– Конечно, на улицу! – несказанно обрадовался Туров и шустро надел ботинки и куртку.

— Так точно! Но я все же думаю, что они непосредственно связаны с откупщиками.

Куда угодно. Только с ней. Вместе. Рядом. И – навсегда.

— Эта версия меня больше бы устроила. Пока они не успели опомниться и я считаюсь божеством, хорошо было бы выйти на белых. Ну, ладно! Пора и перекусить. Генипа!

Уже тогда, в тот первый день, на даче в Снегирях, он понял, что это серьезно. Она – его женщина, и он ради нее готов на все.

— Да, месье!

На улице, как ни странно, было тепло. Метель успокоилась, снег лег ровно и гладко, освещая темные елки, забор и крыльцо, ярко светила луна. И сам дом, занесенный почти по окна снегом, казался игрушечным, сказочным. Да и все остальное, что сейчас с ним происходило, казалось ему абсолютно неправдоподобным и сказочным.

— Займись-ка провиантом! У них тут чем-то аппетитно пахнет.

Они закурили, он увидел, что она поежилась, повела плечами, и тут же набросил ей на плечи свою куртку.

— Это вкусно: рыба с бататами.

– Красота, а? Сто лет не был за городом.

— Что может быть лучше, тащи!

Лена посмотрела на него странным, отстраненным взглядом, но ничего не сказала. Кажется, она усмехнулась. Или ему показалось? Он так и не понял.

Синий человек и его товарищи окончательно освоились и принялись за еду.

Поужинав, Феликс сыто потянулся, отодвинул котелок с остатками пищи и обратился к Генипе, который стал его правой рукой:

Он всегда плохо ее понимал. Вернее, так – она была из тех женщин-загадок, в голову которых невозможно было влезть. Позже, узнав ее лучше, он часто ловил себя на мысли, что рядом с ней он – щенок. Глупый сопливый мальчишка, в меру избалованный, в меру капризный. И уж точно ничего не знающий про жизнь.

— Отнеси чего-нибудь пожевать этому истукану, что торчит там с кислой миной, и будь начеку.

Забросив подальше окурок, она пошла в дом. Напоследок, глубоко вдохнув влажный ароматный воздух, Туров поплелся следом за ней.

Предводитель паталосов затравленно поглядывал на Синего человека.

На диване, раскинув длиннющие руки и ноги, все так же беззастенчиво храпел и сопел Градов.

Еще бы! Ведь он запросто разделался с колдуном, а теперь хозяйничал в деревне, да что там, в хижине самого вождя! И боги не покарали его! Стало быть, Синему духу придется подчиняться. Вождь смиренно принял из рук Генипы объедки, с невероятной жадностью проглотил их и остался стоять где стоял. Он походил на безвестного просителя у царских покоев и был счастлив уже тем, что повелитель не забил его до смерти, а лишь высек для острастки.

– О господи, – вздохнула Лена и посмотрела на Турова: – Ну что? Баиньки?

Туров развел руками: дескать, а что делать? Баиньки так баиньки, но вообще-то…

— Теперь, — объявил Синий человек, обращаясь к Генипе, — хочу наградить тебя. Отныне будешь носить титул колдуна племени. Собери-ка ко мне сюда этих презренных!

Лена ничего не ответила.

— Я… колдун?

По скрипучей лестнице они поднялись на второй этаж. Три двери. На одну из них Лена кивнула:

— Мой колдун! Ведь я здесь хозяин, не так ли? Нужен же мне свой колдун?

– Тебе туда. Белье и подушки в шкафу. Короче, устроишься. – И, не попрощавшись, ушла в свою комнату.

— Конечно, месье.

В комнате, которую она определила для Турова, было довольно прохладно. Глянул в окно – чернота. Луна скрылась за облаками, и окрестности утонули в полной темноте.

— Собери всех: мужчин, женщин, детей, стариков, молодежь. Хочу сказать им кое-что, а ты будешь переводить.

— Да, месье.

Он достал из шкафа подушку, толстое и колючее одеяло, вспомнив, что и у них было такое – мама называла его верблюжьим. Он его ненавидел – одеяло сильно кололось, и никакой пододеяльник от этого не спасал. Нашлась и простынка, и наволочка, но он лег в одежде – было так зябко, что раздеваться совсем не хотелось. И тут же уснул. Но вскоре проснулся, замерз. Натянув на себя колючее одеяло, закрыл глаза. На часах было почти четыре. Проспал он немного, часа полтора. Довольно быстро согрелся, но сна, увы, как не бывало.

— Друзья мои! Поверьте, нет худа без добра. И вы в этом скоро убедитесь. Жан-Мари подал мне замечательную идею… просто золотую идею! С завтрашнего дня начнем претворять ее в жизнь. Доверьтесь мне, а я позабочусь о вашем благополучии.

Туров думал о Лене. Она совсем рядом, за тонкой деревянной стеной, и наверняка крепко спит. А почему нет? Это он, дурак, влюбился и теперь, как все влюбленные, обречен на страдания. Что делать? Скоро утро, все проснутся и засобираются в Москву. И что будет дальше? А вдруг она не захочет оставить свой телефон? Просить у Града? Не хочется… А если вообще у нее есть парень и там все серьезно? Нет, вряд ли. Если бы был парень, вряд ли она одна пошла бы на концерт, а потом поехала с ними на дачу. Поссорились? А что, запросто. Надо все выведать у Града. Да, точно. И к тому же он страшно хотел пить. И еще в туалет.

Градов теперь лежал в кресле – вернее, полулежал. На лице гримаса страдания – неудобно.

Туров окликнул его.

Хлопая глазами, приятель не сразу врубился, где он.

ГЛАВА 4

В кухне нашелся кофе, и, заварив его кипятком, Туров протянул кружку Градову.

Пили молча.

Ничему не удивляйся. — Собственники. — Мы будем богаты. — Поход на золотое поле. — Желтая земля. — Еще одно месторождение. — Разведка. — Азарт. — Аркабасы и их промышленное использование. — Таланты Жана-Мари. — Двадцать франков из десяти килограммов песка. — Синий человек кривит губы. — Жан-Мари нашел выход. — Они будут богаты.

Градов ходил по комнате, охая и ахая, приседая и разминая конечности.



Туров завел разговор.

События последнего времени должны были, без сомнения, приучить наших героев ко всяческим сюрпризам. Если есть на свете школа, где быстро и на всю жизнь можно научиться следовать известному завету древних: ничему не удивляйся, — так это девственные леса Бразилии. Самого наивного человека они превратят в закоренелого скептика, и потом уже никакие непредвиденные обстоятельства не смогут его изумить.

– Ленка-Лыжа? – Градов заржал. – А, понял! Запал!

Но даже несмотря на то, что французы успели привыкнуть к проделкам переменчивой судьбы, апломб[187] Синего человека, дерзкое поведение и тем паче последние слова не могли не поразить его друзей.

Туров кривовато усмехнулся:

– Ну, в принципе, да. – Деваться было некуда. – Слушай, – сморщился Туров, – ты сядь, а? Мотаешься, как говно в проруби, – в глазах рябит!

Свалиться как снег на голову в самый разгар людоедовой оргии уже невероятно. Оскорбить, ощипать, опозорить и в довершение всего поколотить колдуна, чей авторитет в индейском племени непререкаем, и того пуще. Навязать этому отнюдь не благодушному народу свою власть — о таком и подумать страшно. Но самое удивительное то, что человек, едва не попавший на вертел[188], а затем на ужин изголодавшимся индейцам, сам, наевшись до отвала, заявляет: «Предоставьте мне свободу действий, а я позабочусь о вашем благополучии». Уму непостижимо! Это казалось невообразимым.

Градов послушно опустился в любимое кресло.

– Сложная у нее жизнь, – вздохнул он. – Ну, в смысле, судьба.

Оцепенение, в которое привело туземцев появление Синего человека, возрастало. Кровожадные людоеды стали покорными и смирными. Тигры превратились в газелей, волки — в овец.

– А почему она Лыжа? – смущаясь, спросил Туров.

Парижанин разгуливал по деревне, ел, руководил, спал, пил, приказывал. Все, чего он хотел, о чем рассуждал и что делал, считалось единственно верным и правильным. Ему подчинялись во всем, а он, олицетворявший, подобно русскому самодержцу, церковную и светскую власть, царствовал безраздельно. Никому и в голову не приходило протестовать. Наоборот, каждый только и смотрел, как бы предупредить желания Синего человека, пусть даже самые нелепые, самые несуразные.

– По кочану! Все просто – фамилия у нее Лыжникова. Слыхал про такого академика Лыжникова? Физик-ядерщик вроде… – неуверенно добавил Градов. – Короче, известный человек. Дача эта, – Градов обвел глазами комнату, – ее стариков. Как и квартира на Берсеневке – ну Дом правительства, знаешь?

Опозоренного колдуна заменил более достойный — Генипа. А бывший вождь сделался мойщиком посуды, только бы находиться поблизости от Лазурного Бога, на которого он взирал с подобострастием и блаженной улыбкой.

Туров кивнул.

Синий человек любил чистую посуду и не удовлетворялся тарелками, вылизанными собачьими языками. Подобное сибаритство[189] явно свидетельствовало о его божественном происхождении.

– Имеется и машина с шофером, – продолжил Градов. – Дед-то личность, да! – горделиво, словно рассказывая о собственном деде, продолжал Градов. – Бабка такая цаца – ну жена академика, ты ж понимаешь. Сынок их, Лыжин папаша, тоже в науке. Ну не такой, как дед, Ленка говорит, что природа на нем отдохнула. – Градов поднялся с кресла, вышел в кухню, долго и громко пил воду, и Туров не выдержал:

Беник и Жан-Мари отыскали прекрасно изготовленный индейцами табак и целыми днями наслаждались им, заявляя, что все к лучшему в этом лучшем из миров. Звезды второй величины, они нежились в лучах славы Синего человека. Боцман и бывший сержант стали кем-то вроде министров — естественно, без портфеля[190].

– Эй, где ты там? Помер, что ли?

Градов вернулся. Медленно раскурил сигарету. Покрутил в руках почти пустую пачку – посетовал, что сигарет осталось всего ничего. Расстроился. Откинулся на подголовник кресла и, вытянув ноги, громко затянулся.

Ивон, которому нечем было заняться, тратил все свое время на изучение языка паталосов. К тому же юнга уже сносно владел луком.

Что касается Уаруку, то он не слишком злоупотреблял своим положением собаки колдуна, однако не преминул изгнать из деревни своих сородичей. Для него сделали миску из бутылочной тыквы, как человеку. Пес чрезвычайно гордился этой привилегией.

– Ну? – нетерпеливо повторил Туров. – А дальше-то что?

Короче, Синего человека и его друзей чтили, обожали, боготворили.

Градов, кажется, удивился:

Они жили среди паталосов уже две недели. Это было монотонное времяпрепровождение. Между тем Обертен думал лишь о том, чтобы использовать свой престиж[191] на благо товарищей. Он припомнил золотую лихорадку, которая охватила его недавно, в глазах еще стояли россыпи драгоценных самородков. Феликс понимал, что его слабых возможностей и даже сил четверых друзей не хватит для того, чтобы выжать из месторождения все возможное. Поэтому он и старался полностью завладеть деревней и умами ее обитателей. На сей раз необыкновенный цвет кожи сыграл ему на руку. Парижанин подумал:

– В каком смысле? А, ты про Лыжу… А ничего. Это папашка у нее из важной семьи. А мать из простой. Из низов, понимаешь? Подавалкой в столовке работала. В общем, не пара, социальное неравенство, как говорится. Несмотря на то, что в нашей стране все равны! Где они встретились, я не знаю, наверное, в той самой столовке. Короче, парнишка влюбился. Ну и… сошлись. Нет, вместе не жили – ты что! Академики там бы такой кипеж устроили! Варфоломеевскую ночь, не сомневайся. Так, встречались, ну и… трахались, короче. А потом девушка залетела, а парнишка обделался. Больше лошади обделался и тут же слинял. Все как положено, классика жанра, «Воскресение», блин, писатель Толстой! Мы на плебеях не женимся! Но плебеи оказались не промах. Вернее, Лыжина бабка по матери. Пока пузатая дочка рыдала, бабка быстро нашла сбежавшего паразита и всю его семейку. Ну и устроила там… А что, молодец! – оживился Градов. – Все правильно. Лично я – «за». А то обрюхатил и сбежал, как последняя сволочь! Даже бабки не предложил на аборт!

«То, что не под силу нам пятерым, сделают эти несчастные. Они очень сильны, ловки, как обезьяны, выносливы, словно мулы. Я заставлю их работать в шахте. Мы освоим это золотое поле. Беник мечтает о рыболовецком судне… Те, кто хотел его съесть, теперь будут на него работать. Там хватит на целый торговый флот. Жан-Мари хотел бы иметь немного денег, чтобы безбедно жить в своей Бретани и целыми днями любоваться морем… Жан-Мари станет настоящим капиталистом. Он даже сможет стать муниципальным советником[192] в Роскофе, если такая фантазия придет ему в голову. Ивон всего достигнет в жизни, сможет выучиться, на кого только захочет. У Генипы будет возможность возродить былое величие его племени. А я… Я брошу к ногам мадам Обертен, урожденной Аглаи Ламберт, не миллион, а миллионы. Для этого нужно лишь одно: преодолеть природную лень этих бездельников. Вот этим и стоит заняться! Не будь я Лазурный Бог паталосов, если через сутки мерзавцы не превратятся в заправских золотоискателей».

– «За» он, – хмыкнул Туров, – можно подумать, твое мнение кого-то волнует!

Сказано — сделано: обследование золотоносного участка, организованное им и его кланом, убедили Феликса в том, что это действительно богатое месторождение.

Не обидевшись – отличная черта! – Градов продолжил:

Поначалу паталосы не понимали, чего хотел от них Лазурный Бог, так как он повел их в глубь того самого грота, где недавно, холодея от ужаса, ждали своей участи Беник, Жан-Мари, Генипа и Ивон. Индейцы опасались, как бы ему не пришло в голову принести искупительную жертву, прирезав кого-нибудь из них. Однако вскоре они убедились, что Синий человек не злопамятен. Он и не думал о мести. Процессия не останавливаясь прошла мимо жертвенника, который Ивон едва не окропил своей кровью, и направилась к противоположному выходу из пещеры, тому самому, что открыл бакалейщик.

– Короче, приперлась эта бабка и устроила шухер. Можно себе представить! Ну и испугалась семейка. А как же? Во-первых, академик – лицо страны. Во-вторых – выездной. Ну и карьера будущего папаши встала под большим вопросом – бабка грозила писать в ЦК самому Брежневу, как тебе? – Градов замолчал и посмотрел на Турова: – Слушай, а может, еще кофейку?

Индейцам этот выход был неизвестен. Генипа поспешил объяснить, что Синий человек пробил его одним движением.

– Перебьешься, – ответил Туров. – Давай, продолжай. А потом получишь свой кофеек.

Дикари быстро соорудили бамбуковые лестницы. Первыми поднялись Феликс, Беник, Жан-Мари, Ивон и новоиспеченный колдун. Паталосы отважно последовали за хозяином, безоглядно доверяя тому, кто вел их в неизвестность, быть может, навстречу опасностям.

Градов уставился на него, как баран на новые ворота:

Факелы освещали живописные картины, но французам было не до красот природы. В эти минуты они чувствовали себя золотоискателями, и только ими. Ничто, кроме золота, не привлекало их внимания.

– Ты что, на серьезе запал, Тур?

Наконец добрались до высохшего русла, и Феликс, который до сих пор не открывал паталосам цели их демарша[193], объявил, что его интересуют частицы металла, вкрапленные в камень.

Туров нахмурился:

И это все, чего хочет Лазурный Бог?!

– Отвали, а? Ну? И что было дальше?

Лазурный Бог хочет желтую землю…

Паталосы, малосведущие в металлургии, назвали желтой землей драгоценный металл, чья действительная стоимость была для них тайной за семью печатями.

– Дальше? – удивился Градов. – А что было дальше? Бабок отвалили, приданое купили ребенку – коляску там, кроватку, вещи разные. Ну и вписали папашу в свидетельство о рождении – типа, все у нас по закону, все путем, и мамаша имеется, и законный отец. Девочка получила фамилию академика. Ну и вдобавок было положено содержание – видимо, вполне приличное. Короче, плебеи заткнулись. А молодой папаша был снова свободен и счастлив. Довольно скоро нашлась достойная невеста, сыночка окольцевали, видимо, чтобы, не дай бог, снова не сошелся с кем не надо. Академический сынок продолжил карьеру, был счастливо и успешно женат, и, казалось бы, все хорошо.

Только и всего! Они добудут для Синего человека сколько угодно желтой земли!.. Нет ничего проще: ее так много повсюду, они знают и другие места.

— Если бы здесь была вода! — сказал Жан-Мари, по опыту знавший, что значит вода для шахтера.

Ан нет – не получались детки в счастливой семейке. Не получались – и все! Видно, наказал их господь, как ты думаешь? – И Градов в упор посмотрел на приятеля.

— Здесь есть вода. — Верный Генипа спрашивал и переводил, отвечал и вновь переводил.

– Не знаю, – буркнул Туров, – валяй дальше.

— В таком случае дело в шляпе! Можем начинать.

– А что дальше? – удивился Градов. – Что тут непонятного? Дальше расстроенные академики решили вернуть единственную внучку! Вот и все. Ну и вернули – Ленке было лет двенадцать. Только представь – из гегемонских катакомб, из барака на выселках, в Люберцах, Лыжа попала почти на Красную площадь. В пятикомнатную, заметь, квартиру! Попала и обалдела. Еще бы! Ну и академики обалдели, увидев внучку: Ленка – вылитый папашка, одно лицо. Да что там лицо – фигура, походка. Ну и, короче, стали Лыжу любить и обожать, заваливать подарками, одевать как куколку, брать с собой на юга.

Обертен выяснил, что русло сухо лишь летом. В сезон дождей здесь течет полноводная река, так что воды хватит с лихвой.

Вот так, Тур, обернулось. Из говна и в сказку, да? И какая психика это выдержит? Кстати, взять насовсем не решились – слишком хлопотно. Это не подарки совать – это воспитывать, отвечать! Сначала взъерепенилась Лыжина мать: «Не пущу, и точка». Гордая, блин. Потом, правда, одумалась, но Ленка сама отказалась. Не знаю, то ли мать предавать не захотела, то ли свобода дороже. Ее не поймешь. Да и в Люберцах ей вольница – никому до нее дела нет. В общем, стала жить на два дома: хочет – там, хочет – здесь. Красота, вольная птица. Вот такие, дружище, дела. И чего только не бывает в жизни! Вроде как в сказке, да? – повезло. Но думаю, там все сложнее, – с тяжелым вздохом закончил Градов и повторил: – Такие дела.

Прекрасно! Сезон дождей, благоприятствующий золотоискателям, уже близок. А значит, рабочие не будут простаивать. Паталосы подготовят участок, потом переберутся на другое место — и так до первых дождей.

Туров молчал. С одной стороны, тоже мне драма! Ну да, с родителями не срослось, бывает. Но потом все добрала – и любовь, и все остальное. А с другой… Да уж. Грустно. Сначала одно унижение, словно их купили. Да так оно и было – купили. А потом вроде очухались и полюбили. А если бы у папаши в новой семье родился ребенок? Никто бы не вспомнил про девочку Лену. Да, подобрали, как шелудивого, грязного котенка, – потешиться. Подобрали, отмыли – вроде ничего. Ну и оставили. Будет кому на старости лет поднести стакан с водой. Правильно рассчитали. Гады, конечно.

Два дня спустя оленьими тропами индейцы привели вождя и его белых друзей к новому участку. Все до последнего паталоса были мобилизованы на работы. Никто не посмел уклониться.

Градов подал голос:

На новом участке не водилось дичи. Пришлось нести с собой запасы провизии: маниоку, ямс, маис, сушеную рыбу, мясо, а также табак.

– Тур! А где обещанный кофе?

— Надо же, — не уставал удивляться Беник, — никто не бузит.

Пока Туров варил в кастрюльке очередной кофе, спустилась Лена, хмурая и раздраженная.

Моряка поражала та легкость, с какой Синему человеку удавалось управляться с паталосами, поражала их готовность и проворство, когда они хотели угодить хозяину.

– Хозяйничаете? – усмехнулась она. – Ну-ну. Молодцы. А мне кофе положен?

«Желтая земля» виднелась на каждом шагу, и воды было вдоволь.

После кофе хозяйка чуть подобрела. Начались их с Градовым совместные воспоминания: а помнишь, а тот, а эта?

Золотоносный участок — это что-то вроде огромной арены меж обрывистых гранитных стен. Здесь нет никакой растительности и температура как в печке.

Градов, кажется, знал все и всех и с удовольствием делился сплетнями и слухами. Лена кивала, раскуривая очередную сигарету. А потом сигареты закончились, и началась всеобщая паника. Идти на станцию никому не хотелось. Туров вытащил приятеля на улицу и зашипел:

Но все это не мешало индейцам копошиться, подобно стае саламандр[194]. Они работали молча, не жалуясь, ни в чем не сомневаясь.

– Град, будь человеком! Сгоняй, а? Как друга прошу!

— Да они просто святые! — не удержался Жан-Мари. Он и радовался, и удивлялся, что все идет так хорошо. Ведь недавно дела были хуже некуда.

По берегам безжизненного гранитного царства росли прекрасные деревья. Под их кроной можно было приятно отдохнуть. А кроме того, древесина требовалась для работы. Бакалейщик вел дело с размахом.

Ссылаясь на насморк, Градов отказывался. Разозленный, Туров тряхнул его за плечо. А когда наконец Градов выкатился, Туров растерялся.

Для начала ограничились тем, что разметили участки и выяснили, сколько металла они содержат. Старатели всегда начинают с разведки.

Уютно устроившись с ногами в кресле, Лена внимательно разглядывала его. Он стушевался под ее взглядом и уже пожалел, что вытолкнул Градова. Пытался разжечь камин, чертыхался, когда сырые дрова отказывались гореть, от смущения снова варил кофе, а потом они поняли, что здорово проголодались. Открыли шпроты, которые без хлеба было есть невозможно, и, найдя пакет каменных баранок, страшно обрадовались – и как на эту роскошь не позарились мыши?

Эта работа только на первый взгляд кажется простой. На самом деле в ней есть свои хитрости. Тому, кто хочет, чтобы все было о’кей, необходим некоторый опыт. К счастью, Жан-Мари обладал подобными навыками, хорошо зная все детали дела. Отныне он и стал генеральным директором шахт.

А потом они целовались, и Лена смеялась, что они отвратительно воняют шпротами, и они выбегали на улицу и терли губы снегом, а потом возвращались домой и снова до одури целовались.

Основными инструментами были мотыги[195], лопаты, сильные руки индейцев и самодельные лотки, корытца, выдолбленные из деревянных кругляшей диаметром сорок пять сантиметров и глубиной — двенадцать. По форме они напоминали вьетнамские головные уборы.

О пропавшем Градове вспомнили только к вечеру.

Туров действительно испугался: а вдруг что-то случилось? Например, наехали местные и отметелили бедного Градова? И теперь он валяется где-то в сугробе, избитый, в крови, а они тут… балдеют?

Рабочий выкапывал яму глубиной два метра и шириной сантиметров пятьдесят — здесь залегал золотоносный пласт, набирал полный лоток земли, песка, гравия — килограммов десять, и отправлялся к ручью промывать грунт. Эта как будто незамысловатая операция требовала сноровки и навыка. Удерживая лоток в горизонтальном положении, шахтер погружал его в воду и быстрыми движениями как бы просеивал породу. Частички земли, песчинки, словом, то, что полегче, всплывало на поверхность. И так много раз подряд, пока на дне лотка не оставалась горстка чего-то мутного, блеклого, ни о чем не говорящего глазу профана. Но зато у опытного золотоискателя часто при этом заходилось сердце, словно у игрока, которому пришла хорошая карта. Он чувствовал, как его начинала бить лихорадка, в последний раз зачерпывал воду, и — внимание! — последняя капля стекала с края деревянной посудины… Ее стенки оказывались покрытыми тончайшим слоем желтого песка, отливавшего металлическим блеском.

Лена отмахивалась и говорила, что Градов чокнутый, и никто на него не напал, и местных в округе не водится, потому что поблизости нет деревень, а Градов – ты же понимаешь, что он с приветом? – наверняка вспомнил про какие-то дела, хотя какие у Градова могут быть в принципе дела?

Это золото!.. Чистое золото!.. Золото высшей пробы!..

– Но он же дурной, вполне мог уехать в Москву. Кстати, такое однажды было, – припомнила Лена.

Результат пятиминутной операции всегда неожидан и поражает того, кто сталкивается с этим впервые.

Но было неспокойно, и, нервно поглядывая на часы, Туров решил отправиться на поиски.

– На станцию, туда и обратно, – сказал он ей. – Если не найду хладный труп – вернусь.

Содержимое лотка, естественно, зависит от того, насколько богато месторождение. Иногда это всего лишь желтоватая пыль, которую и в руку не возьмешь. А то бывает, находят сразу целый самородок. Если кусочек тянет на пять су[196], это уже большая удача. Но случается, что в руки золотоискателя попадает камешек в три, пять, а то и пятьдесят франков[197].

И Туров порысил на станцию. Градова, по счастью, не нашел, ни здорового, ни избитого, но на платформе купил сигарет, свежего, еще теплого, хлеба и четыре плавленых сырка и даже дозвонился своим – те уже нервничали.

У старателя всегда есть план участка, на котором он отмечает отработанные места, планомерно осваивая один квадратный метр за другим.

Обратно не шел – бежал. Хлеб спрятал под куртку, но, разумеется, тот остыл, затвердел. Ужасно хотелось отломить и сжевать еще теплую горбушку, но он постеснялся принести обгрызенный батон.

Сноровка опытных золотоискателей поражает непосвященного. Но еще более невероятен их глазомер. Они с абсолютной точностью могут оценить стоимость намытого песка: три франка или три франка двадцать пять сантимов[198]. Наметанный глаз безошибочно определит вес самородка: четыре, шесть, восемь граммов или десять с дробью. Допустимо расхождение лишь в считанные миллиграммы.

Кстати, он будет стесняться ее всегда, даже в их лучшие дни, когда они будут по-настоящему близкими и родными людьми – смущаться от ее взгляда, вздрагивать от ее реплик, сжиматься от ее выводов и заключений. И ничего с собой поделать не сможет.

Когда он ворвался в дом, Лена спала, как кошка, свернувшись в клубок.

Всеми этими качествами Жан-Мари был наделен в высшей степени. Прежде всего он позаботился о том, чтобы изготовить собственный лоток. Артистически владея ножом, за два часа смастерил его так, что любой эксперт побился бы об заклад: это выточено на токарном станке.

Услышав шаги, открыла глаза и удивилась:

– Ты?

Он усмехнулся:

– А что, не рассчитывала? Надеялась, что исчезну, как Градов?

Лена пожала плечами. «Странная она, – подумал Туров. – Непонятная. Не такая, как все».

Потом они снова растапливали камин, и в этот раз все пошло быстрее, и снова целовались, и Туров чувствовал, что теряет сознание.

Проснулись они одновременно на ковре у камина, и Лена, кажется, удивилась, что спали они, крепко обнявшись, нет, не обнявшись – сцепившись ногами, руками, телами так крепко, что с трудом расцепились.

Стреляный воробей, бывший сержант сразу приметил диковинные надземные корневища гигантских деревьев, которые туземцы зовут аркабасами. Аркабасы напоминали своим видом мощные опоры, которыми обычно укрепляют стены соборов. В зависимости от возраста толщина корневища растения менялась от нескольких сантиметров до полуметра. Над землей они возвышались порой на восемь — десять метров. Матросу не хотелось зря потеть над этими гигантами. Поэтому он сколотил бригаду паталосов с тем, чтобы они выкорчевали приглянувшееся ему корневище. Жан-Мари вступил в дело лишь после того, как индейцы хорошенько обтесали чурбак.

Они молча пили кофе и жадно ели хлеб, потом убирали и мыли посуду, изредка перебрасываясь какими-то незначительными, короткими фразами. А после оделись и собрались в город.

На улице снова было тепло и сыро, снег осел и покрылся коркой колючего льда, а с крыши капала редкая, крупная капель.

Его лоток был легче, ровнее прочих и служил образцом для краснокожих. Но что поразительно, они довольно быстро сумели приблизиться к эталону[199], и вскоре трудно было уже отличить копии от оригинала.

– Скоро весна, – потянув воздух, сказал Туров. – Пахнет, правда?

Лена кивнула:

Индейцы вообще известны своим умением работать с деревом. Достаточно взглянуть на их пироги, выдолбленные из одного ствола длиной десять — двенадцать метров. А какое деревянное оружие мастерят они!

– Ну да.

Жан-Мари, хорошо знавший свое дело, с головой ушел в работу и вскоре получил первый результат — самородок в двадцать франков.

Да, странная. Обычно девицы щебечут, заглядывают в глаза, словно пытаются прочесть, понять, будет ли продолжение. А этой, кажется, все равно.

— Всего двадцать франков, — поморщился Синий человек, с любопытством наблюдая за происходящим. — Столько труда, старания, ловкости за один луи!..[200] Всего лишь один луи!..

На сердце было тревожно. Как все сложится? Да и сложится ли? Чудна́я она, эта Лена Лыжникова.

— Но позвольте, месье, — возразил рассудительный матрос, — не следует ожидать сверхъестественных цифр.

В поезде она уснула, положив голову Турову на плечо. Он сидел не дыша, не шевелясь, боясь ее потревожить.

— Вы хотите сказать, что курочка по зернышку клюет?

— А вот, если угодно, подумайте и посчитайте сами.

На вокзале ей захотелось мороженого, и он купил вафельный стаканчик с розовой розочкой. Откусив кусок, она протянула стаканчик ему. Он глупо и радостно закивал, куснул твердый как камень стаканчик и, покатывая его во рту, почему-то засмеялся.

— Считать! Это по мне. В этом деле я настоящий профессионал.

От провожаний категорически отказалась:

— Вот и прекрасно! Эта посудина за один прием вмещает десять килограммов грунта. Выход получился двадцать франков чистого металла.

– Не надо.

— Внимательно слежу за вашими подсчетами.

В голосе была сталь, и Туров окончательно скис и расстроился.

— Чудесно! Продолжим. Если залежи здесь равномерны, то вы получите двадцать тысяч франков с тонны.

В метро, на платформе, чмокнув его в нос, наконец улыбнулась:

— Большего и не требуется.

– А как у тебя с памятью?

— Да знаете ли вы, что старатель охотно довольствуется гораздо более скромными результатами?

– Нормально, – хрипло ответил он.

— Нет, я в этом ничего не смыслю.

– Ну тогда запоминай! – И быстро проговорила свой телефон.

— Двести, триста, четыреста франков с тонны — это выше всяких ожиданий.

Подошел поезд, зашипели открывающиеся двери, и Лена легко впорхнула в вагон. А Туров, как заведенный, повторял ее телефон.

— Довольно скромные притязания.

— Но поймите: чаще всего добывают сто, а то и семьдесят франков.

Поезд поехал, и, улыбнувшись, она махнула рукой.

— В таком случае выгоднее торговать кофе, сахаром или свечами. Я бы сказал, что игра не стоит свеч.

— А вот тут вы ошибаетесь. Есть способ выжать отсюда тысячи.

— Каким образом?

Перрон опустел, и Туров наконец стронулся с места. Выйдя на улицу, он бесцельно пошел вперед.

— Святая мадонна! Должен вам сказать, месье, что с помощью одного этого корыта много не добудешь, оно слишком мало.

Небо стремительно темнело, и снова началась метель. Он поднял воротник куртки, съежился и добежал до ближайшей станции. Влетев в метро, стряхнул куртку – с нее посыпался снег. В вагоне он задремал, чуть не проехав свою остановку. Выйдя из метро, припустился – хотелось поскорее сбросить влажную куртку, промокшие ботинки, влезть под теплый душ и наконец нормально поесть.

— Согласен.

Так все и было – после душа он налил огромную тарелку борща, погрел котлеты с макаронами, выпил две кружки сладкого чаю и бухнулся в кровать.

— Но представьте себе сотню индейцев, у каждого по лотку, а в каждом лотке — по двадцать франков.

Он думал о Лене. Вспоминал ее всю, припоминая малейшие и незначительные детали, ее слова, движение рук, ее запах, ее горячее дыхание – всю. И улыбаясь, думал, что оглушительно счастлив.

— В день?

Он позвонил ей следующим же вечером, дрожавшими руками крутя диск телефона. Мимо прошла мама и, увидев выражение его лица, кажется, удивилась, но вопросов не задала, и на том спасибо.

— В день!

Лена сняла трубку не сразу – ему показалось, что прошла целая вечность. Услышав ее голос, низкий, хрипловатый, он стушевался.

— Это составит двести франков на человека в день.

На вопрос, как дела, равнодушно отозвалась:

— И двадцать тысяч франков на сто человек.

– Да все как обычно. Валяюсь с книжкой. А что у тебя?

— Не вижу ничего особенно хорошего. Нам придется слишком долго мурыжить здесь наших каннибалов, чтобы добыть на каждого по миллиону.

— Ну, если речь идет о миллионах… — ответил озадаченный Жан-Мари.

«Как обычно, – повторил он про себя, – у нее все как обычно. Она считает, что ничего такого не произошло. Москва стоит, планеты крутятся, народ ныряет в метро, забегает в магазины, торопится домой. Люди садятся ужинать, а потом собираются спать. Ничего из ряда вон. Она валяется с книжкой. Интересно, с какой? Надо спросить. Или не надо? Она у меня ничего не спросила – дежурное «что у тебя?». В голосе равнодушие – это нормально?»

— Знаете ли, дорогой друг, миллион — это не слишком-то уж и много.

И все же он решился спросить, что у нее завтра.

— Да, конечно, но все же…

— Что? Что вы можете возразить?

– Все как всегда, – равнодушно ответила Лена. – С утра в институт, а потом, – зевнула она, – пока я не знаю, планов не строила.

— Хочу сказать, что эти корыта очень примитивны и теряют много золота.

— Я это подозревал.

Окончательно расстроившись и обидевшись – вот дурак! – он попрощался. Сухо так, будто и ничего между ними не было. А может, для нее так и есть? Ну было и было, подумаешь – нравы сейчас таковы, что это в порядке вещей.

— Видите ли, в них остаются только более или менее крупные самородки да немного чистого песка по стенкам. А всякий мусор и мелкие кусочки, в которых тоже содержится золото, пропадают.

— То есть двадцать франков — это лишь половина содержимого.

«Ну и ладно, фиг с ней! А звонить ей я больше не буду», – решил он, не очень надеясь, что справится.

— Возможно.

Позвонил на следующий день. Договорились о встрече. На свидание летел, как четырнадцатилетний пацан после первого поцелуя, самому было смешно. Увидев Лену, растерялся и замер, как столб.

— Значит, нужно найти способ избежать потерь.

Она стояла у входа в метро, невозможно длинноногая, невероятно стройная, самая высокая из проходящих девушек.

— Такой способ существует, но у нас нет оборудования.

— Не можем ли мы сделать необходимые инструменты?

Черные джинсы, черные ботинки. Черная дубленка с бежевым мехом. Непокрытая голова, гладкие, блестящие черные волосы, острые скулы, прищуренные рыжие рысьи глаза – только потом он узнал, что она близорука. Стояла, окидывая ленивым и безразличным взглядом толпу.

— В крайнем случае, можно попробовать. Но для этого нужен товар, которого здесь нет.

У него перехватило дыхание.

— Что за товар?

Самая красивая. Лучшая. Самая необыкновенная. И самая любимая. Навсегда.

— Живое серебро.

Увидев его, Лена прищурилась и слегка улыбнулась – почти незаметно, чуть-чуть, уголками рта.

— Вы хотите сказать, ртуть?

Но Туров эту улыбку увидел и вспыхнул, как подросток: счастье!

— Называйте так, если угодно.

— Об этом я не подумал. С помощью ртути можно запросто получать золото.

Так начался их роман. Как все любовники, они искали прибежища – иногда везло: то обламывался ключ от комнаты в общежитии, то у кого-то была свободная хата – пусть на пару часов, но они были рады и этому. Иногда уезжали на дачу, в Снегири. И дурацкая, абсолютно блаженная улыбка не сходила с его лица. Да он и не пытался скрыть своей радости. А она – она, как всегда, была сдержанна. Никаких бурных эмоций, никакого выражения чувств, только иногда по ее лицу пробегала легкая тень – радости или расстройства. Он научился считывать это по коротким, мимолетным ужимкам или гримасам.

— Вот именно, месье. Я видел это, как вижу вас. В ртуть опускают камни, землю, мусор, словом, все, что может содержать золото. Говорят, что ртуть «съедает» благородный металл, остается лишь шлак. Потом сплав держат над огнем в железном горшке, ртуть испаряется, а на дне остается чистое золото.

Нет, холодной она не была – какое! Она была пылкой, нетерпеливой, отзывчивой, страстной. Но это там, в постели. А в жизни – да, Снегурочка. Вернее, Снежная королева. Именно королева – строгая, насмешливая, с гордо вскинутой головой, с острым языком – горе тому, кто зацепит или обидит! Впрочем, желающих обидеть не находилось: весь ее вид – надменный, высокомерный, самоуверенный – возможность обидеть ее исключал.

— Ваше описание столь же реально, как и экзотично. Некогда я изучал химию и знаю, что такой способ существует.

Туров видел, как зачастую люди терялись, сталкиваясь с ней взглядом или услышав ее острую, колкую шутку. Он восхищался ею – ему это было недоступно. И еще распирало от гордости – только я знаю, какая она! Потому, что она – моя. Моя женщина, моя любимая, моя любовница.

— Если вы изучали химию, то должны найти возможность заменить ртуть чем-нибудь другим.

Преувеличение. Большое преувеличение. И он это прекрасно осознавал – она была не из тех, кто кому-то принадлежит. Никому она не принадлежала, и ему в том числе. И наплевать на жаркие объятия, сокровенные слова, волнующий шепот, от которого он терял сознание, наплевать на все то, что между ними было, – когда все это заканчивалось и она влезала в узкие джинсы и свитер, расчесывала волосы и красила бледные губы, то снова превращалась в недоступную, недосягаемую, непостижимую женщину. Снежную королеву.

— Увы! Мой бедный Жан-Мари, это невозможно.

— В таком случае поступим иначе. Нужны доски, много досок.

Иногда она бросала на него короткий, но емкий взгляд, и сердце у него падало в пятки. «Что это значит? – мучился он. – Почему она так посмотрела? Почему хмыкнула, скривила губы? Почему нахмурила брови? Что я сделал не так? Что ляпнул по глупости?» И, холодея от страха, начинал перебирать – вроде ничего криминального.

— Но здесь не так много деревьев.

Он страдал, мучился, без конца анализировал, контролировал свои слова и действия, понимая, что, как наркоман, впадает – да уже впал! – в зависимость. В зависимость от нее. Потому что жизни без нее не представлял.

— Да! И пилы у нас нет.

И еще понимал, что это плохо и страшно. Любовь – ведь это радость? А радостью здесь и не пахло. Здесь были тревога, неуверенность, смущение, ощущение того, что он ее не достоин, и еще вечный, непрекращающийся и убивающий его страх ее потерять.

— Послушайте! Ведь индейцы делают свои пироги почти голыми руками. Неужели мы не заставим их сделать доски?

Странные были чувства – то, задыхаясь от счастья, он ощущал себя самым умным, самым сильным и вообще лучшим – потому что она с ним. А то вдруг наваливалась такая тоска, что хоть волком вой. Все это когда-нибудь закончится. Обязательно. Она не из тех, кто стремится замуж и готов варить борщи. Не из тех, кто мечтает родить парочку отпрысков и вытирать им сопли. И уж совсем не из тех, кто грезит о ковре и полированной стенке. Она, его Лена, другая. Она не такая, как все. А вот хорошо это или плохо? Да черт его знает! Это он, заурядный обыватель, человек, планирующий дальнейшую жизнь, мечтающий о семье, детях, отдельной квартире и «Жигулях». Здесь они точно не совпадали. Не обсуждали, нет – какое! Он стеснялся и заикнуться, понимал, что она его обсмеет.

— Это слишком долго. А вот идея с пирогами мне нравится.

Чудом не завалил летнюю сессию – просто чудом! Похудел на пять килограммов, осунулся, возмужал – это все замечали. Видел, что мама переживает, смотрит на него с опаской и сожалением, с жалостью.

— Что вы задумали, дружище?

– У тебя новая девушка?

— Понимаете ли вы, что я хочу устроить?

Он кивнул.

— Честно говоря, не очень.

Мама долго молчала.

— Нам нужны такие длинные коробки с дном и боковыми стенками. Главное, чтобы они были совершенно прямые и имели в ширину сантиметров шестьдесят — семьдесят.

– Кажется, все серьезно? – осторожно спросила она.

— О, я, кажется, начинаю соображать.

Он снова кивнул.

— С одной стороны они у́же, чем с другой.

– И что? Как я понимаю, наполеоновские планы?

— Их вставляют одну в другую так, чтобы канал постепенно сужался, верно?

— Точно! Соединяют пять, шесть, в общем, до десяти — двенадцати таких желобов и ставят их под уклоном.

Он молча пожал плечами и взял кусок колбасы.

— Почему под уклоном? Простите, дорогой друг, что все время лезу к вам с вопросами, но, в интересах дела, должен во все вникнуть сам.

— Что вы, месье! Вы так добросовестны! С удовольствием все объясню. В первый желоб попадает земля, песок, всякая всячина. Туда заливают воду…

– Может, повременить? – тихо сказала она. – Ты, Лешик, совсем еще мальчик. – Мама вздохнула. – Умоляю, не спеши! Надо крепко подумать.

— Значит, все это вымывается вместе с водой?..