* * *

Альва не могла расслабиться, хоть и пыталась уснуть уже целую вечность. Она отчаянно скучала по папе. Ее удивляло, что он не выходит на связь, а мама не хочет, чтобы она звонила ему. Наверное, у мамы есть другой номер его телефона, не только мобильник. Альве просто хотелось поговорить с отцом. При звуках его голоса ей становилось не так одиноко.

Альва вылезла из постели и уселась напротив картин. Она сделала поярче свет лампы, взяла лупу и стала вглядываться в гвоздику. Кажется, никаких букв в цветке все-таки не было. Якобы символизирующую нечто букву «З» в середине она придумала сама. Теперь Альва видела, что все остальные цветки написаны точно так же и сморщенные лепестки каждого из них как бы вложены друг в друга в центре. То, что складки лепестков одного цветка напоминают букву «З», — всего лишь совпадение. Вздохнув, она повернула светильник так, чтобы он освещал третью картину.

Вот в ней точно было что-то особенное. И дело тут не только в цветах, из-за которых она выглядела красивей, чем остальные две, но и в каких-то на редкость гармоничных пропорциях. Альва подумала, что смотреть на эту картину удивительно приятно. Круг, похожий на желтое солнце, висел над равнобедренным треугольником, каждая секция которого светилась определенным цветом спектра. Фон картины был черным, матовым, с тонкими сияющими золотыми прожилками.

Альва склонила голову. Зрение стало нечетким, и картина перед глазами расплылась. Круг над треугольником мерцал, они слились между собой, все цвета вспыхивали желтым, красным, синим, зеленым, фиолетовым и золотым.

Потом она заметила кое-что на черном фоне. Она моргнула и подняла голову. Золотые линии складывались на черном полотнище в гигантскую букву «В».

Внезапно Альва совсем проснулась. «В»… У этой буквы есть особое значение, про это говорили по телевизору. Вроде бы «У» обозначает материальное, а «В» — духовное, правильно ведь? Или наоборот? Она не могла вспомнить.

За стеной в кухне кто-то был, и Альва поднялась со своего места на полу. Она тихо подошла к двери, открыла ее, прокралась в прихожую. Прижалась к кухонной двери. Из-за нее донесся звон, а потом булькающий звук, который бывает, если наливать в бокал вино.

— Девочки начинают задавать вопросы. Альва пыталась дозвониться Томасу, — услышала она мамин голос.

Альва изо всех сил прислушивалась. Мама говорила тихо и неразборчиво. Альва догадалась, что она боится разбудить ее и сестер.

— Думаю, Эбба и Санна поймут, они все-таки постарше. Всего на несколько лет, но это большая разница. У Альвы всегда были особые отношения с Томасом. Я не уверена, что она сможет это принять.

Альва представила себе маму на кухне. Она знала, что мама выглядит усталой. Уже больше одиннадцати, а к этому времени ее лицо обычно словно сползало к коленям: такое сравнение казалось девочке самым точным. Лицо как будто изнемогает, поэтому лоб нависает ниже, а мешки под глазами становятся больше. Мама не улыбается, ее рот расслаблен, и от этого щеки становятся тяжелыми и обрюзгшими. Она кажется старше, вокруг губ собираются морщины и залегают складки, которые делают ее совершенно неузнаваемой.

— Когда я думала об этом в ту ночь, Туве, у меня было такое чувство, как будто что-то внутри у меня разбилось. Я никогда не знала этого человека, он был как одержимый. Я никогда не забуду этого, Туве, этих его глаз! Они были ужасны.

А глаза Альвы тем временем закрылись. Она была подавлена, потому что ей тоже не хотелось вспоминать ту ночь. Мама сидела тогда на лестнице и плакала, спрятав лицо. То самое лицо, которое, как потом увидела Альва, с одной стороны было сплошь красно-синим, как будто кто-то вылил банку чернил прямо ей в правый глаз. И мамина щека тоже оказалась странного цвета, но хуже всего был глаз, потому что глаза ведь на тебя смотрят, а этот глаз выглядел просто ужасно.

— Нет, никогда. Без вариантов. На следующий день я сказала Томасу, что не хочу его видеть больше никогда.

Эти слова будто пронзили Альвино тело насквозь, и она сильнее прижалась к стене.

— Не знаю. Я понятия не имею, что для них лучше. Конечно, всем детям нужен отец, но если этим отцом оказался Томас, тогда как? Я просто не знаю!

Альва обнаружила, что сжимает кулаки и ногти впились в ладони. Она разжала их и увидела на коже глубокие отметины в форме полумесяца.

— Это ужас какой-то — думать о том, что я прожила с этим человеком четырнадцать лет! Это все равно что жить на часовой бомбе. Могло случиться, все что угодно.

Альва изо всех сил сдерживала себя. Ей хотелось ворваться в кухню и сказать, что она думает о маме, сказать, что она, Альва, тоже участвовала в событиях той ночи и видела, что тогда произошло, и знает, как мерзко мама вела себя с папой. Так что не один он во всем виноват.

— И в доме, где мы теперь живем, тоже произошел ужасный случай, ты же читала о нем в газете? Похоже, убийцу еще не нашли. Не знаю, действительно ли нам тут безопаснее.

* * *

Альва сняла пальто и повесила его на крючок над скамьями. В раздевалке было холодно, и до начала физкультуры оставалось еще полчаса, но она предпочитала приходить пораньше, чтобы не переодеваться вместе со всеми остальными. Она сняла шерстяной свитер, джинсы с эластичным поясом и футболку, а вместо нее надела другую, со змеей. Папа подарил эту футболку, когда ей исполнилось восемь лет, и с тех пор она всегда надевала ее на физкультуру.

Натянув мешковатые спортивные шорты и кеды, она побрела в пустой спортзал. Там она уселась на деревянную скамейку и погрузилась в мысли о вчерашнем разговоре мамы с Туве. Если мама действительно сказала папе, что он больше их не увидит, значит, она наврала ей и сестрам. Она же все время говорила Альве, что они снова смогут видеться, когда все немного успокоится.

В зал начали заходить Альвины одноклассники. Эхо их смеха и воплей разносилось среди голых стен. Альва отдала бы что угодно, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте, но головную боль она уже имитировала на прошлой неделе, а на позапрошлой наврала, что у нее болит горло. Учительница физкультуры посмотрела на нее тогда из-под нахмуренных бровей и сказала: «Ладно, но, надеюсь, к следующей неделе твоя простуда пройдет, да, Альва?»

Учительница засвистела в свисток, и все ребята выстроились у скамеек вдоль стены. В руках у нее был секундомер и какой-то список, прикрепленный к картонке.

— Так! — воскликнула она. — Сегодня мы будем заниматься гимнастикой. Весело, правда?

Ее, казалось, искренне радует такая перспектива. Альва почувствовала, как в животе завязался тутой узел. Она пожалела, что не ходила на физкультуру на прошлой неделе. Тогда играли в волейбол, а это и вполовину не так ужасно.

— Оскар, Нелли, пожалуйста, вытащите коробки с инвентарем. Чарли и Альва, прикатите «козла» и поставьте у стены, Арвид и Йенни, опустите кольца. Остальные могут разложить маты и достать гантели.

Ученики медленно побрели к шкафам с инвентарем, а Чарли со злой улыбкой посмотрел на Альву. Она последовала за мальчишкой в угол, где стоял «козел», держась в нескольких шагах позади. Сняв «козла» с тормозов, они покатили его по залу, и Чарли сразу же тихо заговорил с ней:

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты не сможешь перепрыгнуть через эту штуку, грохнешься на пол и разобьешься.

Альва сделала вид, что не услышала, и покатила «козла» быстрее. Доставив его на место и заблокировав колеса, она сразу же села к остальным одноклассникам.

— Всем внимание!

Учительница хлопнула в ладоши. Никто не отреагировал, поэтому она вытащила свисток.

— Разделились на пять групп, разошлись по разным снарядам и начали! Время идет, поторапливайтесь!

Альва медленно встала и пошла к «козлу». Лучше всего начать с самого страшного. Краем глаза она видела девочек, которые уже бежали к коробкам с инвентарем и прыгали на трамплине. Они казались такими грациозными, и все как будто давалось им без малейших усилий. Альва почувствовала себя больной.

Арвид стоял в очереди первым. Он легко перелетел через «козла». Он даже не задумывался, просто прыгнул, и все. Потом пришел черед Лисы, а потом — Альвы. Она шагнула к снаряду, но остановилась как вкопанная.

— Вперед, Альва! — воскликнула учительница.

— Да, вперед! — закричал из-за «козла» Чарли. Он барабанил ладонями по бедрам.

Все ждали. Альва огляделась по сторонам. Ребята выстроились в ряд и смотрели на нее. Она закрыла глаза, сделала еще один шаг и начала движение к «козлу».

Она чувствовала себя неуклюжей и тяжелой. И знала, что надо двигаться быстрее, чтобы не налететь на «козла», поэтому побежала так быстро, как только смогла, все еще стараясь правильно рассчитать расстояние, чтобы прыгнуть, оттолкнуться от трамплина, упереться руками в козла и приземлиться с другой стороны от него.

Она должна с этим справиться. Ведь все остальные справляются!

Альва бежала так решительно, что даже не заметила, как Чарли поставил ей подножку. Она лишь ощутила какую-то помеху на своем пути и неожиданно потеряла равновесие.

Она взмахнула руками, чтобы не упасть, но это не помогло. Падая, она врезалась головой в «козла», налетела левым боком на его ножки и рухнула спиной поперек трамплина.



Унижение было горше боли. Несмотря на то что плечо ужасно болело, когда она шла домой, еще сильнее ее терзал беспрестанно звучавший в голове смех Чарли. Остальные не смеялись, Альва была в этом уверена. Она сразу же посмотрела вверх, на других ребят. Весь класс прекратил упражнения и уставился на нее. И никто не смеялся, только Чарли, который еще и пальцем на нее показывал. Учительница кинулась к ней:

— Что случилось?

Альва подвигала плечом. Боль пронзила руку и левую лопатку.

— Со мной все в порядке, — сказала она и встала.

— Легко упасть, если у тебя такая неподходящая обувь, — проговорила учительница. — Думаю, тебе лучше сходить в медкабинет.

Альва кивнула и пошла обратно в раздевалку. Она слышала, как скрипят по зеленому полу спортзала ее кеды. Одноклассники тем временем уже вернулись к занятиям на снарядах.

Она не пошла в медкабинет, а прямиком направилась домой. Села в автобус, который свернул на Свеавеген, не доезжая до ее остановки. Закинула рюкзак за правое плечо и вышла.

Лифт с глухим стуком остановился на цокольном этаже, и Альва потянула в сторону дверь. Та зловеще завизжала. Она нажала на кнопку, и лифт, подрагивая, толчками медленно пополз вверх.

Проезжая первый этаж, Альва увидела на лестнице двух полицейских. Они разговаривали с мужчиной, который держал на руках младенца. Полицейские, мужчина и женщина с толстой косой, были в форме и делали пометки в маленьких блокнотиках. Когда лифт проезжал мимо, малышка на руках у мужчины расплакалась. Альва зажала руками уши.

Она размышляла о том, что мама сказала Туве: мол, убийцу не нашли и она боится, что жить в этом доме может быть опасно. Девочке подумалось, что на самом деле убийца — не такая уж большая неприятность. Мысль, что придется жить без папы, угнетала ее гораздо сильнее.

Альва открыла дверь, вошла и швырнула рюкзак на пол. Пройдя на кухню, она сделала себе перекусить, а потом уселась у телевизора. Плечо пульсировало болью.

Ничего хорошего по телевизору не показывали. Альва откусила большой кусок сэндвича и стала щелкать по каналам. В конце концов она остановилась на сериале, который время от времени смотрела мама. Там убили брата главной героини, и та решила отомстить, похитив дочь убийцы.

Месть! Альва поставила на стол стакан с недопитым шоколадным молоком. Вот что она сделает: она отомстит Чарли. Она встала и направилась к себе в комнату за энциклопедией.



«Вуду — это религия, которую практиковали исключительно на Гавайях в Карибском бассейне, однако она связана с аналогичными учениями Бразилии и Вест-Индии: умбандой и кандомбле. Вуду — смесь традиционных верований Западной Африки, местного католицизма и обрядовой французской магии восемнадцатого века.

Данная религия наиболее известна использованием черной магии, включающей обряды, во время которых в куклы вонзают иголки, и воскрешение мертвых. Но главным образом вуду фокусируется на ритуалах, где собравшиеся вводят себя в состояние экстаза. Вошедшие в такое подобие транса участники обряда становятся одержимы богами и духами предков, которых предварительно призвали. Эти духи, известные как лоа, считаются враждебными человеку и должны быть побеждены, чтобы участники обряда обрели силу. После нескольких недель приготовлений с ритуальными процедурами, такими как молитвы и жертвоприношения, человек с помощью ритуального танца может избавиться от хватки этих врагов, в том числе от последствий болезней или черной магии, причиной которых были лоа.

Те, кто практикует вуду, суеверны и предпочитают не выходить на улицу в середине дня. Считается, что, когда солнце стоит особенно высоко в небе и нет теней, душа человека временно отсутствует. В это время в воздухе полно злых духов, которые ищут новое тело, чтобы его занять. Разделение души и тела встречается и в других областях религии вуду, включая веру в зомби.

Зомби — это не имеющие души мертвецы, поднятые из могил и вернувшиеся к жизни посредством магии. Зомби могут быть использованы в качестве рабов или для выполнения каких-то конкретных задач. Чтобы не дать превратить в зомби умерших родственников, верующие набивают тело землей и хоронят его лицом вниз. Кроме того, они иногда сшивают мертвецу губу и стреляют ему в голову. Слово “зомби” произошло от слова из языка индейского народа аравак “земи”, что значит “божество” или “дух”.

Сверхъестественные элементы вуду имеют отношение к черной магии, цель которой — воздействовать на душу жертвы и вызвать в результате болезнь или смерть. Наиболее распространенная методика для этого — сделать куклу, изображающую потенциальную жертву. Прокалывая куклу иголками или булавками либо повреждая ее какими-то другими способами, можно причинять жертве существенную боль. На Гавайях эти куклы делаются из ядовитых растений, но также могут быть изготовлены из одежды предполагаемой жертвы, волос или ногтей. Есть и другие виды черной магии, где используются эликсиры или порошки, сделанные из высушенной плоти колибри, кладбищенской земли и костей мертвецов. Взяв из могилы кости предков своего врага, можно использовать их в качестве ингредиента, необходимого для более сложных форм черной магии».



Альва на миг призадумалась. У нее не было ни ядовитых трав, ни плоти колибри, и найти, где похоронен дедушка Чарли, и выкопать его из могилы казалось невыполнимой задачей. А вот сделать куклу из волос и одежды Чарли представлялось вполне возможным.

Она взяла наволочку, ножницы и Ваньину шкатулку со швейными принадлежностями, которая лежала в комоде. Потом прорезала в наволочке щель и разорвала ее на кусочки.



Когда Ванья пришла домой, Альва уже отрезала от наволочки два куска ткани и сшила их красной хлопчатобумажной ниткой. Для глаз она использовала зернышки черного перца, приклеив их суперклеем. Кукла была набита ватными шариками, которыми Ванья снимала макияж, а еще Альва добавила в нее немного кресс-салата, который Санна и Эбба выращивали на кухонном окне. Вдобавок она пересыпала внутренности куклы сушеным орегано. Травы — они травы и есть, может, даже не ядовитые сработают как надо.

Весь вечер и за ужином, и сидя перед телевизором на диване, когда они смотрели сериал, Альва хотела лишь одного: чтобы время шло побыстрее. Она лежала без сна в постели, пока не решила, что все остальные уже уснули, и тогда прокралась в прихожую, надела пальто поверх пижамы и осторожно открыла дверь. Потом спустилась по лестнице и вышла в ночь.

За пределами дома оказалось холоднее, чем она ожидала. Альва пожалела, что не взяла варежки, и засунула руки в карманы. Она провела пальцами по полиэтиленовому пакету и ложке, которые лежали в одном из них.

На улице было почти безлюдно, но немногие прохожие, которые ей попались, обеспокоенно поглядывали на нее. Пожилая дама остановилась и положила руку прямо на больное Альвино плечо. Девочка вырвалась.

Дама кричала вслед Альве, когда та помчалась по улице. Сейчас она чувствовала себя более сильной и легкой, чем в спортивном зале, когда бежала к «козлу».

Когда Альва добралась до кладбища при церкви Адольфа-Фредерика, часы на башне показывали почти полночь. Здесь, вдали от уличных ламп, было темнее, и Альва подняла глаза к небу. Там светила полная луна. Значит, сейчас время, когда земля обладает наибольшей силой. Идеально!

Она плотнее запахнулась в пальто и толкнула ворота в железном заборе. Гравий хрустел под ее ботинками на тонкой подошве, когда она шла по дорожке между могилами. По другой дорожке наперерез ей прошел человек с маленькой собачонкой, но он, похоже, не заметил Альву, и она, крадучись, продолжила свой путь.

Ей не сразу удалось найти подходящую землю. По большей части грунт казался плотно утоптанным, и копать его наверняка было бы тяжело. Пожалуй, ей стоило бы взять не ложку, а садовый совок. Потом она нашла могилу, у которой кто-то недавно посадил кустик вереска. Там почва была чуть более рыхлой.

Она прочла надпись на надгробии: «Сигрид Карлссон, 1958–1967». Альва посчитала в уме. Девочке в могиле было девять лет. Дрожь пробежала по позвоночнику, когда до нее дошло, что самой ей ровно столько же.

Она быстро вытащила пакетик и стала копать землю ложкой. Она сумела отделить несколько комочков, сложила их в пакетик и завязала его. Когда стрелки часов показали полночь, Альва поднялась на ноги и направилась к воротам кладбища.

* * *

На следующее утро она подождала, пока Чарли сядет за парту, и лишь потом пошла на свое место. Под глазами у нее залегли темные круги. Боль заставила ее бодрствовать почти всю ночь: Альва никак не могла найти удобного положения, чтобы наконец уснуть.

— Оскар, — сказала учительница, указав на собственную голову, — сними, пожалуйста, шапку.

Она повернулась к доске.

— И Чарли тоже.

Чарли фыркнул, неохотно стянул кепку и повесил ее на спинку стула.

Когда учительница, развернув большую карту, показывала на ней границу между Европой и Азией, Альва быстро подалась вперед и схватила кепку. Она спрятала ее в парте и оглянулась по сторонам, проверяя, не заметил ли этого кто-нибудь. Оскар смотрел в тетрадь, он рисовал там знак, который собирался намалевать в коридоре по пути в столовую, Лиса глядела в окно и накручивала на палец волосы, а сам Чарли был занят тем, что отрывал полоски бумаги и катал из них шарики, чтобы бросаться в других ребят во время перемены. Альва с облегчением вздохнула. Все-таки есть кое-какие преимущества в том, что сидишь на задней парте!

Зазвенел звонок на перемену, и Чарли потянулся к спинке стула.

— Кто, нафиг, взял мою кепку?

Он принялся разглядывать пол под ногами.

— Это ты ее взяла? — спросил он, глядя на Альву.

— Зачем мне твоя кепка? — ответила она, стараясь, чтобы лицо оставалось невозмутимым, но щеки уже начинали дрожать.

— Идем, Чарли, ты должен выбрать команду! — прокричал из раздевалки Оскар.

Чарли встал из-за парты и напоследок смерил Альву взглядом.

— Я с тобой не закончил, — произнес он, исчезая за дверью.

— Я с тобой тоже не закончила, — сказала себе под нос Альва.

Подождав, пока все выйдут из класса, она вытащила из парты кепку и сунула ее в рюкзак. Там уже лежали кукла и земля с кладбища, ножницы и иголка с ниткой. Потом она прокралась в туалет у раздевалки.

Заперев дверь кабинки, Альва разложила все нужные предметы на крышке стульчака и стала рассматривать кепку. На резинке сзади обнаружилось два клочка волос. Она старательно отделила их и засунула внутрь куклы. Потом подсыпала туда ложку кладбищенской земли и зашила отверстие в куклином боку. Закончив с этим, она взяла кепку и вырезала из нее рубаху для куклы. Ей оставалось только собрать воедино все детали, когда опять прозвенел звонок.

Все время, оставшееся до обеда, внимание Альвы было сосредоточено исключительно на Чарли. Она смотрела на его шею, на его уши (которые торчали в разные стороны, но никто не дразнил его за это) и на воротничок рубашки поло, которую его мама определенно погладила. Альва силилась направить всю свою энергию на него, а потом на куклу в рюкзаке. Она представляла себе, что Чарли и кукла — это единое целое, одно и то же живое существо, и к тому времени, как звонок возвестил об окончании урока, у нее разболелась голова.

— На обед, по коридорам не бегать!

Все ученики повскакивали из-за парт, и Чарли повернулся, чтобы вновь смерить ее ледяным взглядом, прежде чем пойти в столовую. Как только Альва собралась выйти из класса, он вернулся и схватил ее за руку:

— После обеда жду тебя под деревьями. Повеселимся там вместе.

Альва стряхнула его пальцы. Чарли осклабился и убежал.

Ненависть клокотала в Альве, когда она снова закрылась в туалетной кабинке. На этот раз она положила на крышку унитаза готовую куклу, а рядом с ней пристроила коробочку с булавками и свечу в подсвечнике. Она зажгла свечу и выключила свет. Потом закрыла глаза и сосредоточилась на кукле. Важно было направить всю энергию на создание канала, по которому ее ярость обрушится на Чарли.

Открывая коробочку с булавками, она почти не сомневалась, что рука будет дрожать, но пальцы твердо взялись за булавку. Размышляя, куда бы ее воткнуть, Альва чувствовала, как бежит по жилам кровь. В конце концов она выбрала цель, подняла руку и ткнула кукле прямо в грудь. Раздался слабый скрип, когда острие булавки прошло сквозь плотную хлопчатобумажную вату.

Она взяла другую булавку, а за ней — еще одну. Вскоре кукла ощетинилась. Булавки торчали из ее головы, рук и ног. Последнюю булавку Альва приберегла для левого плеча. Потом она подняла свечу и снова сосредоточилась.

Магия исчезла, когда кто-то подергал дверную ручку кабинки. Альва аккуратно убрала куклу обратно в рюкзак и вышла. Снаружи стоял Оскар. Он рассматривал ее с самодовольной улыбкой, в которой читалось превосходство.

Вернувшись к себе за парту, Альва осознала, что голодна, но дело, ради которого она пропустила обед, того стоило. Когда класс снова наполнился учениками, она посмотрела в окно на игровую площадку. Лиам бежал в сторону раздевалки, но Чарли нигде не было видно. Может, он все еще ждет под деревьями, подумалось ей?

Когда вернулась учительница, все, кроме Чарли, уже были на своих местах.

— Кто-нибудь знает, где Чарли? — спросила она, вытирая доску.

— Я видела его под деревьями, — сказала Лиса.

Оскар стукнул ее по руке.

— Ладно, мы все равно начнем, — проговорила учительница.

Она опять повернулась к доске и стала писать на ней цифры. Альва не была сильна в математике, и ее мысли бродили вокруг куклы, лежащей в рюкзаке.



Когда они услышали, что подъезжает скорая помощь, Альва сперва даже не заметила звука сирен. Она думала о кукле и о тех местах, в которые воткнула булавки. Самыми важными были первая и последняя булавка — она знала об этом. Когда сирены завыли ближе, ребята повскакивали со своих мест и бросились к окну. Оттуда был виден пятачок с деревьями и улица. К тому времени сирены гудели уже запредельно громко, и их звук смешивался с ревом двигателя другой приближающейся машины.

— Всем оставаться на местах! — закричала учительница, но весь класс был уже на полпути к игровой площадке.

Ребята бежали к скорой помощи и полицейской машине, припарковавшейся под углом прямо на тротуаре. Альва была последней. Все, что она успела увидеть, — это тело Чарли, которое поднимали с асфальта на носилках.

Лиса начала плакать, кто-то закричал. На больное плечо Альвы легла рука учительницы, которая громким голосом приказала всем вернуться в школу. Но никто все равно не послушался, все остались там, где стояли, и всем были видны красные пятна на асфальте, когда скорая помощь повезла Чарли в больницу.

* * *

Альве хорошо спалось этой ночью. Даже плечо не болело. Она проснулась утром, чувствуя себя прекрасно отдохнувшей. Кажется, ей что-то снилось, но она не могла припомнить, что именно.

Флагшток на игровой площадке был пуст, флаг никто не поднял. Альва ожидала, что флаг окажется приспущен, но ошиблась, и это означало, что Чарли выжил. Она почувствовала одновременно и облегчение, и разочарование. Ей хотелось всего лишь напугать этого мальчишку, а не убить его, но приходилось признать, что было бы здорово, если бы он вовсе не вернулся к ним.

Увидев пустое место за партой Чарли, она ощутила, как ее кольнуло чувство вины. Она же не злодейка какая-нибудь, правда? Или все-таки злодейка? Как узнаешь, хороший ты человек или плохой, если ты думаешь и действуешь не так, как остальные люди?

В ожидании учительницы все вели себя пугающе тихо. Альва сидела, склонившись головой над партой. Лиса и Янника шептались между собой, но Альва могла даже не утруждать себя подслушиванием.

Вошла побледневшая учительница. В руках она держала плюшевого мишку и конверт. Учительница откашлялась и несколько раз провела рукой по волосам, хоть те и без того были в идеальном порядке.

— Я только что поговорила с мамой Чарли, — сказала она, положив мишку на свой стол.

Лиса с Янникой крепко схватились за руки.

— Сегодня рано утром он очнулся от комы и сказал несколько слов родителям. — Учительница улыбнулась и окинула взглядом класс. — Врачи говорят, что у него сломано несколько костей, но никакие жизненно важные органы не задеты. «Жизненно важные» — значит, те, которые нужны человеку, чтобы жить. Так что он выживет.

Альва почувствовала в больном плече дрожь, которая распространилась на всю руку. Она осторожно потерла ее здоровой правой.

— Можно нам навестить его в больнице? — спросила Лиса.

— Пока нет. Чарли нужен покой, ему придется пролежать там еще несколько недель, а может, даже и месяцев. Думаю, его порадовала бы открытка с пожеланиями от всего класса. Сегодня после уроков я зайду в больницу и подарю ему вот этого мишку. Если вы чувствуете, что вам нужно с кем-то поговорить, можете обратиться к психологу, он сегодня задержится допоздна.

Открытка ходила по рядам, пока учительница читала вслух книгу, которую обычно приберегала для вечера пятницы. Прежде чем открытка успела дойти до Альвы, та извинилась и попросила разрешения выйти в туалет.



Замерев, он стоял у постели матери. Его будто парализовало. Он стоял так уже несколько часов и смотрел на нее. Ее седые волосы падали прядями на лоб, а гладкая желтоватая кожа, похожая на воск, поблескивала в свете, исходящем от большого окна.

— Мама, — сказал он, мягко касаясь ее руки. Рука была крепко прижата к груди и не сдвинулась, даже когда он надавил посильнее. Он поднес ладонь ко рту матери, но не смог понять, дышит она или нет.

Ноги казались непривычно тяжелыми, когда он прошел в гостиную и улегся там на диван. Та легкость движения, которую он всегда ощущал, несмотря на неуклюжее телосложение, исчезла. Обычно он мог передвигаться бесшумно, как привидение.

Он думал о Лили и о том, как выглядел отец, когда он нашел его на кухонном полу больше чем тридцать лет тому назад. Отец, казалось, просто заснул, его глаза были закрыты, но ведь если спать на полу, особенно не отдохнешь. Тогда он поднял отца, положил на кровать и укрыл, ожидая, пока домой вернется Биргит. Придя, она начала плакать, поэтому он заткнул уши ватой, чтобы этого не слышать.

Теперь она тоже тихо лежала в своей комнате за стеной. Он не вставал с дивана, ожидая, когда сядет солнце. Гостиная погрузилась в полумрак, и он почувствовал, что у него разболелся живот. Такая боль случалась, когда он забывал поесть. Он пошел в кухню и взял там немного печенья.

Мать лежала у себя в спальне все в том же положении. Она выглядела абсолютно безмятежной, но он знал, что плохо разбирается в подобных вещах. Может, внутри себя она кричит? Может, она все еще плачет и стонет изо всех сил, но безмолвно, а не вслух?

Он молча сидел на краю ее постели и ждал, когда комнату зальет утренний резкий белый свет. Он устал, и движения его были неуклюжими, когда он снова потыкал пальцем ее руку. На этот раз рука поддалась и упала на кровать.

Он наклонился, взял мать за плечи и стал яростно трясти. Он звал ее, крича прямо ей в лицо, а потом рухнул на матрас.

— Мама!.. — шептал он, прижимаясь своим худощавым длинным телом к ее некогда внушительным рукам и торсу. За последние несколько лет она усохла. Сделалась тонкой, и ноги у нее ослабли.

Он так и уснул в этом положении, на отцовской стороне кровати, прижимаясь теплой грудью к холодной коже матери, а солнце тем временем поднималось все выше и выше по небосклону. Ощущения были незнакомыми, но не неприятными.



Когда он проснулся, уже снова стемнело. Он неуверенно приподнялся на локте. Мать не двигалась, и он начал понимать, что она уже никогда больше не пошевелится. Это осознание наполнило его ошеломляющим чувством, которое было сложно сформулировать. Он даже и не пытался.

Он знал, что должен делать. Он провел несколько дней в приготовлениях, это был тяжелый труд, но он привык. Физическая работа даже приносила ему некоторое удовлетворение в часы, когда мир, который он знал, исчез навсегда.

Зайдя в комнату матери, он в последний раз встал у ее кровати. Постоял так некоторое время, глядя на неподвижное тело. Потом поднял руку, помахал ей, развернулся на каблуках и покинул квартиру.

ГЛАВА 3

ЛАБИРИНТ

Хенри Юнсон налил кофе в кружку с выцветшим изображением карты Гран-Канарии. Он брал эту кружку каждое утро, в основном в силу привычки. Иногда, глядя на карту этого острова, он задумывался, действительно ли побывал там когда-то. Он мог вспомнить пляжи и ярко-желтый купальный костюм Маргареты, который та спускала на бедра, когда хотела, чтобы позагорал живот. Но с тех пор прошло так много времени! Возможно, ему лишь приснилось все это — часть прошлой жизни, где и сам он был кем-то другим…

Пока остывал кофе, он намазал маслом ржаной хлеб и налил в стакан сока. Апельсинового, восстановленного из концентрата. Маргарета научила его покупать концентрат, чтобы не приходилось таскать в дом тонны жидкости. Потом он положил на хлеб два ломтика сыра, корнишон, помидор и паприку. По субботам он баловал себя, накладывая поверх масла еще и слой майонеза, но сегодня-то был четверг.

На часах было шесть, и Хенри бодрствовал уже два часа. В течение первого часа он лежал в постели и ворочался с боку на бок, но потом в голове что-то стало трещать и все никак не могло остановиться. В пять часов он включил радио, настроенное на станцию, где передавали классическую музыку, но от нее ему тоже было беспокойно, поэтому в конце концов ему пришлось встать и раздвинуть шторы. Положив на стол бутерброды, он взял в посудном шкафу пашотницу и положил туда яйцо, которое варил шесть минут. Потом он уселся за стол, чтобы поесть.

Он разглядывал свой завтрак с комом в горле, из-за которого не мог откусить ни единого кусочка. Тогда он вместо этого сделал большой глоток кофе, потом выпил полстакана сока. Только когда он развернул газету и стал читать, что происходит во внешнем мире, ему удалось отвлечься достаточно надолго, чтобы начать жевать и глотать.

Хороших новостей не было. Напряженность на Ближнем Востоке усилилась, и президент США искал пути для урегулирования конфликта. Хенри перевернул страницу. В парке возле дома Маргареты была изнасилована юная девушка. Пока он читал об этом, на груди у него выступал холодный пот. Жертве насилия было всего тринадцать. Первым делом ему захотелось позвонить Маргарете, чтобы спросить, все ли в порядке с Линой и Катрин, но потом он вспомнил, что обе они давно покинули дом. Его дочери не живут со своей матерью уже несколько лет. Лине двадцать семь, а Катрин — тридцать два. И с ними ничего не случилось, во всяком случае сейчас.

До того как стать отцом, он и представить себе не мог, что его будет снедать вот такое постоянное беспокойство. Он надеялся, что станет легче, когда дочери вырастут и смогут постоять за себя. Ему больше не приходилось сидеть в большом коричневом кресле, ожидая их возвращения с вечеринок. Но теперь ему было не легче, а даже сложнее; девочки звонили ему, может, раз в неделю, и он понятия не имел, чем они заняты по ночам. Раньше они хотя бы говорили ему, куда идут, а теперь он даже не знал, где их искать, если, не дай бог, что-нибудь случится.

Две дочери… Он думал, что рождение Катрин должно будет его разочаровать, но оказалось, что нет никакой трагедии в том, что у тебя не сын, а дочка. Когда появилась Лина, это показалось само собой разумеющимся, ведь до сих пор его дни проходили под одной крышей исключительно с женщинами. Они жили в отдельном одноэтажном доме постройки шестидесятых годов, из белого кирпича и с нависающими карнизами. Крыша была такой большой, что собирала на себя всю хвою с окрестных деревьев, и Хенри каждую осень приходилось по многу раз вычищать от нее водосточные желобы. Еще он был вынужден взбираться туда зимой, чтобы стряхнуть снег с телевизионной антенны.

Лина, Катрин, Маргарета, сука лабрадора и самка черепахи. Однажды Лина явилась домой с морской свинкой, которая, конечно, тоже оказалась женского пола, и Хенри понадобилось полежать на диване, чтобы найти в себе силы заявить, что с него довольно. Не то чтобы он не ценил женскую компанию — по сравнению с тем, как ему жилось сейчас, это был просто рай, — но все же тогда он чувствовал себя исключением, как если бы все они были участницами клуба, в который ему никогда не вступить. Постепенно он осознал, что ему особенно нечего сказать в своем собственном доме, особенно в сравнении с остальными его обитателями.

Может быть, ему следовало тогда взять морскую свинку, подумал он, листая газету. На восьмой странице ему попалась статья про пенсионера, который стал заниматься благотворительностью, помогая бездомным. Человек на фотографии стоял на площади Кунгсхольмена возле столика с кофе и сэндвичами, и лицо его сияло от счастья. Он выглядел старше своих шестидесяти восьми лет (а ему было именно столько, если верить подписи под фотографией). Хенри посмотрел на свое собственное лицо, отражавшееся в зеркале кухонного шкафа. Неужели он действительно выглядит так старо? А может быть, даже еще старше? В феврале ему исполнилось шестьдесят семь.



«Выйдя на пенсию, я перестал чувствовать себя востребованным. Я привык быть нужным на работе, и когда это изменилось, моя жизнь внезапно опустела и потеряла смысл».



Герой статьи говорил, что начал страдать депрессией сразу после того, как ему исполнилось шестьдесят семь лет. Его дочь, психолог по профессии, посоветовала ему заняться чем-нибудь, что никогда не показалось бы ему занятным, будь он в нормальном состоянии.



«Но я понял, что хочу продолжать помогать людям, ведь я занимался этим всю свою жизнь. Я был соцработником, поэтому начал заниматься благотворительностью, несколько раз в неделю угощая людей кофе. Я уже немолод, и это приходится признать, но моя дочь оказалась права — стоило мне начать вкладывать во что-то свою душу и свое время, я внезапно почувствовал себя лучше».



Хенри еще немного посмотрел на фотографию улыбающегося пенсионера. Коснулось ли и его нечто подобное? С тех пор как он продал компанию, он просто бродил по дому без цели и смысла. Праздная спокойная жизнь на пенсии, которой он так жаждал, оказалась совсем не такой, как планировалось. Он не покупал моделей кораблей, чтобы собирать их на письменном столе, — с чего бы вдруг? Он никогда не строил моделей раньше, терпения, чтобы читать, ему не хватало, проводить свободное время было не с кем. Он обнаружил, что начал предвкушать походы в кино, в магазины или на почту. Чтобы выйти из дому, требовалось приложить усилия. И к примеру, посещение банка, которое раньше было обычным делом, одним из множества рутинных занятий, стало теперь подобно восхождению на гору. Мысль о таком путешествии могла занимать его целый день. По крайней мере, у него появится возможность поговорить с кем-нибудь, пусть разговор и продлится всего пять минут. А еще он стал заговаривать с людьми на автобусных остановках и заметил, как странно они на него при этом смотрят, даже когда он просто роняет замечание о погоде или о чем-то столь же незначительном. Нужно перестать вступать в разговоры с незнакомцами.

В его жизни не было ни долгих утренних часов, проведенных в постели, ни поездок с внуками за город. До того как Катрин переехала, она жила неподалеку, но все равно редко находила время, чтобы с ним повидаться. Вначале он часто заходил к ней с игрушками для детишек и пирожными из пекарни на углу, но через некоторое время почувствовал, что мужа Катрин раздражает его присутствие. Хенри спросил у дочери, что он делает не так.

— Ничего, папа, — нерешительно сказала Катрин, — просто у Мартина ужасно нервная работа, и нам хочется немного покоя.

В тот же вечер он вдруг ощутил тянущую боль в груди. Он поехал в больницу, позвонив Лине из такси. Та немедленно приехала тоже.

Врачи сказали, что с его сердцем все в порядке, по крайней мере физически, но волнения могут иногда вызывать боли в груди. Хенри лишь покачал головой. Он понял, что его не восприняли всерьез. Ему никто не поверил, но боль действительно была сильной.

Когда он одевался, Лина сказала ему, что врачи, вероятно, правы и что его не отпустили бы из больницы, будь с ним что-то серьезное. Дочери он доверял больше, чем докторам, и всегда считал, что работа медсестры очень ей подходит. Стоя на остановке в ожидании автобуса, он вспомнил, что уже испытывал подобную боль. Это было два раза в жизни: когда Маргарета бросила его в то ужасное воскресенье и когда семнадцать лет назад умерла его мать. Он не рассказал об этом дочери.

Лина проводила его домой, и, перед тем как он отправился в постель, они вместе попили кофе, но с тех пор прошло несколько месяцев.

Хенри взял ложку и постучал по яйцу, чтобы разбить скорлупу. Очистил верхнюю половину яйца, выдавил на тарелку шарик икры. Срезав верхушку яйца, обнаружил, что желток сварен как надо и его окружает отличный твердый белок. Это повергло его в грусть: когда завтраки готовила Маргарета, яйца неизменно были то переварены, то недоварены. Она вечно забывала их в кастрюле, и желток становился почти синим и разваливался на кусочки, если ткнуть его ложкой. Или наоборот, был таким жидким, что сразу вытекал на стол, стоило только срезать верхушку.

Он несколько раз моргнул, а потом, больше не думая, съел яйцо. Параллельно он пролистывал газету, ища рекламные объявления и светскую хронику, — вдруг там найдется что-нибудь, что поможет скоротать время.

Он пробежал глазами по объявлениям о недвижимости. Ему хотелось чего-то простого. Три года назад он владел несколькими большими объектами, которые продал, выходя на пенсию. Он получил с этого кое-какую прибыль, хоть и не такую высокую, как надеялся, — после выплаты бизнес-кредитов у него мало что осталось. Он думал, что мог бы немного потратить на совместный отпуск с детьми, но это никак не складывалось, и не только из-за денег. Лина всегда была занята у себя в Каролинской университетской больнице, Катрин полностью поглощали семейные хлопоты и работа в агентстве недвижимости. Они не могли устраивать себе отпуска в любой момент, когда им этого захочется.

Хенри бегло просмотрел остальные объявления и вскоре положил глаз на замечательный объект. Это был дом на Тегнергатан: тридцать две квартиры, красивый фасад, недавно замененные окна. Такие дома, да еще в центре, по нынешним временам найти непросто. Хенри почувствовал, что улыбается.

Цена тоже была очень хорошей, и это давало реальный шанс, что на этот раз он сможет провернуть отличную сделку, а значит, оставить семье неплохое наследство, чтобы Лина и Катрин тепло его вспоминали.

Хенри оглядел кухню. Она была чисто убрана, оконные стекла блестели. На подоконнике раньше стояли две поникшие герани, но он от них избавился. На черно-белом плиточном полу не было ни крошки. Перед плитой лежал светло-серый ковер, а на посудном шкафу стояли кружка и тарелка, из которой он вчера вечером съел перед телевизором кусок торта. На ней до сих пор лежали два грушевых огрызка, крошки бисквита и сырная корочка.

Ну а почему бы и нет, подумал Хенри. Ему ведь нужно чем-нибудь занять время. Он посмотрел на часы. Самое начало восьмого. Он решил выждать еще час, а потом позвонить.

Рассеянно скользя взглядом по газете, он наткнулся на заголовок, которого раньше не замечал. Крупные буквы кричали: «УБИЙСТВО В ГОРОДЕ ДО СИХ ПОР НЕ РАСКРЫТО». Под заголовком была фотография дома, построенного в начале прошлого века.

Да, вот уж неудачное совпадение! Он сразу узнал фасад дома на Тегнергатан из рекламного объявления: изящные двери и красивые окна с изысканными переплетами, фасад, отделанный камнем, который на снимке выглядел почти белым, но на самом деле наверняка был чуть темнее. Кадр сняли при ярком солнечном свете, делавшем все тени особенно отчетливыми.

Он внимательно прочел статью. В этом доме было совершено убийство, комментировать которое полиция отказывалась. Репортеру удалось выяснить, что жертва, женщина, которая жила в одной из квартир, вдруг исчезла и была найдена собственным мужем на полу в прихожей две недели спустя. Мужа задержали и опросили, но потом выпустили, не предъявив никаких обвинений. В данный момент полиция искала убийцу, который совершенно сбил ее с толку. На теле были обнаружены образцы ДНК, принадлежащие неизвестному лицу, и совпадений с ними в картотеке полиции не оказалось.

Хенри откинулся на спинку стула. Его тарелка была пуста, и он снова налил себе кофе. Напиток остыл, и Хенри подержал его во рту, прежде чем проглотить.

Ничего удивительного, что дом продается за такую низкую цену. Он немного подумал об этом. Спешить некуда, едва ли найдется много желающих купить это здание.

Он тщательно очистил посуду, вымыл ее и насухо вытер куском ткани, который затем прополоскал и повесил на кран. Потом принял душ, причесал свои быстро редеющие волосы, почистил зубы, а за ними и уши, потратив при этом четыре ватные палочки. Надел рубашку, брюки и спортивный пиджак и вернулся за кухонный стол.

В этот самый момент, сидя над развернутой газетой, он решился. И набрал указанный в объявлении телефонный номер.

* * *

Папа стоял возле окна Альвиной спальни в их старом доме. Ступнями он отбивал по полу неприятный, рваный ритм, соответствующий ритму музыки, которую изрыгали колонки, стоящие в каждом из четырех углов комнаты. Колонки были громадными, и музыка звучала громко. Альва не могла понять, это трехдольный или четырехдольный такт? Может, ни тот ни другой?

Папа держал руки за спиной.

— Что ты там прячешь? — спросила она. Папа улыбнулся и пожал плечами.

— Ничего, — ответил он. Альва засмеялась, как будто в жизни не слышала ничего смешнее. Извиваясь от смеха, она повалилась с кровати на твердый пол, поранив колени, которые тут же начали кровоточить, но не перестала смеяться.

— Покажи мне руки, — сказала Альва, когда смогла наконец набрать в грудь воздуха, и папа тоже рассмеялся. Он протянул к ней правую руку. Та была пуста, а папа хохотал все так же громко, протягивая к ней и левую руку, в которой тоже ничего не оказалось. Альва перестала смеяться.

Снаружи была ночь, и окно выглядело громадным, во всю стену черным квадратом. Но комнату почему-то озарял солнечный свет, и на ковре лежали длинные полосы от лучей дневного светила.

На папе были бабушкины сережки. Он подошел, поднял Альву и положил ее обратно на кровать.

— Кровь больше не идет? — спросил он, поглаживая ее по щеке.

Она посмотрела на коленки и увидела, что ссадины исчезли, зато с глазом было что-то не то. Альва подняла руки к лицу, сложив их чашечкой, и они наполнились кровью, которая струилась по лицу и заливала подбородок.

— Как хорошо, что кровь остановилась! — сказал папа.

Альва увидела свое отражение в темном окне, которое выходило на сад. На ее щеках были красные и синие пятна, совсем как у мамы в ту ночь. Из колонок вдруг донесся громкий телефонный звонок, от которого в ушах у нее задребезжало.

— Папа, сними трубку, сними трубку! — воскликнула девочка, но он ответил:

— Я не могу.

Альва закрыла глаза и закричала, чтобы заглушить звонок. Когда она снова открыла их, за папиной спиной стояла мама, скрестив руки на груди.

— Я не могу, — повторил папа, и Альва увидела, как мамины ногти впились ему в руки, сводя их вместе и не давая пошевелиться.

— Ты должна разгадать эту загадку, — сказал папа, а Альва тем временем бросилась вперед и принялась терзать мамины руки, на которых оставались ужасные кровавые линии. Альвины ногти стали когтями, они все росли, пока не достигли длины ее пальцев. Только тогда она перестала царапать Ванью. Вместо этого она поднесла когти к лицу и как завороженная уставилась на них.

На что они похожи — на лапы хищного животного или на какой-то инструмент? Или на грабли, которыми осенью папа сгребал листья у них в саду?

Папа стоял на подстриженном газончике и тащил грабли по листьям и мху.

— Тут все еще зеленое, но это сплошь сорняки, — сказал он, наклоняясь, чтобы показать Альве клочок мха.

Она неуверенно пощупала мягкую зеленую моховую подушку, и пальцы утонули во влажной земле. Ботинки хлюпали, погружаясь в грязь и оставляя на газоне уродливые ямки.

— Я не вернусь, — сказал папа.

Неожиданно в гамаке под сливовым деревом появилась Ванья. На ней было бабушкино платье, то самое, с фотографии перед церковью, но без пояска на талии, потому что этим пояском кто-то связал папе руки.

— Забудь ты об этих картинах, — сказал папа, и гвоздики на клумбе потянулись к солнцу.

Ванья встала из гамака, но тот продолжал качаться, хоть там больше никого не было. Альва поняла, что он никогда не остановится. В саду не было воздуха, они находились в вакууме. Она не дышала уже несколько минут.

Ванья подошла ближе, и Альва услышала, как смеются Эбба и Санна, даром что они невидимы. Она обернулась посмотреть на папу, который так и стоял со связанными руками. Ванья присела перед ней на корточки и погладила ее по голове.

— Он не вернется, — сказала Ванья. Потом губы у нее искривились, и Альве стали видны ее зубы.



Альва вскрикнула и села. Она зажала ладонью рот, но опоздала: почти тут же раздался стук в дверь, и вошла Ванья, держа в руках сырорезку.

— Тебе что-то приснилось? — спросила она. — У тебя жар?

Она села на краешек кровати и дотронулась до Альвиного лба. Девочка подскочила, когда ее кожи коснулась холодная ладонь.

— Господи, какая же ты горячая!

Ванья потрогала ее шею, посмотрела горло.

— Ты вся вспотела. Подожди секундочку, я сейчас градусник принесу.

Альва лежала в постели и ждала. В теле будто бы бил барабан. Она все еще была на взводе, но знала, что не может позволить себе бояться. Только не сейчас, ведь она вообще никогда ничего не боялась. Но все равно страх, который она ощутила, когда увидела во сне Ванью, не отпускал.

Вернулась Ванья с градусником, Альва широко рас крыла рот и сунула его себе под язык. Пока они ждали, Ванья встала и привела в порядок комнатные цветы на письменном столе. Она оборвала с них увядшие лепестки и проверила, не пересохла ли земля. Потом взбила подушки на маленькой скамье в оконной нише.

Градусник пискнул, и Ванья посмотрела на его маленький экранчик.

— Сегодня ты останешься дома, — сказала она. — Сейчас я приготовлю девочкам завтрак, а потом пойду на работу, но вернусь домой пораньше, чтобы проверить, как ты тут. — Она слегка наклонила голову. — Принести тебе сквоша с тостами?

Альва покачала головой.

— Ладно, но я все равно что-нибудь приготовлю и принесу тебе, чтобы ты могла потом поесть, если силы будут.

Альва откинулась на подушки.

— Мам, — позвала она.

— Да?

Альва несколько секунд помолчала.

— Э-э… можешь мне зубы показать?

Ванья скептически посмотрела на нее, но все же наклонилась, чтобы Альве было удобнее смотреть ей в рот.

— О’кей, — сказала Альва и повернулась лицом к стене.

— Ладно, — проговорила Ванья. Она натянула одеяло Альве на плечи и тихо закрыла за собой дверь комнаты.



День все тянулся, и Альва лежала в постели, читая книги, которые взяла в библиотеке. Но сон все равно не шел из головы, и перед внутренним взором слишком часто возникала одна и та же картина: папа с пустыми руками, сливовое дерево, газончик и когти, растущие из ее собственных пальцев.

Альва отчетливо помнила папино лицо, но знала, что пройдет еще много времени, прежде чем она снова сможет его увидеть. Это лицо было добрым, но выглядело сейчас гораздо старше, чем пару лет назад. Под отцовскими глазами, обведенными темно-фиолетовыми кругами, появились мешки. Сами глаза были яркими, голубыми, почти как льдинки, а зрачки — маленькими и пытливыми.

Девочка встала из постели, чтобы принести с кухни телефон. Голова у нее закружилось, и она присела на кухонный стул, укутав колени поддернутой ночной рубашкой.

Когда она набирала папин номер, то слышала в ответ только гудки, и все, поэтому вернулась в постель. Потом она попыталась съесть сэндвичи, которые приготовила ей мама, но в горле саднило, как от наждачной бумаги, и никакого аппетита из-за температуры не было. Она опустила голову на подушку и уплыла обратно в сны.



Стемнело раньше, чем обычно, может быть, потому, что город укрыли дождевые тучи. Альва включила прикроватную лампу и снова стала читать, а в квартире вокруг нее тем временем становилось все темнее и темнее.

Когда на улице совершенно стемнело и стало слышно, как на оконный карниз мягко падают дождевые капли, хлопнула входная дверь. Зазвенел колокольчик, и Альва услышала, как кто-то снимает в прихожей обувь, вешает пальто и, приближаясь к ней, тяжело ступает по паркету.

Ванья наполовину приоткрыла дверь в комнату. Выждала несколько секунд, потом распахнула дверь до упора и вошла.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она и снова положила руку на Альвин лоб. Альва отшатнулась, и мамина рука упала ей на колено. Тревожно улыбнувшись, Ванья расстегнула верхнюю пуговку своей блузки с высоким воротником.

— Нормально тут сама справлялась? — спросила она.

Альва села, прислонившись к подушке.

— Не думала, пока была одна, о том, что случилось наверху? — продолжила мама.

— Нет, не думала.

— Рада это слышать, мне бы на твоем месте точно ничего другого в голову не шло. Хотя ты ведь знаешь, что дома ты в безопасности, да? Пока ты здесь, ничего плохого случиться не может.

Ванья казалась какой-то чужой, прямо-таки незнакомкой. Вот именно незнакомкой. Альва решила, что это лучшее слово, которое только можно подобрать, Ванья была словно незнакомка, которую Альва никогда не встречала прежде. Она никак не могла избавиться от навязчивого видения — зубастой пасти Ваньи из сна.

Ванья направилась было к двери, но передумала, вернулась и присела на кровать.

— Альва, — сказала она, поправляя простыни, — почему ты так на меня смотришь?

Девочка выпятила нижнюю губу и плотно закрыла рот. Потом сказала:

— Я хочу поговорить с папой.

Ванья вздохнула и провела рукой по шее. Она ужасно сильно прижимала пальцы к коже, и Альва подумала, что ей, наверное, больно.

— Я знаю, — сказала Ванья. Она попыталась взять Альву за руку, но девочка выдернула ее. — Думаю, лучше всего дать папе время побыть одному, чтобы он мог прийти в себя и поправиться.

Альва сложила руки на груди. Ей вдруг стало очень холодно. Она посмотрела на окно, но оно было закрыто. Может быть, до сих пор открыта входная дверь?

— Папа не болеет, — сказала Альва. Ванья улыбнулась ей:

— Ну, в каком-то смысле он болен. Не так, как ты заболела сегодня, но он определенно больной человек.

Теперь Ванья смотрела в пол.

— Вот как я хочу к этому относиться, Альва. Папа сейчас сам не свой.

Лицо Альвы горело, несмотря на холод, который она ощущала. Она знала, что щеки у нее сейчас наверняка красные, того самого цвета, какого всегда бывают после физкультуры или после того, как ей приходится отвечать у доски.

— Ну, если он болен, значит, это ты сделала его больным, — сказала она. И немедленно пожалела об этом, но знала, что уже слишком поздно и забрать свои слова назад нельзя.

Ванья вздрогнула и закинула ногу на ногу. Заправила за ухо прядку волос, но та снова упала на лицо.

— Мне жаль, что ты это так воспринимаешь, — сказала она.

Альва покраснела еще сильнее, но она знала, что права. Это мама виновата во всем, что произошло.

— Ты умная девочка, Альва. Ты уже так много прочла, но все равно ты еще довольно-таки маленькая.

Ванья подняла глаза от пола, и Альва увидела нечто новое в выражении маминого лица.

— Со временем ты поймешь, — сказала Ванья. — Пока ты слишком мала, чтобы понять, и не знаешь всего, что нужно знать.

Веки Ваньи трепетали. Ее голос был хриплым. Она поднялась и пошла прочь из комнаты. В дверях она снова повернулась к Альве:

— Ты поймешь, когда узнаешь, что в действительности произошло той ночью.

* * *