий на ангар, а в нем ни одной живой души, хоть \"ау!\" кричи. Аукать Марина не стала, только откашлялась, отчего по коридору пошло эхо, как в горах, а следом за этим из какой-то двери высунулась женская голова в белом колпаке и недоуменно уставилась на Марину, мол, чего тебе?

Кресло спикера пустовало, хотя время молитвы, которой открываются слушания, уже подошло.

- Скажите, - Марина старалась говорить потише, - мне.., мне нужно одного человека найти...

На что голова в белом колпаке равнодушно бросила непонятное: \"С торца...\" - и скрылась за дверью.

Сеймур покачал головой.

Марина немного потопталась и вышла наружу, осторожно прикрыв за собой тяжеленную дверь, потратила несколько драгоценных минут своего \"отдыха\" на обдумывание того, что ей сказала голова в белом колпаке, а потом предприняла небольшое путешествие вокруг кирпичного корпуса. И только после этого поняла наконец смысл загадочных, брошенных вскользь слов: вход в травматологию находился именно с торца здания. Там было заветное окошечко для передач, пара старых кресел, журнальный столик с потрескавшейся полировкой, а также объявление с точным указанием времени посещения больных. Причем, если верить этому расписанию, Марина явилась точно в неурочный час.

– Не знаю. И, должен сказать, не нравится мне все это.

Наверное, именно поэтому в маленьком холле никого не было, только где-то в глубине корпуса раздавались громкие перекликающиеся голоса, но идти туда не разрешала сердитая надпись: \"Посторонним вход воспрещен\". И Марина, как человек законопослушный, безропотно замерла в предбаннике, но тут - о чудо! - входная дверь за Марининой спиной распахнулась, и в холл вошла полная женщина в белом халате, крепко прижимающая к своей груди деревянную коробку, полную стеклянных пробирок. Видимо, медсестра.

Марина немедленно завела свою лебединую песню просительницы, начинавшуюся со слов \"скажите, пожалуйста...\".

Энтони чувствовал то же самое. Накануне Гленвилл выступил с довольно резкой речью, что никак не могла принести ему благоволения короля. Неужто Карл зашел столь далеко, что решился сместить спикера Палаты общин? Да, Пим с радостью объявлял нарушением привилегий парламента любую мелочь, но в этом случае Энтони вынужден был бы с ним согласиться. Нет, разумеется, король не нанесет парламенту столь вопиющего оскорбления – тем более, что Палата уже с ним в раздоре! Ведь это положит конец всем надеждам на примирение…

- Что? - на ходу спросила медсестра.

- У вас тут фотограф случайно не лежит? - выпалила Марина, опасавшаяся, что женщина с пробирками не станет долго выслушивать ее путаные объяснения.

Охваченный тревогой, он склонил голову и начал молитву. Что будет дальше, если Гленвилл смещен? Да, Энтони знал: бывало, спикеры кончали скверно – не зря же избранного, согласно традиции, волокут к креслу волоком, – но полагал, что все это в далеком прошлом.

- Какой еще фотограф? - Та несколько замедлила темп.

– Аминь, – провозгласили собравшиеся (некоторые – с куда большим рвением, чем остальные).

- Ну.., фотограф, он ходил по пляжу с попугаем и снимал отдыхающих, а потом его избили... - бормотала Марина, а сама думала: \"Какую чушь я несу, разве кто-нибудь отнесется всерьез к подобному вопросу?\"

Однако женщина с пробирками ей ответила, скрываясь в коридоре:

Вдруг двери в часовню распахнулись. Вошедший, человек с черным жезлом в руке, остановился перед столом спикера. Клерки в углу замерли от удивления, занеся над бумагою перья. На Максвелла, герольдмейстера Палаты лордов, возлагалась обязанность призывать Общины на совместные заседания обеих палат. В отсутствие Гленвилла это не сулило ничего хорошего.

- Это тот, что из реанимации? Как его фамилия, Шаповалов?

Марина пренебрегла сердитым предупреждением, запрещающим движение в интересующем ее направлении, и засеменила по коридору вслед за медсестрой:

– Изволением Его величества, – громко объявил Максвелл, – вам, рыцарям, служителям церкви и вольным горожанам его Палаты общин, надлежит без промедления предстать перед Его величеством, на общем с Палатою лордов заседании.

- Дело в том... Я не знаю его фамилии, но... Он такой высокий, загорелый...

- Высокий, загорелый, прямо Аполлон, - передразнила та, - у нас они все в бинтах и зеленке. Вроде бы какой-то фотограф лежит в реанимации... Вон, кстати, его жена идет... - Последние слова сопровождались пренебрежительным смешком, смысл которого Марина поняла несколько позже.

Ругательство, вырвавшееся у Энтони, утонуло в громкой ругани остальных. Несколько человек вскочили, выкрикивая вопросы, но Максвелл и ухом не повел. Он попросту бесстрастно ждал, когда Общины следом за ним отправятся в просторный зал, где собирались Лорды.

Глава 20

– У вас во всем этом опыта больше, чем у меня, – заговорил Энтони, склонившись к Сеймуру. – Скажите, есть ли у Его величества хоть одна хорошая причина призывать нас именно сейчас?

НА КОГО ПОХОЖ НЕВИДИМКА

Морщинистое лицо старика обмякло, потемнело, в глазах блеснул мрачный огонек последней – на грани гибели – надежды.

По коридору, ссутулясь, плыла какая-то бестелесная тень в человеческом обличье и с сумкой на локте. Она проплыла чуть ли не сквозь Марину, которой пришлось ее догонять, потому что, несмотря на всю свою эфемерность, жена пострадавшего фотографа двигалась довольно быстро.

– Хорошая… Если для нас, то вряд ли. Возможно, сокрушительное поражение в Шотландии. Или мятеж в Ирландии – может статься, эти планы вооружить ирландцев против скоттов принесли ожидаемые плоды. Или еще какая-нибудь катастрофа.

Марина нагнала ее уже в больничном дворе и окликнула:

«И это – лучшее, на что мы можем надеяться».

- Постойте, постойте, пожалуйста! Тень обернулась, и Марина увидела худое, морщинистое лицо нездорового синюшного оттенка, какой обычно принимает кожа давно и увлеченно пьющего человека.

- Чего надо? - не очень вежливо осведомилась тень хриплым голосом.

Энтони стиснул зубы и возвысил голос, перекрикивая поднявшийся гомон.

- Скажите, ваш муж - фотограф? - спросила Марина.

– Спорить здесь бессмысленно! Нас призывают к Лордам – там мы и получим все ответы! Идемте же, покончим с неизвестностью!

- Ну фотограф, а что? - с вызовом ответила тень.

- Он.., это он ходил по пляжу с попугаем, с желтым попугаем?

Не прекращая недоуменного, гневного ропота, парламентарии построились и двинулись вслед за Черным Жезлом по коридорам Вестминстерского дворца. Войдя в зал Лордов и увидев у дальней стены Гленвилла, Энтони похолодел. Круги под глазами спикера темнели, словно кровоподтеки. Неподалеку, в роскошном кресле, сидел Карл Стюарт, первый носитель сего имени, милостью Божией король Англии, Шотландии, Франции и Ирландии, Заступник Веры, и прочая, и прочая, и прочая. Помост, на коем стояло его кресло, возвышал короля над остальными, но и это не могло скрыть его тщедушной стати. Порой Энтони задавался вопросом: уж не в этом ли изъяне, из-за коего он в вечном проигрыше перед людьми рослыми и сильными, кроется причина его упрямства?

- Ходил, пока не отходился, - пробормотала тень.

- А что с ним случилось?

В эту минуту упрямство было просто-таки написано на его лице крупными буквами. Члены Палаты лордов сидели по местам. Войдя в зал, Общины остановились посредине, между пэрами и епископами. Сгрудившиеся впереди заслонили вид, однако, склонившись влево, Энтони сумел разглядеть короля. Губы его меж роскошными усами и остроконечной бородкой были крепко, раздраженно поджаты.

- Что-что. - Жена фотографа зачем-то заглянула в свою сумку, и Марина успела разглядеть в ней пустые бутылки. - Отметелили его, вот что. Теперь то ли будет живой, то ли нет, уже неделю в реанимации, с трубками, капельницами...

- А врачи что говорят? - выразила сочувствие Марина.

Как только двери за последним из вошедших затворились, король заговорил.

- А что врачи? - фыркнула женщина. - Этим не подмажешь - не поедешь. У них один ответ: делаем все, что в наших силах... Знаю, что они делают, лекарство им какое-то нужно, а у меня денег нет. Ну нет у меня денег, где я им возьму! - Она наставила на Марину свои водянистые глаза, словно это она, Марина, требовала денег на дорогое лекарство. - Все, отбегался Ленчик, отбегался... - Неожиданно взгляд ее стал более осмысленным. - А тебе-то что до Ленчика, а? Если он чего должен, то я ни при чем! И вообще я ему не жена по паспорту, живем вместе просто, и все. Мне вон его, может, хоронить придется, - а на какие шиши?!

– На свете нет повода посетить этот зал, – мерно, неторопливо, дабы свести невнятность речи на нет, сказал он, – более неприятного, чем сегодняшний.

У Энтони подвело живот. По мере того как Карл продолжал говорить, благодаря лордов верхней палаты за их благие стремления, неприятное, ноющее чувство внутри только усиливалось.

Марина догадалась, что у избитого фотографа было много кредиторов, и поспешила успокоить потенциальную вдову:

– Если способ завершить этот парламент благополучно и существовал, – говорил король, – не ваша, милорды, вина в том, что все обернулось иначе.

- Нет-нет, он мне ничего не должен.

На что бы ни надеялся старик Сеймур – на объявление о бунте в Ирландии, или о том, что шотландцы захватили север, а голландцы потопили весь английский флот, а Карл продал Англию Испании – в эту минуту все его надежды рассыпались в прах. Чему Энтони, со своей стороны, ничуть не удивлялся. Особенно после того, как увидел Гленвилла.

- Тогда чего вам? - Поуспокоившись, жена фотографа стала менее фамильярной и перешла на \"вы\".

Гленвилла, возглавлявшего Палату, на которую Карл недвусмысленно возлагал вину.

- Видите ли, - начала пространные объяснения Марина, - он меня фотографировал, то есть мою подругу, и я бы хотела...

Сделав паузу, король мимоходом кивнул лордам, словно приглашая их разделить его недовольство.

Сожительница фотографа даже не дослушала ее до конца:

– Без парламента, – весьма неубедительным тоном добавил он, – я с той же, если не с большей готовностью, выслушаю и удовлетворю те же самые жалобы, что и с парламентом.

- А, это... Фотографии... Это дохлый номер. Сарай спалили...

«Неправда, – подумал Энтони, чувствуя закипающий в груди гнев пополам с горьким разочарованием. – Неправда, иначе мы ни за что бы до всего этого не дошли!»

- Какой сарай? - не поняла Марина.

Карл мог сколько угодно заявлять, что сохранит чистоту веры, проповедуемой Церковью Англии, мог напомнить, что промедление с субсидиями на продолжение войны опаснее отказа… Но все это уже не стоило ни гроша, ибо сии роковые слова все услышали еще до того, как Карл приказал лорду-хранителю Большой печати произнести их.

- Простой сарай, в каком он пленки свои проявлял. Короче, все там погорело.

- Все-все? - переспросила Марина, которой не хотелось верить, что пленки, от которых так много зависело, безнадежно утеряны.

Роковые слова, что обратили в золу и угли все победы Энтони, все его надежды на будущее…

- Конечно, все, - невозмутимо отозвалась невенчанная жена фотографа и снова заглянула в свою сумку, словно желая удостовериться, что пустые бутылки никуда не делись. - Одни головешки остались.

– Изволением Его величества, – заговорил лорд-хранитель, и голос его зазвенел, отражаясь от стен зала, где меньше месяца тому назад все присутствующие собрались на церемонию открытия, – парламент сей распускается, а всем вам, рыцари, служители церкви и вольные горожане, дозволяется разойтись. Итак… Боже, храни короля!

- Вы знаете, кто это сделал?



- Откуда? - Женщина сразу подобралась, облизала синюшные губы и смерила Марину недоверчивым взглядом. - Я ничего не знаю, ясно? Я так и участковому сказала: не знаю, и все тут. Они ведь искать все равно не станут, а мне еще хату спалят, мало что сарай спалили... - Похоже, она сочла разговор законченным, потому что предприняла попытку отделаться от Марины, буркнув:

Халцедоновый Чертог, Лондон, 5 мая 1640 г.

- Я пошла, мне некогда болтать.

Постукивая веером по подлокотнику в такт аллеманде, Луна наблюдала за кружащимися в танце придворными в пышных нарядах. Музыку на сей раз исполнял целый камерный оркестр смертных, по слухам, похищенных из некоего богатого дома на Стрэнде, хозяин коего – пэр или кто-то вроде – нанял их для собственного увеселения.

Марина снова ее нагнала и пошла рядом, приговаривая:

- Но ведь вы прекрасно знаете, что его избили за то, что он фотографировал.., как это.., на чужой территории. Легко узнать, кто это сделал!

Сожительница избитого фотографа резко затормозила, и бутылки в ее сумке жалобно зазвенели.

Однако музыканты отнюдь не выглядели несчастными из-за того, что оказались здесь, и посему Луна решила не возражать. Пока никто не обижен, во временном похищении нет ничего дурного. Назад их воротят в целости и сохранности, а дальше, со временем, они вполне могут стать при дворе завсегдатаями. Этому Луна была бы очень рада.

- Слушай, кто ты такая, а? Чего тебе надо? - задала она сакраментальный вопрос.

Марина собралась удовлетворить ее любопытство, но не успела. Ее собеседница открыла рот первой, причем так широко, что на Марину сразу повеяло застаревшим перегаром.

Придворные о сем обстоятельстве знали, и потому Луна ничуть не удивилась, увидев сэра Керенеля, движущегося в ее сторону с каким-то человеком позади. Одетый в рванье, незнакомец глазел на все вокруг с разинутым ртом, с равным вниманием засматриваясь на гоблинов и туфли придворных, на ее кресло слоновой кости и островерхие арки под потолком зала, где танцевали дивные. Керенель твердо, однако без грубости увлекал его за собой и мягким нажимом на плечо побудил преклонить перед Луной колени.

- Вали-ка ты отсюда и не суй свой длинный нос в чужие дела! А то ишь, ходит, нюхает тут... Без тебя тошно! Пошла вон!

И она замахнулась на Марину своей звенящей сумкой.

– Ваше величество, – заговорил рыцарь, – покорнейше прошу о позволении привести на сию ассамблею гостя.

Марина отпрянула, а жена фотографа грязно выругалась и шаткой походкой направилась к больничным воротам. Преследовать ее было глупо, а потому Марина медленно двинулась по тому же маршруту, только на безопасном расстоянии от своей буйной недавней собеседницы, размышляя о постигшей ее затею неудаче. Скорее всего закономерной. Недаром же и следователь Кочегаров, и молодой Мохов не проявили заметного интереса к истории Валентины Коромысловой. А вот ей... Ну почему ей нужно больше других? Фотографии эти, да что она к ним в самом деле прицепилась? А если на них не было ничего особенного? Тем более что в первый раз они не произвели на нее особенного впечатления. И очень даже не исключено, что взгляд Валентины Коромысловой на одной из них вовсе не испуганный. \"А какой же тогда, интересно?\" - спросила саму себя Марина и самой же себе ответила вслух:

За отсутствием Энтони Луна огляделась по сторонам и поманила к себе Бенджамина Гипли.

- Нет, надо с этим кончать!

***

– Кто же он таков?

Однако своему же собственному мудрому совету Марина так и не вняла, потому что вместо того, чтобы вернуться на пляж и составить компанию принимающей воздушные ванны Гале, она начала серьезно замышлять совсем-совсем другое. Нанести очередной визит - теперь уже бывшим квартирным хозяевам Машки и Валентины Коромысловой: дородной Клавдии и ее тщедушному муженьку в линялых, пузырящихся на коленках трениках. Может, она даже немедленно расправила бы паруса, да вовремя вспомнила угрозы официантки из столовой пансионата, которая обещалась за \"прогулы\" перевести Марину на голодный паек.

Керенель покосился на немытого спутника и вновь поднял взгляд на нее.

Поэтому оставшиеся сорок минут до обеда Марина провела на набережной. Просто стояла, облокотившись на парапет, и наблюдала за тем, что происходило на пляже, при этом взгляд ее большей частью задерживался в той его стороне, в которой располагался ресторан \"Прибой\". Прямо покоя он ей не давал! На веранде, кстати, народу прибавилось, и симпатичный бармен едва успевал метать с полок бутылки с прохладительными и горячительными напитками и разливать кофе. Потом на узенькую полоску асфальта, ведущую к ресторану, вырулил микроавтобус, затормозивший буквально в метре от веранды. Из кабины выпрыгнул парень в джинсах, черной майке и бейсболке, взбежал на веранду, о чем-то переговорил с барменом и, вернувшись к микроавтобусу, начал выгружать из него коробки, по всей видимости, с какими-то продуктами. Марина вздохнула: ничего криминального в этой сцене не было, обычная рутина. А в придачу к ней изматывающая жара и потные толпы отдыхающих...

– Я нашел его в Лондоне, государыня, нанося визит некоей леди. Я был надежно укрыт чарами и защищен бренной пищей, однако ж этот малый сумел разглядеть мое истинное лицо.

- Вот ты где, оказывается! - Занятая своими наблюдениями, Марина и не заметила, как к ней подрулила Гала, необъяснимо бодрая после ужасов прошлой ночи. Оценив происшедшие с ее соседкой метаморфозы, Марина дала себе слово, что в следующий раз, когда той вздумается поджариться до угольков, она палец о палец не ударит, чтобы вытащить ее \"с того света\". Пусть как-нибудь сама спасается.

– Умалишенный, – проговорила Луна, выпрямившись и расправив плечи. Давненько же под землю не приводили этаких смертных, хотя когда-то они были в моде. – Беглец из Бедлама?

А взбодрившаяся Гала уверенно взяла Марину на абордаж и потащила к пансионату, при этом она трещала без умолку, сравнивая свое нынешнее пребывание на морях с прошлым, восьмилетней давности. Причем, судя по удельной плотности охов и ахов, приходящихся на общее количество произнесенных ею слов, раньше было не в пример лучше, чем теперь. Как говорится, и небо выше, и море прозрачнее, и мужчины мужественнее... Обо всех этих глупостях Гала жужжала до тех пор, пока они не расстались у дверей столовой. Марина направилась к своему столику, а Гала к своему.

– Скорее, ему позволили выйти, – пояснил Гипли, заметив адресованный ему вопросительный взгляд.

Марина сдержанно поприветствовала спортивного старичка и Веронику, здорово загоревшую за последние дни. Ясно было, что она не теряла времени даром, пока Марина с упорством, достойным лучшего применения, \"совала свой длинный нос в чужие дела\". Кстати, никакой он у нее не длинный, а вполне себе симпатичный, аккуратный носик. Другие женщины о таких мечтают и даже готовы лечь под нож пластического хирурга, чтобы соорудить себе нечто подобное.

***

С позволения Луны он подошел к незнакомцу поближе. Тот опасливо съежился, но и не подумал бежать.

Кудлатый пес, как и прежде, не уделил Марине даже крохотной толики своего драгоценного внимания. Валялся себе, как дохлый, возле будки, так что издали его вполне можно было принять за кусок черной ветоши. Впрочем, в его приветствиях Марина не нуждалась, потому что сама хозяйка монументальная Клавдия - была во дворе, возилась возле стоящего под деревом стола, а у ее ног копошились куры.

Маринино появление Клавдию не удивило. Можно было подумать, что она его давно ждала, так спокойно она распахнула калитку перед Мариной. Правда, сразу же предупредила:

– Буйных держат в цепях, и сбежать им непросто, – продолжал глава тайной службы. – А небольшая чаша при нем имелась?

- Если вы опять насчет Машки, то я ее с тех пор не видала.

- Да я, собственно... - замялась Марина, не зная, как объяснить, зачем она надоедает этой домохозяйке.

Последнее было обращено к Керенелю. Рыцарь кивнул.

Паузу прервал мужичок в трениках, вывалившийся из дверей сарайчика, в котором еще недавно жили Машка и Валентина Коромыслова, с дымящимся эмалированным ведром кипятка.

– Значит, из тех, кому позволено просить подаяние.

- Клава, рассол готов, - отрапортовал он и уставился на Марину.

- Так тащи сюда, чего стоишь! - прикрикнула на него Клава.

Появление в Халцедоновом Чертоге безумца Гипли отнюдь не обрадовало, но в чем причина – в неприглядном ли положении чужака, или в понятиях Керенеля о забавном – этого Луна сказать не могла. Сама она, памятуя о том, как некогда глумились над помешанными при дворе, страсти к ним не питала. Но этого обижать никто не станет, а между тем приветить его, пожалуй, будет полезно. Пусть придворные видят: королева благоволит тем, кто с умалишенными добр.

Мужичок безропотно приволок ведро и водрузил его на стол, а Клава, повернувшись к Марине крепкой спиной, стала черпать ковшом кипяток из ведра и заливать в трехлитровые банки, заполненные огурцами, которые буквально на глазах меняли ярко-зеленый цвет на оливковый. В нос ударил пронзительный запах укропа и лаврового листа. А ловкая Клавдия быстро набросила на банки крышки и принялась орудовать закаточной машинкой, отдуваясь и фыркая.

- В хате жара невыносимая, - пояснила она, - все кипит, парится, так что я на улице управляться предпочитаю. А вы спрашивайте, чего хотите. Чтобы удостовериться в качестве своей работы, она переворачивала банки, ставила их на крышку и проверяла, не подтекает ли из-под нее рассол. Надо сказать, брака не обнаружилось. - Так че вы хотели? - напомнила она Марине, невольно залюбовавшейся виртуозной Клавиной хозяйственной деятельностью. Опять про Машку спрашивать будете? Что она все-таки натворила, эта шалава?

– Имя у него есть? – спросила она.

- Честно говоря, меня больше Валентина интересует, - призналась Марина.

– Если и да, мне ответа добиться не удалось, – отвечал Керенель.

- Валька? - вздохнула Клавдия и насторожилась:

Рыцарю Луна доверяла. Правда, со смертным людом он дел обычно не вел, но был одним из лучших ее новообращенных: за годы правления Луны Керенель начал более или менее разделять ее взгляды. Да, без особого рвения, однако Луна полагала это несомненной победой.

- А че, она разве не сама утопла?

Марина с большим трудом переборола в себе искушение сказать \"конечно, не сама, ей здорово помогли\", произнеся вместо этого:

Аллеманда распалась, но музыканты тянули последние такты еще долго после того, как танцоры прекратили кружение. Придворные столпились вокруг, стараясь разглядеть незнакомца получше.

- Да не в этом дело. Помните, когда я была здесь в прошлый раз...

- Ну, с милиционером, - подсказала Клава, - помню, конечно. - И поинтересовалась:

– Мы рады видеть его в своем кругу, – во всеуслышание объявила Луна. – Как почетного гостя. Еды и вина ему – из запасов лорда Энтони. А ты, – продолжала она, обращаясь к безумцу, – будь покоен. Сегодня тебе не придется просить подаяние, чтобы поужинать.

- А вы что же, тоже из милиции?