— Что ж… Уилбур потому так быстро рос, что был человеком лишь отчасти. Когда он умирает, крови нет. Он буквально сверхъестественное существо.

— А если бы ему сделали переливание крови? — спрашиваю я. — Если бы заменили желчь, из-за которой он и стал монстром? Разве нельзя было сделать так, чтобы человеческая часть перевешивала другую?

Доктор Ву снова улыбается.

— Ты такой славный. — Я нравлюсь ей и забавляю ее, но она не принимает меня всерьез. Приходится наступать себе на горло, чтобы не рассказать ей обо всем, в том числе и о том, как мне не удалось встретиться с Мини, потому что он знал Роджера Блэра. Меня переполняют чувства. Раньше опасности не было, потому что она — посторонняя, чужая. Но теперь я здесь, и она здесь. Я уже забыл, как быстро у одного человека возникают чувства к другому. Забыл предупредить ее, что я сам в чем-то вроде Уилбура и что у нее есть тридцать секунд, чтобы помочь мне или умереть. Но как это сделать? Как сказать ей об опасности?

— Лавкрафт много пишет о том, что он лишь частично человек. — Я меняю тон, добавляю строгости. — Мы видим Уилбура ребенком, который очень быстро, слишком быстро растет, но остается таким же, как вы или я, у него есть мать.

Она уже не улыбается и не смеется, но серьезнеет и начинает терять терпение. Говорит, что «Данвич» — это часть более объемной мифологии Ктулху и едва ли не самое примечательное в ней — счастливый конец.

Чувствую, как вспыхивают щеки.

— Но ведь он умирает. Уилбур умирает.

— Да. Именно об этом я и говорю. Конечно, мы видим кровавую трагедию, его действия привели к многочисленным смертям, но все ведь кончилось. И мы, читатели, испытываем облегчение оттого, что город победил в этом раунде. Уилбур мертв. Ужас пришел и ушел.

Доктор Ву трет лоб. У нее кружится голова, а у меня истекает время.

— Но ведь все могло закончиться по-другому? — спрашиваю я тихим дрожащим голосом.

Она бросает взгляд на водителя, явно хочет закончить разговор.

— Ты так говоришь, словно в Уилбуре есть что-то хорошее.

— Не такой уж он и плохой. Спас своего брата.

Она смеется.

— А ты молодец. И я уверена, что знаю тебя. Ты был здесь в прошлом году? «Завтрак Ктулху»… в первый день?

Часы тикают. Тот, который внутри, говорит, что время истекает, что мое сердце вот-вот начнет атаку. Предчувствие ужасного охватывает меня. Страх. Негодование. Мой собственный голос доносится до меня шепотом.

— Я лишь пытаюсь понять, как можно было спасти Уилбура.

— Его нельзя было спасти, — резко отвечает доктор Ву. — Убить Уилбура — вот цель, потому что его цель — убить нас. Он здесь, в нашем заднем дворе, и готовится убить нас. Разве может быть что-то страшнее? — Она вытирает лоб. — Мне определенно душно. Я не раскраснелась?

— Я хочу, чтобы вы порезали меня этим ножом.

— Но он же отчасти человек, — не отступаю я. — У него есть мать. Есть брат. Он человек. Он начинает как человек.

Доктор Ву идет к машине.

Старик Рури остановился, озадаченный: раньше ему не приходилось получать такие просьбы от будущих жертв.

— Может быть, это и есть самое страшное. Не важно, что в тебе есть частичка добра, если по большей части ты — зло.

Из носа у нее стекает капля крови, и я едва успеваю выдавить спасибо. Доктор Ву только что вынесла мне смертный приговор, а теперь она уже садится в большую машину и исчезает, как монстр из книг Лавкрафта. Я заглядываю в вестибюль — там полно веселых, довольных людей. Моргаю. Тру глаза. Да. Нет. Да. Это она. Я вижу ее, и она видит меня, и я застываю на месте, потому что не могу пошевелиться. Это она. Хлоя.

— Где тебя порезать?

Хлоя

Он окинул собеседника взглядом, выбирая подходящее место.

Футболку я купила в вестибюле. Шогготы[49] в самом расцвете. Что такое шогготы, я не знаю, но само слово мне нравится, как нравится и альбом «Nirvana» «In Bloom». Выглядеть чужой, посторонней девушкой, ищущей любви, мне не хотелось, тем более посреди разделенной страсти, одержимых, собравшихся вместе заправить других этой любовью и напитаться ею самим. Стеклянная кабина лифта уносит меня на пятнадцатый этаж, пол уходит из-под ног, и за ним норовит упасть желудок.

— Где?

И в самом деле — где? В какое место ты хотел бы получить нож? Какую часть своего собственного тела тебе не жалко?

— Извините, — говорит незнакомая девушка и открыто, не по-манхэттенски улыбается. — Хотите, сниму этикетку?

— Палец… — неуверенно предложил он.

— Два пальца — или ничего. Старик Рури торговался, как настоящий лавочник.

Наверху, в конференц-залах и коридорах, толпятся фанаты Лавкрафта, преимущественно мужчины, возбужденные, в тематических костюмах. Они живут ради этого праздника, ждут его, это их Мировая серия[50], их свадьба. Я легко представляю здесь Джона. Представляю, что он нашел здесь дом и стал своим среди этих людей, чего не мог или не хотел делать в детстве. Я чувствую его повсюду; он назвал бы это моим Паучьим чувством. В буфете похожий на Джона парень покупает рогалики. Я подхожу, но это не он. Другой поправляет черную мантию и громко смеется над чем-то. Сердце вздрагивает, но парень поднимает голову, чтобы почесать шею, и это тоже не Джон. Я возвращаюсь в стеклянной кабине в вестибюль и прогуливаюсь туда-сюда. Было бы интересно оказаться здесь с Ноэль, послушать ее комментарии. Я скучаю по ней, скучаю по Джону и чувствую, что голова идет кругом. Прохаживаюсь внизу, пока не убеждаю себя, что разминулась с ним, что он наверху, и еду в лифте с двумя парнями, несущими какой-то бред насчет реконструкции «Ужаса Данвича».

— Тогда — вот. — Джомфри упал на стул и протянул руки. — Два мизинца. — Он сжал кулаки и положил на край деревянного стола два мизинца. — Оба сразу. Сможете?

— Извините, — говорю я. — Это ведь книга, да?

— Конечно. Точно на втором суставе. Заметив, что вся комната смотрит на него, Старик Рури радостно ухмыльнулся и стал демонстративно разглядывать лезвие ножа; новичок наблюдал за ним влажными кроличьими глазами. Неожиданно нож взлетел и вонзился глубоко в дерево. Пальцы отскочили, брызнула кровь. Только взвизгнув, новичок бросился к двери. Вслед за ним в распахнутую дверь понеслись громовые раскаты всеобщего хохота.

Они смотрят на меня так, словно я только что купила футболку в вестибюле.

— Долго объяснять. Но реконструкция была сегодня? Вы случайно не видели там этого парня?

— Ура Старику Рури! — крикнул кто-то. Подобрав с пола один из пальцев, старик скромно улыбнулся…

Показываю им телефон с моим портретом Джона. Нет, не видели.

Наверху бесцельно брожу вокруг буфета с выполняющей роль реквизита пустой тарелкой в руке. Кто-то трогает меня за плечо. Оглядываюсь — парень в очках, с прилепленными к бритой голове фальшивыми щупальцами.

— Я ранен — теперь вы обязаны мне помочь! — кричал Джомфри, карабкаясь вверх по холму в бесконечный полдень. — Я не знал, что это так больно. Я кровью изойду! Мне нужна ваша помощь. Мне очень больно.

— Ты выглядишь такой потерянной. — Он улыбается.

Когда он потянул за металлическую крышку, боль усилилась. Бункер разверзнулся, и Джомфри свалился в него.

— Просто ищу друга, — объясняю я.

— Я ранен, — скулил он, глядя, как исчезает полоска света. В темноте на нем сомкнулись рычаги, и он почувствовал, как кровь течет по запястьям. — Это кровь! Остановите ее, или я умру.

— Механизм поверил. Джомфри почувствовал укол в шею, и сразу наступило онемение. Боль оставила его, но и все другие ощущения тоже. Он мог говорить, слышать и двигать головой, но все тело ниже шеи оказалось парализовано. Бежать из Геенны было невозможно.

Он вскидывает брови.

Что-то загрохотало, и он затылком ощутил, что его несет куда-то в сторону. В темноте ничего не было видно — если он вообще еще мог видеть, — но по движению воздуха и по звукам он догадывался, что перед ним одна за другой распахиваются двери, как в многокамерном воздушном шлюзе. Уж наверняка двери толстые и металлические. Последняя из них скользнула в сторону, и он оказался в ярко освещенной комнате.

— Бойфренда?

— Опять членовредительство, — сказал человек в белом, склонившись над ним — Старая история.

— Не знаю. — Звучит странно, но я и сама странная — с пустой тарелкой, с этим не знаю и в новенькой, нестираной футболке.

За доктором стояли трое охранников с массивными дубинками.

Парень в очках отступает.

— Удачи.

— Может быть, это инициация, доктор. Он наверняка новичок. Я его раньше не видел.

Беру черствый круассан. Не знаю. Разве такое может быть? Я столько всего знаю. Знаю, что делаю, знаю, где живу. Но и то, и другое не важно, если ты не знаешь, кого любишь. Грызу засохший круассан. С таким же удовольствием можно жевать картонку. Я знаю, что люблю Джона издалека. Идя в кино, я не выключала телефон, чтобы не пропустить звонок, если он вдруг решит что-то сказать. Но ведь любовь — это то, что делают вместе, в комнате, такой, как эта, с вентиляцией и время от времени прорывающимися воплями.

— И одежда у него новая, — добавил доктор, роясь среди бинтов и инструментов.

Вывожу на экран фотографию Джона и показываю ее еще одному бритому парню со щупальцами. Он смотрит, пожимает плечами и отворачивается.

— Для меня эти типы на одно лицо.

— Я здесь по ошибке. Я не заключенный!

— Нет, — говорю я. — Точно тебе говорю, он — хороший и просто одержим «Ужасом Данвича». Уверен, он здесь.

— Лиха беда начало, доктор. Теперь ампутации пойдут одна за другой. У них всегда все идет сериями.

Щупальца не могут скрыть разочарование, и за это он мне нравится. Говорю, что у него симпатичный костюм. Он улыбается.

— Ошибка передатчика материи…

— Если не найдешь своего приятеля, я буду здесь, возле Старцев.

— Вы правы. В моей книге будет несколько графиков, которые это доказывают.

— Выслушайте, вы должны меня выслушать. Я направлялся домой. Я набрал номер, вошел в ПМ — и оказался здесь. Это страшная ошибка. Я пальцами пожертвовал, чтобы с вами увидеться. Посмотрите по записям, вы увидите, что я прав.

Благодарю его и снова остаюсь одна. Ела ли я что-нибудь в «Тенлис»? Начинаю сомневаться. Внутри, как и снаружи, пусто. Возвращаюсь к лифту и несколько раз катаюсь вниз-вверх, как делаю иногда в метро в Нью-Йорке. Глядя на свое отражение, представляю, как дверь открывается, как Джон входит в кабину и говорит: «Хлоя, мне так жаль».

— Записи у нас есть, — сказал доктор, впервые признавая в Джомфри человеческое существо. — Но ошибок никогда до сих пор не было, хотя в своей невиновности клялись многие.

— Доктор, будьте добры, посмотрите. Я умоляю вас. Хотя бы ради приличия просто посмотрите записи. Компьютер сразу вам ответит.

Люди в лифте обмениваются шутками, которых я не понимаю. Я не говорю на их языке, я здесь чужая. В вестибюле, как и раньше, такое столпотворение, что он напоминает сумасшедший дом. Прижимаю к себе сумочку, осматриваюсь, ищу его в каждой группке, на каждом диванчике, в каждой очереди. Джона нет.

Доктор на минуту заколебался, потом пожал плечами.

Но и отделаться от чувства, что он здесь, я не могу.

— Ладно, для приличия. Посмотрим, пока накладывают повязки. Ваше имя и гражданский номер?

Теперь уже какая-то женщина трогает меня за плечо. Просит сфотографировать ее и ее чудную компанию.

Он набрал данные Джомфри на клавиатуре и бесстрастно посмотрел на экран.

— Видите! — радостно закричал Джомфри. — Это была ошибка. Но я ни на что не жалуюсь. Я только прошу меня освободить.

— Конечно, — говорю я, надеясь, что не проявляю неуместного подобострастия. Эти люди так не похожи на ньюйоркцев, они не летят куда-то сломя голову, не спешат успеть на поезд или проскочить на светофор. Я забыла, что такое покой. Забыла, что значит иметь все, что нужно, ни в чем не нуждаться. Женщину, попросившую меня сделать фотографию, зовут Марджори. Три года назад она встретила здесь, на Некрономиконе, своего будущего мужа. Марджори смеется. Фотографировать должен он, но где его искать? Столько всего нужно увидеть! На пальце у нее поблескивает колечко. Ее друзья, с которыми она познакомилась в интернете, жмутся друг к дружке. Вот уж кого не надо просить встать плотнее, щекой к щеке. Они поправляют бейсболки, обтягивают одежду. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой.

— Вы виновны, — спокойно сказал доктор. — Вас сюда послали.

— Не может быть! — Джомфри испытывал вполне объяснимую злость. — Это недоразумение. Скажите мне тогда, за что я осужден!

— Дорогуша, мы будем готовы, когда ты будешь готова, — говорит Марджори.

Доктор посмотрел на приборы.

— Артериальное давление и энцефалограмма в норме. Эти приборы не хуже любого детектора лжи. Вы говорите искренне. Травматическая амнезия в такой ситуации вещь весьма вероятная. Неплохое примечание для моей книги.

Я извиняюсь за рассеянность и поднимаю телефон.

— В чем меня обвиняют? — закричал Джомфри и попытался шевельнуться.

— Скажите Ктулху.

— Лучше бы вам не знать. Я вас возвращаю обратно.

Они повторяют — в унисон, но немного растерянно.

— Вы должны сказать. Иначе я вам не поверю. Я направлялся домой, к жене…

— Ребята, — говорю я, — еще разок на всякий случай. Проверьте, все ли здесь.

— Вы убили свою жену, — сказал доктор и включил механизм возврата.

Закрывшаяся дверь отрубила жуткий, воющий вопль.

Они говорят, что хотят сделать пирамиду. Отличная идея, поддерживаю я. Вокруг нас собирается небольшая толпа, люди хлопают в ладоши. Я — фотограф, наблюдатель. Оглядываюсь, пытаясь свыкнуться с тем фактом, что Джона я здесь не найду, что я пришла одна, нарушив своим вторжением их единство. Я никогда и никому не расскажу об этом дне и буду притворяться, что купила футболку Шогготы в самом расцвете в комиссионном магазине.

Вспышка памяти: посиневшее лицо, безумный взгляд, кровь, кровь, кровь…

Открылась крышка металлического гроба, и Джомфри сел, борясь с тошнотой. Его накачали наркотиками, его мутило. Раны были перевязаны.

Между тем поклонники Лавкрафта уже построили пирамиду. Три вертикальных ряда — в нижнем четверо, в среднем — двое и в верхнем Марджори с поднятыми в форме буквы V руками. Я щелкаю, делаю видеосъемку и даю себе обещание найти какое-нибудь сообщество по возвращении в Нью-Йорк, хотя и знаю, что ничего такого не сделаю. Марджори спускается. Щеки у нее горят. Она обнимает друзей, обещает выслать всем фотографии. Я хочу уйти. Мне просто необходимо уйти. Но она так счастлива, что я не осмеливаюсь вмешаться.

— Но они же мне не помогли. Они даже в записи не посмотрели, чтобы проверить. А это ошибка. Ошибка передатчика материи, и я расплачиваюсь за нее.

Он посмотрел на окровавленные бинты, и его поразила страшная мысль. Он всхлипнул:

Увеличиваю последнее фото. Одна девушка сердито скалится. Парень рядом прищурился так, что глаз не видно, и улыбается. Другой злится, но получается просто забавно. У еще одной девушки лицо испуганное, может быть, она боится упасть и оказаться внизу. Так или иначе, глядя на нее, мне становится легче. Моя любовь нереальная, но и эта любовь нереальная тоже. Для этих людей все происходящее здесь это не каждый день. Их реальная жизнь несравнима с нынешним уик-эндом. И никогда не сравнится. За спиной печальной девушки стоит мужчина. Виден он только потому, что автоматические двери вестибюля открыты. Он за ними. Руки в карманах. Я знаю кое-кого, кто так делал. Я ищу кое-кого, кто так делает.

— Теперь я никогда не вернусь домой, к жене.

Ноги будто приросли к полу, и я жду, что земля под ними сейчас разверзнется, потому что это он. Я бы узнала его за милю, и я узнаю его за пятьдесят футов. Он повзрослел. Отпустил бороду. Но сколько раз я писала эти глаза. Я знаю, что чувствую, когда они смотрят на меня. И оно, это чувство, появилось недавно. Чувство, возникающее, когда тебя любят, когда на тебя смотрят, когда тобой дорожат. Я все-таки не сошла с ума, когда пришла сюда. Вот он, хеппи-энд, то, что называют судьбой, звоночек, который свел нас вместе. «Алекс мебель» сама придет к вам в дом. Шопинг дело трудное, а «Алекс» поможет в нем.

Это он. Он! И я выкрикиваю его имя. Джон!

Он поворачивается, и я вижу тот миг, когда он узнает меня. Вижу, как расширяются его глаза. Как он замирает. Он узнает меня, да, и я срываюсь с места и бегу к нему. Окликаю Марджори и бросаю ей телефон.

— Лови его, шоггот! — кричит она мне вслед.

Я бегу, как шоггот, если шогготы бегают быстро. Несусь через вестибюль к автоматическим дверям, выглядевшим так близко на фотографии. Время идет. Сколько его уже прошло с того момента, как я увидела Джона. Двери снова открываются, потом закрываются. Стоявший у тротуара большой таун-кар отъезжает, и двери, почувствовав меня, открываются. Я вылетаю из вестибюля и снова выкрикиваю его имя.

Но его нет.

Я стою. Не плачу, ничего не говорю, только вбираю ужас, несравнимый с ужасом этих нарядов, с ужасом диковинных монстров с необычными именами. Мой ужас намного хуже. Меня увидели. Меня бросили. Я осознаю это и вспоминаю слова бабушки, когда она узнала, что больна Альцгеймером: «Самое худшее, Хлоя, не болезнь. Самое худшее — понимание, что ты болен, что болезнь медленно съест тебя. Это самое худшее в мире. Понимание. И если ты сможешь справиться с этим, то тогда ты сможешь пройти через все». Сознание — чудовище, и оно побеждает.

Ко мне подходит швейцар, игривый мужчина в рыжем парике. Многие из присутствующих могли бы стать персонажами какого-нибудь сна.

ХРАНИТЕЛИ ЖИЗНИ

— Мисс Лавкрафт. — Он усмехается. — Вызвать такси или один из этих монстров доставит вас туда, куда вы пожелаете?

Чтобы скрыть такой крупный предмет, его в свое время засыпали камешками и разным мусором, а для полной надежности над образовавшимся холмом соорудили пирамиду из крупных камней. Но то ли оттого, что камни были плохо подогнаны друг к другу, или слишком уж часто не благоприятствовала погода — от пирамиды к настоящему времени остались одни развалины, безобразная груда обломков в половину человеческого роста. Дожди, низвергавшиеся с небес в течение столетий, смыли и камешки, и мусор, так что сейчас над покрытым опавшей листвой холмиком возвышался тот самый столь тщательно скрываемый предмет: разъеденная ржавчиной и покрытая выбоинами огромная металлическая рама высотой в три метра и длиной раза в два больше. В раму была вставлена пластина из материала, напоминавшего серо-голубой сланец. Пластина, покрытая густым слоем пыли и налипших на нее мелких частичек, была настолько твердой, что долгие годы не оставили на ней ни царапин, ни вмятин.

В такси водитель спрашивает, везти ли меня на вокзал, и я молча киваю — да. В поезде почти пусто, и в моем распоряжении целый ряд. Мы проезжаем тоннель, и прием возобновляется. Я держу телефон в руке до самого дома. Ни одного звонка. Мысленно я рисую монстров, но ни один из них не хватает меня так, как он, изнутри.

Вокруг пластины в раме и рассыпанных камней раскинулся поросший редкими пучками травы луг, по краям которого росли чахлые низкие деревца. Вдалеке виднелись грязновато-серые холмы, едва различимые сквозь редкий туман и почти сливающиеся с небом такого же неопределенного серого цвета. После недавнего ненастья на земле в ямках лежали, не тая, белые камешки крупного града. На холме среди травинок лениво поклевывала птица с коричневой спинкой и светло-серым брюшком.

Перемена была разительной. В одно мгновение — слишком короткое, чтобы заметить его, — пластина в раме поменяла свой цвет на абсолютно черный. Необычный оттенок черноты говорил скорее об отсутствии цвета, чем о его наличии. Одновременно изменились, по всей вероятности, и свойства поверхности пластины, так как вся пыль и мелкие частички осыпались. Куколка какого-то крупного насекомого упала рядом с птицей, вспугнув ее. Беспорядочно хлопая крыльями, та сорвалась с места и улетела прочь.

Из черноты возник человек, трехмерный и вполне реальный, и шагнул наружу, словно через дверь. Появившись здесь так внезапно, он присел и начал с подозрением осматриваться. На нем был защитный костюм с множеством сложных приспособлений, а голову защищал прозрачный шлем. В руке человек держал наготове пистолет. Посидев, он встал во весь рост, не переставая настороженно поглядывать по сторонам, и что-то проговорил в микрофон, жестко зафиксированный перед губами. От микрофона через зажимное устройство на шлеме шел гибкий провод, который тянулся к черной поверхности пластины и исчезал в ней.

— Первое донесение. Никакого движения не замечено, в поле зрения никого нет. Мне показалось, что видел что-то вроде птицы, но не уверен. Здесь, должно быть, сейчас зима, или эта планета просто очень холодная. Низкорослая растительность, в том числе и деревья; низкая облачность, на почве снег — хотя нет, это, скорее, град. Все приборы функционируют нормально. Сейчас взгляну на контрольную панель. Она засыпана землей и камнями, так что придется ее откапывать.

В последний раз окинув окрестности изучающим взглядом, он убрал оружие в кобуру на ноге и достал из ранца инструмент, напоминавший по форме стержень. Вытянув руку с инструментом, он включил его и коснулся им почвы в том месте, где она покрывала правую часть рамы. Земля вскипела. Над рамой поднялось облачко распыленной до мельчайших частиц почвы, а мелкие камешки и обломки камней разлетелись во все стороны. Более крупные камни требовали больших усилий. Скрежеща, они отваливались в сторону, когда под них подводился металлический кончик стержня. Рама все больше и больше обнажалась. Ниже уровня земли она расширялась, и в месте расширения обнаружилось повреждение в виде зияющего отверстия. Человек тут же прекратил работу и, еще раз внимательно оглядевшись по сторонам, наклонился, чтобы как следует все рассмотреть.

— Задача усложняется. Похоже на преднамеренную диверсию. Дыра с рваными краями; причиной может быть только взрыв, мощный. Разнесло все контрольные приборы, экран дезактивирован. Я могу наладить блок…

Его слова прервались мучительным хрипом: в спину ему вонзилась деревянная оперенная стрела с зазубринами. Ноги его подкосились, и он упал на колени, успев все же обернуться, преодолевая боль. Его пистолет выплюнул непрерывную очередь — целый поток крошечных частиц, которые с удивительной мощью взрывались при соприкосновении с любым объектом. Он возвел эту огненную завесу — дугу из взрывов, пыли и дыма — в двадцати метрах от себя. Что-то давило на ткань защитного костюма над грудью, и он, осторожно дотронувшись до этого места, нащупал острие стрелы, пронзившей его тело. Одновременно он почувствовал, как по коже струится теплая кровь. Как только серия взрывов образовала дугу в сто восемьдесят градусов, он встал и, с трудом сделав один шаг, почти упал в темноту, из которой появился. Он исчез в ней, словно в омуте, не оставив на поверхности ни малейшего следа.

Слабый холодный ветер разогнал пыль. Вокруг снова воцарилась мертвая тишина.

* * *

Разрушенная деревня была местом, где бушевала смерть. Как всегда, действительность намного превосходила самое изощренное воображение; ни один режиссер не смог бы поставить столь ужасающую грубой правдой сцену. Не тронутые огнем дома стояли среди сожженных. На земле в оглоблях лежало мертвое тягловое животное, все еще запряженное в телегу. Вытянутым носом оно касалось лица очередной жертвы чумы, чьи конечности были уже объедены дикими животными. Вокруг в беспорядке валялись трупы тех, кого смерть застала прямо на улице, и, вне всякого сомнения, еще большее количество трупов было милосердно скрыто от взора в глубине зданий. Рука, безвольно свисавшая из полуприкрытого ставнями окна, была немым свидетельством того, что находится внутри помещений. Трехмерное изображение места действия, проецируемое на одну из стен затемненной аудитории и занимающее всю площадь стены, потрясало реальностью происходящего. Что, собственно, и было целью показа. Голос комментатора звучал ровно и бесстрастно — прямая противоположность демонстрируемым ужасам.

— Все, разумеется, происходило в ранний период освоения, и наши силы были рассеянны. Мы получили и зарегистрировали сообщение о случившемся, но из-за ухудшившейся ситуации на Ллойде не смогли отправить туда подкрепление. Последующий анализ событий показал, что можно было бы послать одно подразделение без видимых негативных последствий нашего вмешательства, и эта акция коренным образом изменила бы ситуацию. К тому времени, когда кризис пошел на убыль, показатель смертности достиг семидесяти шести целых и тридцати двух сотых процента всего населения планеты…

В кармане у Яна Дакосты тихо прогудел передатчик. Тот приложил его к уху и включил.

— Доктор Дакоста, просьба явиться в Бюро инструктажа.

От радости он чуть не подпрыгнул, несмотря на усиленные тренировки за последние несколько недель. Однако, сдержав себя, он неторопливо поднялся и так же не спеша вышел из аудитории. Несколько человек приподняли голову, когда он проходил мимо, и посмотрели ему вслед, затем снова обратились к экрану, на котором демонстрировался тренировочный фильм. Ян уже достаточно насмотрелся тренировочных фильмов. Этот вызов, возможно, означает начало долгожданной миссии, и он наконец-то сможет хоть что-то делать вместо бессмысленного просмотра бесконечных тренировочных фильмов. В последние дни он, будучи причисленным к резерву, жил в тревожном ожидании. Скорее всего вызов связан с миссией.

Очутившись в безлюдном коридоре, он ускорил шаг. Завернув за угол, он заметил впереди знакомую фигуру человека, припадающего на одну ногу, и поспешил за ним.

— Доктор Толедано!

Старик обернулся и остановился, поджидая его.

— Миссия, — произнес он, когда Ян подошел поближе.

Он заговорил на их с Яном родном языке, предпочитая его общепринятой интерлингве. Он улыбался, и от улыбки его смуглое морщинистое лицо стало походить на высушенную сливу. Ян, не раздумывая, протянул руку, и старый доктор схватил ее обеими руками. Толедано был чрезвычайно мал ростом, он едва доставал Яну до груди, но зато всегда ходил с таким уверенным видом, что его недостаток никто не замечал.

— Я беру эту миссию под свое начало, — продолжал он. — Возможно, это мое последнее задание. У меня большой опыт работы в полевых условиях. Хотелось бы, чтобы ты был моим помощником. Кроме тебя, будут еще три врача — старше, чем ты. Ты не будешь располагать ни свободой действий, ни возможностью руководить. Но зато тебе будет чему поучиться. Согласен?

Год спустя

— О большем я и не мечтал, доктор.

— Значит, договорились. — Доктор Толедано отпустил его руку и перестал улыбаться. Дружелюбное выражение исчезло, стертое с лица, как и улыбка, в одно мгновение. — Работа будет тяжелой, но особых почестей не ждите за нее. Зато вы многому научитесь.

Эггз

— Большего мне и не надо, доктор.

Дружеские отношения тоже исчезли, отложенные до времени в надлежащее место, пока их вновь не понадобится извлечь оттуда. Оба были родом с одной планеты, имели общих друзей. Но все это не имело никакого отношения к их делам. Приотстав на шаг, Ян поспешил за Толедано в Бюро инструктажа, где уже ожидали другие врачи. Когда вошел старший врач, все встали.

Я не езжу на велосипеде. В разные времена моей жизни этот факт становился камнем преткновения. Ребенком я предпочитал чувствовать под ногами твердую землю. Но на велосипеде можно быстрее смыться, сказал однажды мой приятель Стиви. Этот момент, как и некоторые другие, я помню абсолютно ясно, потому что мне исполнилось тогда девять лет, я знал, что буду копом, и меня не интересовало, как можно смыться побыстрее с чем бы то ни было.

— Садитесь, пожалуйста. Думаю, что сначала вас следует познакомить. Этот джентльмен — доктор Дакоста. Он прибыл сюда недавно и учится на постоянного сотрудника СЭК. Поскольку он является квалифицированным врачом, он будет сопровождать нас в этой миссии в качестве моего личного помощника, подотчетного только мне — вне обычной субординации.

Когда я рассказал эту историю в первый раз, Ло пожала плечами.

Затем Толедано представил собравшихся врачей Яну.

— Твой отец служил в полиции, и, разумеется, это повлияло на тебя, подтолкнуло к решению. Так что это не столько шестое чувство или чутье, сколько растущее осознание того, что в тебя вложено.

— Доктор Дакоста! Хочу, чтобы вы знали, что они — весьма выдающиеся люди. Цель нашей миссии — благополучно доставить этих специалистов на новую планету, с тем чтобы они смогли заниматься там своими исследованиями. Начну с леди: доктор Букурос — наш микробиолог.

Седовласая, с квадратным лицом женщина коротко кивнула; пальцы ее постукивали по столу. Чувствовалось, что ей не терпится поскорее приступить к работе.

После этого она намотала на вилку спагетти и назвала это пастой. Женщины.

— Доктор Огласити, вирусолог. Вы, несомненно, знакомы с его научными трудами и еще в школе изучали его статьи.

Человек с оливковой кожей тепло улыбнулся, на мгновение обнажив ровные белые зубы. Сидящий рядом с ним высокий блондин, почти альбинос, кивнул, когда настала его очередь быть представленным, — И наконец, доктор Пидик, эпидемиолог. Надеемся, что у него совсем не будет работы.

Все, за исключением сохраняющей серьезный вид доктора Букурос, заулыбались в ответ на шутку; но веселое настроение вмиг улетучилось, когда Толедано открыл папку с бумагами, лежавшую перед ним. Он сидел во главе стола для заседаний рядом с прозрачной стеной, которая разделяла помещение на две части.

Я не стал возражать, и она осталась при своем мнении, но, конечно, была не права. У меня сильное чутье. Не исключено, что я и в самом деле унаследовал это свойство от отца, но оно принадлежит мне и только мне. Никто другой разделить его со мной, подтвердить его наличие не может. Потому оно и чутье. И потому я знаю, что мы с велосипедом несовместимы. В глубине моей души живет твердое убеждение, что, если я когда-либо усядусь, свесив ноги, на это крохотное сиденье, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Операция, задуманная нами, скорее всего продлится долго, — сказал Толедано. — По мнению специалистов, контактов не было почти тысячу лет.. — Он подождал, слегка нахмурившись, пока не стихнет возбужденный гул голосов. Можно сказать, своего рода рекорд. А поэтому нам следует приготовиться к любым неожиданностям. Я бы хотел, чтобы вы заслушали сообщение разведчика. Других сведений по планете у нас практически нет.

Признавать и почитать чутье должно так же, как это делается в отношении призрака или традиции. Сегодня я отправляюсь на сборище поклонников Лавкрафта, предварительно проглотив «зантак» от неприятного ощущения скручивания в животе. Я нисколько не волнуюсь. Я совершенно спокоен. Это даже хорошо, что я чувствую небольшую слабость, — значит, не стану жать на полную и палить из всех стволов. Вообще-то я и не жду от этого похода ничего особенного, иду просто так, ради интереса.

Он протянул руку и нажал на одну из кнопок на столе. По ту сторону разделяющей стены открылась дверь, и медленно вошел человек. Он сел на стул рядом с барьером, всего в нескольких футах от них. На нем была зеленая форма разведчика службы ПМ; под непривычно расстегнутым воротником виднелись белые бинты, правая рука была на перевязи. Выглядел он довольно усталым.

— Я — руководитель миссии доктор Толедано, а это врачи из моей группы. Нам бы хотелось выслушать ваше сообщение.

В конце концов за последний год заслуживающих внимания смертей от сердечного приступа среди молодежи в нашем районе не наблюдалось. И бейсболки с надписью «Я — Провидение» ни на одном месте преступления не замечено. На работе я о нем не говорю и даже не думаю. О Бородаче. Но в печенках он у меня сидит, никуда не делся. Если вы человек с интуицией, то, закончив с кем-то, избавляетесь от проблемы так же, как от дерьма. С Бородачом я еще не закончил.

— Разведчик Старк, старший офицер. Благодаря скрытым микрофонам и громкоговорителям его слова прозвучали так отчетливо, как будто произносивший их сидел рядом. Это движение электронов было единственной связью между двумя половинами комнаты — отдельными и совершенно автономными частями центра СЭК. Старк считался биологически загрязненным объектом, поэтому его держали на карантине в бета-секции, «грязной» части центра. Чистая, альфа-часть, была стерильна — по мере возможности, конечно.

— Эгги. — Она уже тут как тут, входит в кухню и сразу к холодильнику. — Ты что делаешь?

— Разведчик Старк, — проговорил доктор Толедано, глядя на пачку бумаг в своей руке, — прошу вас рассказать нам, что случилось лично с вами на этой планете. По показаниям приборов выяснилось, что планета обитаема: кислород, температура, количество загрязняющих веществ — в пределах нормы, что позволяет легко приспособиться к данным условиям. Можете ли вы добавить что-либо к сказанному? Насколько я понимаю, для активирования нуль-передатчика был использован новый Y-проводящий обратный эффект?

— Да, сэр. Существует не более дюжины передатчиков материи, активированных подобным образом. Процесс весьма дорогостоящий, да и слишком уж это тонкая работа. Все другие нуль-передатчики были размещены или на планетах, входящих в Лигу, или в совершенно необитаемых районах…

— Разогреваю пасту.

— Прошу прощения, — прервал его Ян и, почувствовав на себе внимание других, заторопился:

— Не стой возле микроволновки. Тебе это вредно. — Она хлопает дверцей шкафчика.

— Успокойся, Ло. У меня от тебя голова кружится.

— Боюсь, что я ничего не знаю об этом Y-проводящем обратном эффекте.

Она закатывает глаза. Извини. Ло изменилась в последнее время. Я пока еще не привык к ее новой прическе. Волосы короче, едва достигают плеч. Так она меня наказывает. Прошло три года. Три года с тех пор, как я видел нашего сына. Если бы она не заботилась так о том, чтобы выглядеть нормальной перед студентами, она, наверное, побрила бы голову.

Я достаю из микроволновки пасту, и Ло тут же выхватывает у меня чашку.

— Все пояснения есть в сборнике инструкций, — бесстрастно отметил доктор Толедано. — Мелким шрифтом в конце. Вам следовало бы заглянуть туда. Это способ, с помощью которого можно установить связь с нуль-передатчиком, даже если его контрольная панель отключена или выведена из строя.

— Эгги, у тебя сегодня медосмотр. Перед медосмотром есть нельзя.

— Почти забыл. — Это уже откровенная ложь. Я отменил медосмотр на прошлой неделе. Ло меня поедом ела — из-за боли в боку и жжения при мочеиспускании. Я старею. И знаю это без всяких докторов.

Ян не знал, куда деваться от стыда. Он не отрываясь смотрел на свои руки и не решался поднять глаза из опасения увидеть усмешку на лицах коллег. Он собирался прочитать все технические отчеты и донесения, но ему просто не хватило времени.

Она разгоняет ладонью пар.

— Пожалуйста, продолжайте, разведчик!

— И скажи-ка мне, кто ест спагетти на завтрак?

— Да, сэр. После активации приборы передатчика материи показали вполне приемлемые величины давления, температуры и гравитации на той стороне. Поэтому я, не колеблясь, прошел через экран. Обычно первый после активации контакт стараются провести как можно быстрее. Унылый пейзаж, холод — мои впечатления зафиксированы в отчете — наводили на мысль, что на планете стоит зима. В поле зрения — никого. Передатчик материи был наполовину засыпан землей и камнями. Впечатление такое, будто его пытались спрятать. Я докопался до контрольной панели и обнаружил, что она взорвана.

— Это паста, — поправляю я. — Ракушечки. Остались со вчерашнего вечера.

— Вы уверены в этом?

Прежняя Ло слова подбирала осторожно. Нынешняя, короткостриженая, терпением не отличается. И она не такая занудливая. Я по ее занудливости даже скучаю. Но ничего не поделаешь, брак — это перемены. Я тоже другой. Шесть месяцев назад мы серьезно поругались, и Ло прямо сказала, что я должен раз и навсегда запечатать все свои коробки.

— Абсолютно. Такие рваные края всегда остаются после взрыва. К отчету приобщены фотографии. Пока я подсоединял новый контрольный блок, меня пронзили стрелой. Поэтому я вернулся. Я никого не видел и не имею представления, кто стрелял в меня.

— Своего сына ты повидать не можешь? Отлично. — Она шумно втянула в себя воздух. — Но это не значит, что ты можешь сидеть здесь, заниматься невесть чем и просто сводить себя с ума. — Она шумно выдохнула.

Дальнейший опрос ничего не добавил к уже известной им информации, и разведчика отпустили. Толедано положил перед коллегами прозрачный пластиковый пакет, в котором была запечатана нестерильная стрела. Они с интересом осмотрели ее.

Я пообещал ей, что закончу. И слово сдержал. Я не разыскиваю Бородача. Точно так же я сто лет не пишу докторам, занимающимся аутизмом. Но, конечно, собой быть не перестанешь. Из-за той бейсболки я обратился к Лавкрафту, начал читать его.

— Выглядит не совсем обычно, — заметил Огласити. — Возможно, все дело в длине: слишком короткая.

Так вот и было прошлым вечером: я читал биографию Лавкрафта, Ло — сочинение кого-то из своих ребят.

— Эдвард Софтли, — сказал я.

— Вы совершенно правы, — согласился с ним Толедано, похлопывая по одной из бумаг, лежавших на столе перед ним. — Ученые-историки сошлись во мнении, что стрела была выпущена не из обычного лука с тетивой, знакомого нам по спортивным соревнованиям, а из его древней разновидности, называемой арбалетом. Вот его монтажная схема, где ясно видны детали конструкции, а вот схема приведения его в действие. По своей форме стрела относится к так называемым стрелам самострела. Она тщательно сбалансирована и вообще неплохо изготовлена — можно даже сказать, доведена до совершенства. Наконечник сделан из литого железа. По мнению историков, если эта стрела — самое выдающееся на планете творение рук человеческих, то культуру можно отнести к раннему железному периоду.

— Кто?

— Лавкрафт. Это одно из его фальшивых имен.

— Явная регрессия!

— Псевдонимов.

— Совершенно верно. Изучение фотографий показало, что этому нуль-передатчику по меньшей мере тысяча лет. Он — одна из ранних моделей первооткрывателей планет. Учитывал уровень культурного развития, можно предположить, что на планете существует лишь этот единственный нуль-передатчик и что связь с остальной Галактикой была прервана вскоре после основания колонии. Естественным результатом обособления стал регресс. Их культура упала до того уровня, который они сами были в состоянии поддерживать. Возможно, мы никогда не узнаем, почему разрушили контрольный блок нуль-передатчика, теперь это чисто теоретический вопрос. Нас прежде всего должна волновать их тысяча лет без связи.

— Какая разница.

— Мутации, приспособляемость, отклонения, — произнесла доктор Букурос, обращаясь ко всем.

— Разница есть. Фальшивое имя используют, чтобы скрыть что-то. Псевдоним служит достижению творческой цели.

На этом наш разговор и закончился.

— Да, и мы должны решить эту проблему. На планете живут люди, что означает их успешную адаптацию к местным условиям. Не сомневаюсь, что у них есть свои, только им присущие болезни и инфекции. Переболев ими, они приобрели к ним иммунитет, но для нас их болезни могут оказаться смертельными. А с другой стороны, у них может совсем не быть иммунитета к болезням, которые привычны для нас. Джентльмены — и доктор Букурос, конечно, — сейчас я сделаю небольшое отступление и зачитаю вам несколько слов об истории СЭК. Мы так привыкли пользоваться этой аббревиатурой, что начинаем забывать, что за ней стоит название «Служба эпидемиологического контроля».

Мы расходимся, отдаляемся друг от друга. Делаем вид, что я читаю о нем, потому что он ей нравится, но в душе мы оба все понимаем. Каждый знает, что делает супруг. Взять ее волосы. Ло знает, как они мне нравятся, особенно когда завязаны в хвост. Она растет между нами незаметно, эта тихая ложь. Мы притворяемся, что она не злится на меня, что я не высматриваю бейсболку «Я — Провидение» каждый раз, когда мы заходим в бакалейный или в кинотеатр. Черт возьми, поэтому-то я и хожу в кино — по крайней мере в половине случаев. Иногда думаю, что мы — два ребенка, ждущие, чтобы какая-то внешняя сила толкнула нас, окликнула.

Данная организация была создана в условиях чрезвычайной ситуации, когда неожиданно вспыхнула эпидемия чумы, и существует для предотвращения подобных ситуаций. Чума стала наступать приблизительно через двести лет после начала массового применения нуль-переноса материи. Нельзя сказать, что не было попыток проконтролировать распространение болезни, — но все они заканчивались безрезультатно. Из-за огромной разницы в метаболизме и филогенезе живых существ, населяющих планету, на ней не обнаружили практически ни одного заболевания, способного как-то навредить человеку. Зато наши собственные вирусы и бациллы, попав в непривычную для них среду, мутировали и стали представлять собой значительную опасность.

Ло переливает соус из моей тарелки в чашку.

— Ну что мне с тобой делать? Ты же знаешь, что если поешь, то не сможешь сдать тесты, а за прием все равно придется платить.

Вначале наблюдались лишь отдельные вспышки болезни, которые потом быстро перерастали в эпидемии. Вымирали целые поселения. СЭК была создана для борьбы с этой опасностью, и правительства всех планет в равной мере финансируют ее. После установления контроля над эпидемией, после ужасного урона, нанесенного чумой, СЭК продолжала существовать в целях предупреждения новых вспышек болезни. В организацию входят постоянные сотрудники — я сам и доктор Дакоста — и временные, назначаемые на определенный срок — такие, как вы, призванные помогать нам.

— Извини.

В последнее время Ну что мне с тобой делать? звучит уже не игриво, а серьезно. Она действительно обдумывает варианты. И мне не остается ничего другого, как только стоять и слушать.

Нашей задачей является профилактика заболевания, и мы приложим все силы, чтобы предотвратить возвращение тех страшных чумных лет. Я подчеркиваю, все силы, поскольку имею в виду именно все силы. Прежде всего мы — стражи на пути эпидемий, и только потом — врачи. Мы защищаем Галактику, а не просто отдельную личность или планету. Эта регрессирующая планета несет в себе величайшую угрозу, скрытую до поры до времени, самую большую из тех, с которыми я встречался за все время своей деятельности. Мы должны позаботиться о том, чтобы эта угроза осталась лишь угрозой, и ничем больше. А сейчас я ознакомлю вас с планом операции.

— Эгги, тебе нужно быть повнимательнее.

* * *

Она ошибается, но сказать ей об этом я не могу. Я очень даже внимателен. Прием для медосмотра пришлось отменить, когда выяснилось, что он приходится на тот же день, что и главное мероприятие лавкрафтовского фестиваля. Полагаю, сегодня что-то должно случиться. Что-то важное. Об этом говорит не логика, а чутье.

За час до рассвета из экрана нуль-передатчика выскочил легкий танк. Подчиняясь явно лихому водителю, в абсолютной темноте он на излишне высокой скорости загрохотал по выбитой земле к ближайшей возвышенности.

— Слава богу, у меня есть ты, Ло-Ло. — Я целую ее в голову. Она отстраняется, и первыми, как два скейта, скатываются глаза.



Водитель, не отрываясь от окуляра видоискателя, спокойно сидел за рычагами управления. Инфракрасные прожекторы заливали пространство перед танком потоком невидимых лучей, но благодаря специальным линзам водитель различал на местности мельчайшие детали. Одолев подъем, он прокрутил танк по кругу, внимательно осматривая близлежащую территорию, и только потом заглушил двигатели.

В вестибюле «Билтмора», к счастью, ничего не изменилось, и я делаю свое дело спокойно, не то что год назад, когда меня сводила с ума скрипящая дверь.

— Видимость прекрасная. Теперь можешь установить детектор.

Его напарник кивнул и принялся манипулировать рычагами управления. Над танком раскрылся тепловой щит — чтобы нейтрализовать излучение, исходящее из танка снизу; сканирующая головка начала вращаться. Оператор бросил короткий взгляд на экран и включил рацию.

Аккуратная полицейская работа. Улыбка спасет от неприятностей, если вы вмешиваетесь в разговор людей, обсуждающих Дагона[51] и гугов[52]. Добавив бодрых ноток, спрашиваю, не видели ли они здесь вот этого парня. Показываю фотографию Бородача, полученную с видеозаписи в фалафельной. Снимок ужасный, смазанный, нечеткий. До сих пор ни одного попадания. Кто-то даже спросил: «Это что, шутка такая?» Едва удержался, чтобы не врезать. Нет, это фестиваль — шутка.

Но, вообще-то, шутка здесь — это я. Остальные, все эти люди, в своих чувствах искренни.

— Находимся на самой высокой точке в двухстах метрах от экрана. Детектор в действии. Наблюдаются многочисленные мелкие источники тепла — вне сомнения, местная фауна. На расстоянии примерно девяноста пяти метров зафиксированы два более крупных источника тепла, сейчас они удаляются от нас. Крупные животные или люди. Поскольку они держатся вместе и передвигаются по прямой линии, можно предположить, что это люди. В пределах видимости других источников тепла не наблюдается. Конец передачи.

Звонок лифта. Я поднимаюсь на один этаж. (Представляю, что сказал бы о моей лени док.) Здесь настоящее столпотворение, и все готовы сесть и слушать. Вот это увлеченность. Но никто из них не узнает Бородача.

Плюхаюсь в кресло у самого входа. Дверь уже закрыта, и мероприятие вот-вот начнется. Воздух пропитан энергией, любовью к доктору Ву. В этом году она будет говорить о лавкрафтовских монстрах. Кто-нибудь потолковее, придя сюда, возможно, и узнал бы что-то новенькое. Но доктор Ву не та доктор, которая может вылечить от аутизма, и внимание у меня рассеивается. Почему никто не умер?

Из экрана появился второй танк и ненадолго остановился, чтобы передать сообщение ожидающему по ту сторону экрана транспорту; при появлении новых машин он отъехал в сторону.

Ло присылает сообщение: «Как все прошло?»

«Боюсь, тебе еще придется со мной помучиться», — отвечаю я.

Четырнадцать транспортных единиц — разведывательные танки, бронетранспортеры с солдатами в полной боевой выкладке, грузовики с припасами, трейлеры — являли собой впечатляющее зрелище. Мощные прожекторы вспарывали темноту горящими сегментами света; по мере того как появлялись все новые и новые машины, рев двигателей и трансмиссий усиливался.

«Хорошо. Поешь. хх[53]», — пишет она.

Штабная машина остановилась рядом с разведывательным танком, и доктор Толедано встал на специально приподнятую ступеньку, чтобы изучить местность. Справа на горизонте постепенно набухала полоска света — отныне эту часть горизонта они станут называть востоком.

Кладу в карман телефон. Эти два слова уже засели в голове и не дают покоя. Хорошо. Поешь. Она же меня не бросит, да? Доктор Ву стучит кулачком по подиуму, как будто знает, что кто-то ее не слушает.

— Что на детекторе? — спросил он Яна, сидящего внизу и поддерживающего радиосвязь.

— Да, — говорит она. — Да, Говард Филипс Лавкрафт описал смерть как «слияние с бесконечной тьмой». — Она выдерживает паузу. — На что еще это похоже? Что-то мрачное и бесконечное?

— Ничего нового. Первые два сигнала ушли с экрана.

— Любовь! — подает голос худенький мальчишка в заднем ряду.

— Тогда мы останемся здесь до рассвета. Детектор пусть продолжает работать, и всем быть начеку. Когда сможем передвигаться без прожекторов, мы отправимся в ту сторону, куда перемещались сигналы на экране.

Публика смеется. Люди обмениваются взглядами, держатся за руки. Доктор Ву развивает мысль о том, что идея и смерть строятся на дезинтеграции индивидуального и индивидуальных интересов. Думаю о нас с Ло, ее жизни на кухне и коробках в моей комнате наверху. Я должен измениться. Мы должны измениться. Доктор Ву хочет закончить на легкой темной ноте.

Ждать пришлось недолго. Рассвет вступил в свои права удивительно быстро они, должно быть, находились возле экватора; первые красноватые лучи солнечного света отбросили на землю длинные тени.

— Как сказал Г.Ф., утонуть легко в любом объеме тьмы. Спасибо всем, что пришли. Не утоните сегодня. Утоните в следующем году, чтобы мы все могли собраться снова!

— Выступаем, — приказал Толедано. — Единой колонной, держаться за мной! Разведчики — на оба фланга и вперед! Необходимо раздобыть несколько пленных. Используйте газ — не хочу, чтобы были жертвы.

Ее слова встречены одобрительным шумом. Кто-то хлопает, кто-то свистит, хотя умеющих свистеть среди этих мальчишек и двух-трех не наберется, и они только скандируют Ву Ву Ву! Я счастлив, что пришел сюда сегодня. Счастлив, что стою вместе со всеми и что в груди рождается новое чувство, столь же сильное, как и чувство в отношении Бородача. Все просто. Если я и в следующем году буду шнырять здесь, внимая тайному голосу внутри, значит, Ло со мной не будет. Перспектива пугающая, и надо что-то делать. Я мог бы уйти прямо сейчас. Но чутье. Мой нюх.

Достаю из кармана жетон и иду по периметру зала к столу доктора Ву. Пока она позирует с фанатом Лавкрафта, я стою в сторонке. Доктор Ву улыбается в камеру.

По рации Ян Дакоста передал сообщение, не убавляя и не прибавляя ни единого слова, хотя в глубине души не был уверен в правильности приказа. Он был врачом, целителем, а роль, которую он сейчас играл, выглядела по меньшей мере странно. До сих пор операция казалась скорее военной, нежели медицинской. Но он отбросил сомнения. В конце концов, Толедано знает, что делает. Самое лучшее, что ему оставалось, — это наблюдать и учиться.

— Я уже ощущаю присутствие полиции. Вы пришли арестовать меня?

Колонна двинулась вперед. Через несколько минут головной разведывательный танк доложил о поселении прямо по курсу движения транспорта и остановился, поджидая остальных. Когда колонна подошла к нему, взобравшись на гребень горы, вознесшейся над долиной, и заглушила моторы, Ян присоединился к стоявшему в открытой орудийной башне Толедано.

— Я люблю вас, доктор Ву! — кричит парнишка.

— Напоминает эпизод из учебника по истории, — заметил Ян.

— Я тоже люблю тебя, Гарри, — улыбается она.

— И весьма необычный. День, когда мы объявим эту планету доступной для всех, будет поистине знаменательным и для антропологов, исследующих влияние культуры на развитие человека, и для историков, изучающих развитие технологий.

У выхода доктор Ву кивает девушке-помощнице со шнурком на шее, чтобы та подождала ее, и, подтянув рукава, поворачивается ко мне и протягивает руку.

Утренний туман еще лежал в долине под ними, медленно наплывая от реки, которая своими плавными изгибами напоминала змею. Селение, а скорее, небольшой городок, прижавшийся к реке, окружали обработанные поля. Отчетливо различались теснившиеся одна к другой крыши с узкими лентами дымков, поднимающихся от утренних очагов. Такое тесное расположение домов объяснялось тем, что все поселение было обнесено высокой каменной стеной с башнями, бойницами и наглухо закрытыми воротами — и все это окружал заполненный водой ров. На улицах города не было видно ни души, и, если бы не струйки дыма, он вполне мог бы сойти за город мертвых.

— Доктор Линн Ву.

— Заперто наглухо, — произнес Ян. — Они, наверное, услышали наше приближение.

Мы обмениваемся рукопожатием.

— Только глухой мог бы не услышать. Тихонько загудел зуммер радиосвязи, и Ян откликнулся на сигнал.

— Вы только что сказали тому мальчишке, что любите его.

— Один из фланговых разведчиков, доктор. Они взяли пленного.

Она кивает.

— В мире не так уж много любви.

— Прекрасно. Пусть его доставят сюда. Несколькими минутами позже танк с грохотом подкатил к ним, и пленника, привязанного к эвакуационным носилкам, спустили на землю. Группа ожидающих врачей с нескрываемым интересом смотрела на носилки. Мужчине, лежавшему на них, казалось, больше пятидесяти. У него была седая борода и прямые волосы. Мгновенно лишенный сознания капсулами с усыпляющим газом, он лежал с открытым ртом, громко похрапывая. Немногие видимые зубы торчали почерневшими пеньками. Одежда состояла из тяжелого кожаного пончо, надетого поверх груботканых шерстяных брюк и рубашки. На ногах — длинные, по колено, сапоги из толстой кожи, с деревянными подошвами. Ни одежда, ни обувь не отличались особой чистотой, а в складки кожи беспомощно свисавших с носилок рук въелась грязь.

— Но вы его любите?

Она смотрит на меня.

— Возьмите, что вам нужно для анализов, прежде чем мы разбудим его, распорядился Толедано, и ассистенты кинулись за необходимыми препаратами и инструментами.

— Да. Я люблю своих читателей. — Женщина произносит это так, словно собравшиеся принадлежат ей, что действительности не соответствует. Оглянитесь, леди. Здесь правит Лавкрафт. Она вскидывает бровь. Конечно, доктор Ву это может. А вот я не могу. И Ло не может. — Вы — читатель?

— Нет. Я здесь по делу.

Врачи с присущей им сноровкой действовали быстро. Были взяты пробы крови не менее полулитра, соскобы с кожи, волосы, кусочки ногтей, пробы слюны и после порядочной возни с толстой тканью одежды — даже пробы спинномозговой жидкости. Хотелось еще взять пробу и на биопсию, но с ней можно было не торопиться — для начала, которое оказалось весьма успешным, и этого было достаточно. Доктор Букурос даже вскрикнула от радости, обнаружив и выловив на теле нескольких вшей.

Она улыбается.

— Превосходно, — сказал Толедано, когда ученые поспешили в свои лаборатории. — А сейчас разбудите его, и пусть с ним поработает лингвист. Мы ничего не сможем сделать, пока не начнем общаться с этими людьми.

— Я пошутила. Вам придется меня извинить. Эти мероприятия такие волнительные. Я много времени провожу в одиночестве, а когда попадаю сюда, где столько любви и энергии… Ух!

Пленнику сделали укол, и, пока тот просыпался, возле него встали самые крепкие солдаты. Спустя несколько секунд после инъекции веки его затрепетали, и пленник открыл глаза. Парализованный ужасом, он огляделся.

Я говорю, что все в порядке, и тянусь к нагрудному карману пиджака, а она вскидывает руки, накрывает ладонями рот и ахает.

— Спокойно, спокойно, — произнес специалист по языкам, вытянув руку с микрофоном в его сторону и прилаживая к уху наушник.

— Вы вручите мне повестку?