— Почтальон, значит? — Калеб встревоженно на меня посмотрел. — А почему?
Прохожие в переулке стали останавливаться, пораженные весельем, доносившимся из учреждения. Группа посетителей под колоннами, дико вытаращив глаза, смотрела на поющую девицу. Улыбки блуждали по лицам. Лишь только первый куплет пришел к концу, пение оборвалось, курьер получил возможность выругаться, выпустил несколько ругательств подряд, схватил поднос и исчез.
Энн, не подозревая о наших страхах, улыбнулась:
Тут в парадных дверях показался гражданин, при котором тут же в группе посетителей зашептали «доктор… доктор приехал»… и двое милицейских.
— У нас с мамой сегодня приключение. Она разрешила не идти в школу. Мы были в кино, катались на роликах и гуляли в парке! Потом ели пончики, а потом мама сказала, что ей нужно исчезнуть, а я должна попросить кого-нибудь отвезти меня сюда. — Энн показала на конверт в моих руках. — Мама написала там адрес.
— Примите меры, доктор! — истерически крикнула девица.
— Попросить кого-нибудь тебя отвезти? — От ужаса мой голос стал писклявым. — Кого угодно? Мама так и сказала?
Тут же на лестницу выбежал секретарь и, видимо, сгорая от стыда и растерянности, начал говорить:
Энн кивнула.
— Видите ли, доктор, у нас случай массового…— но не кончил, стал давиться словами и вдруг запел неприятным козлиным тенором о том, что Шилка и Нерчинск нестрашны теперь…
— Что вы тут топчетесь? — К дверям подошла тетя. — О, Энн! Разве уроки уже закончились?
— Дурак! Дурак! — крикнула девица, но не объяснила, кого ругает, а вывела руладу, из которой явствовало, что горная стража ее не поймала.
— Мама разрешила не идти сегодня в школу.
Недоумение разлилось по лицу врача, но он постарался совладать с собой и сурово прикрикнул на секретаря:
Я с угрюмым выражением лица показала тете письмо. Она начала читать, вскрикнула, прижала руки к груди.
— Замолчите!
— Бабушка? — нахмурилась Энн.
Видно было по всему, что секретарь и сам бы отдал все на свете, чтобы замолчать, но сделать этого не мог, и могучий, рассеянный по всему учреждению хор вместе с секретарем донес до вконец соблазненных ваганьковских прохожих вопль о том, что в дебрях не тронул прожорливый зверь.
— Что она натворила?! — взвизгнула тетя.
Девицу поволокли куда-то под руки, явился лекарский помощник с сумкой.
— У нас приключение, — упрямо сказала малышка.
Захаров через минуту от взволнованных посетителей учреждения узнал в чем дело.
Хотя и она, похоже, начала проникаться нашим страхом.
Оказалось, что в перерыве, предназначенном по закону для завтрака, заведующий учреждением явился в столовую как раз в тот момент, когда все служащие доедали питательную и вкусную свинину с бобами.
Я закивала головой, точно марионетка.
Заведующий, по словам озлобленной девицы, сиял как солнце и вел под руку какого-то «сукина сына, неизвестно откуда взявшегося» (так точно выразилась девица), тощего в паршивых брючках и в разбитом пенсне.
— Да-да, приключение. Хочешь, дядя Калеб угостит тебя апельсиновым соком?
— Гениальная мысль, Джо. — Калеб, не дожидаясь ответа, взял Энн за руку и повел в кухню.
Дело в том, что устройство кружков было манией заведующего. В течение полугода он организовал шахматно-шашечный кружок, кружок пинг-понга, любителей классической литературы, духовой музыки (последний быстро распался, так как проворовался кассир, игравший на валторне) и к июню угрожал организовать кружок гребли на пресных водах и альпинистов. Коротко говоря, заведующий ввел под руку Коровьева и отрекомендовал его всем любителям бобов как товарища — специалиста по созданию хоровых кружков. Лица будущих альпинистов стали мрачны. Но заведующий призвал всех к бодрости, а Коровьев тут же и пошутил, и поострил, и клятвенно заверил, что времени пение берет самую малость: «На ходу! на ходу! — трещал Коровьев.— Но удовольствия и пользы три вагона». И тут «этот подхалим Косарчук» (выражение девицы) первый вскочил и восторженно заявил, что записывается. Тут все увидели, что пения не миновать, и, как один, записались. Петь решили, так как все остальное время было занято пинг-понгом и шашками, в этом самом для завтрака перерыве.
— Где она может быть? — спросила потрясенная тетя А.
Заведующий, чтобы подать пример, объявил, что у него тенор, и далее все пошло как сон скверный (девица так говорила). Коровьев проорал «до-ми-соль-до», самых застенчивых извлек из-за шкафов, за которые они прятались в надежде отлынуть, Косарчуку сказал, что у того абсолютный слух, заныл, попросил уважить старого регента-певуна грянуть «Славное море», камертоном стучал по пальцу.
— Не знаю, — мрачно сказала я. — Поговорю с Адамом. Позвони мне, если появятся новости. Или если придумаешь, где искать Лани.
Было 12. Грянули. И славно грянули, Коровьев действительно понимал дело. Первый куплет допели в столовой до конца, после чего Коровьев исчез.
* * *
Недоумение. Пауза. Радость. Но ненадолго. Как-то сами собой двинули второй куплет, Косарчук повел высоким хрустальным тенором. Хотели остановиться — не тут-то было. Пауза. Полился третий куплет. Поняли, что беда. Заведующий стал бледен, как скатерть в столовой.
Я влетела в приемную, хлопнув дверью.
Через час был скандал, неслыханный, страшный, всемосковский скандал.
— Добрый день, — радостно приветствовала меня секретарь. Она то ли не замечала моего волнения, то ли была хорошо вышколена. — Добро пожаловать в «Айвз. Дома мечты». Чем могу помочь?
К трем часам занятия были остановлены милицией. Врачи сделать ничего не могли. Захаров был уже на улице, когда к особняку подъехали три грузовые платформы.
Я промчалась мимо и распахнула дверь с табличкой «Адам Айвз-младший». Адам сидел в мягком офисном кресле, вальяжно откинувшись на спинку, задумчиво жевал карандаш и разгадывал кроссворд.
Милиция распорядилась очень хорошо: весь состав учреждения — восемьдесят семь человек — разбили на три партии и на этих трех грузовиках и увезли. Способ был умный, простой и наименее соблазнительный.
— Джози? — удивился он. — Ты откуда?
Лишь только первый грузовик, качнувшись, выехал за ворота, улицы огласились пением про славное море, и никому из прохожих и в голову не пришло, куда везут распевшихся служащих из отдела смет и распределения. Но, конечно, не трудно догадаться, что все три хора приехали как раз в то здание, которым руководил профессор Стравинский.
Я захлопнула дверь перед самым носом секретаря и ткнула письмо Лани Адаму в лицо.
— Вот это мне вручила твоя дочь.
Появление такой большой партии больных вызвало смятение. Стравинский начал, кажется, с того, что всем приехавшим были даны большие дозы снотворного. А дальнейшая судьба несчастных жертв Коровьева москвичам неизвестна. Что касается Захарова, то он все-таки добился неприятности. Он добрался со своим портфелем до главного коллектора зрелищ облегченного типа, написал по форме приходный ордер и вывалил кассиру все пачки денег, которые привез в портфеле.
— Что там? — Он забрал листок.
Лишь только кассир макнул пальцы в алюминиевую тарелочку, в которой плавала губка, обнаружилось, что пачки состоят частью из резаной газетной бумаги, частью из денежных знаков различных стран, как-то: долларов канадских, гульденов голландских, лат латвийских, иен японских и других.
— А ты прочти и объясни что.
На вопрос о том, что это значит, Захаров ничего не мог сказать, ибо у него отнялся язык.
Его взгляд побежал по строчкам, лицо вытянулось.
Его немедленно арестовали.
— Твою мать…
Из меня разом вышел весь воздух, ноги подкосились. Я хотела, чтобы Адам рассмеялся и сказал — письмо ничего не значит, Лани просто дурачится. Хотела услышать — она дома, отсыпается после пьянки. Надеялась, что Адам найдет объяснение.
6/VII.36 г. Загорянск
Я упала в кресло по другую сторону стола.
— Это… Думаешь, это предсмертная записка?
Последний полет
— Возможно, — тихо проговорил он.
Была полночь, когда снялись со скалы и полетели. Тут мастер увидел преображение. Скакавший рядом с ним Коровьев сорвал с носа пенсне и бросил его в лунное море. С головы слетела его кепка, исчез гнусный пиджачишко, дрянные брючонки. Луна лила бешеный свет, и теперь он заиграл на золотых застежках кафтана, на рукояти, на звездах шпор. Не было никакого Коровьева, невдалеке от мастера скакал, колол звездами бока коня рыцарь в фиолетовом. Все в нем было печально, и мастеру показалось даже, что перо с берета свешивается грустно. Ни одной черты Коровьева нельзя было отыскать в лице летящего всадника. Глаза его хмуро смотрели на луну, углы губ стянуло книзу. И, главное, ни одного слова не произносил говоривший, не слышались более назойливые шуточки бывшего регента.
— Черт возьми! — Я стукнула кулаком по столешнице. — Ты мне целую неделю твердил, что волнуешься за Лани. Как же ты допустил такое?!
Тьма вдруг налетела на луну, жаркое фырканье ударило в затылок мастеру. Это Воланд поравнялся с мастером и концом плаща резнул его по лицу.
— Я не знал…
— Он неудачно однажды пошутил,— шепнул Воланд,— и вот, осужден был на то, что при посещениях земли шутит, хотя ему и не так уж хочется этого. Впрочем, надеется на прощение. Я буду ходатайствовать.
— Значит, утром она выглядела нормально?
Адам чуть пожал плечами.
Мастер, вздрогнув, всмотрелся в самого Воланда, тот преображался постепенно, или, вернее, не преображался, а лишь точнее и откровеннее обозначался при луне. Нос его ястребино свесился к верхней губе, рот вовсе сполз на сторону, еще острее стала раздвоенная из-под подбородка борода. Оба глаза стали одинаковыми, черными, провалившимися, но в глубине их горели искры. Теперь лицо его не оставляло никаких сомнений — это был Он.
— Это важно, — настаивала я. — Как Лани выглядела утром?
Вокруг кипел и брызгал лунный свет, слышался свист. Теперь уж летели в правильном строю, как понял мастер, и каждый, как надо, в виде своем, а не чужом.
— Я ее не видел. Ночевал здесь. — Он кивнул в сторону дивана, где лежали бесформенная подушка и скомканный вязаный плед. Только тогда я заметила легкую щетину на его подбородке и складки на рубашке. — Мы с Лани поссорились.
Первым — Воланд, и плащ его на несколько саженей трепало по ветру полета, и где-то по скалам еще летела за ним тень.
— Из-за чего?
Бегемот сбросил кошачью шкуру, оставил лишь круглую морду с усами, был [в] кожаном кафтане, в ботфортах, летел веселый по-прежнему, свистел, был толстый, как Фальстаф.
— Ты на меня тоже разозлишься. — Адам покачал головой.
На фланге, скорчившись, как жокей, летел на хребте скакуна, звенел бубенцами, держал руку убийцы на ноже огненно-рыжий Азазелло.
— Адам, богом клянусь, если с Лани что-нибудь случиться, пока ты тут тянешь резину, то твой труп будут искать очень долго.
Конвой воронов, пущенных, как из лука, выстроившись треугольником, летел сбоку, и вороньи глаза горели золотым огнем.
— Новая серия «Пересмотра», — нахмурился он. — Ты слушала?
Не узнал Маргариту мастер. Голая ведьма теперь неслась в тяжелом бархате, шлейф трепало по крупу, трепало вуаль, сбруя ослепительно разбрызгивала свет от луны.
Сердце оборвалось; я вспомнила свою собственную реакцию на эту серию.
Амазонка повернула голову в сторону мастера, она резала воздух хлыстом, ликовала, хохотала, манила, сквозь вой полета мастер услышал ее крик:
— Кажется, догадываюсь. Ты обвинил Лани во лжесвидетельстве?
— За мной! Там счастье!
Адам поерзал и опустил взгляд.
Очевидно, она поняла что-то ранее мастера, тот подскакал к Воланду ближе и крикнул:
— Наверное, я зашел несколько дальше.
— Куда ты влечешь меня, о великий Сатана?
«Не надо, — отреагировал он на мое предположение о том, что Лани ошиблась насчет Уоррена. — Это ее убьет».
Голос Воланда был тяжел, как гром, когда он стал отвечать.
— Что ты сделал? — прошептала я, боясь услышать ответ.
— Ты награжден. Благодари, благодари бродившего по песку Ешуа, которого ты сочинил, но о нем более никогда не вспоминай. Тебя заметили, и ты получишь то, что заслужил. Ты будешь жить в саду, и всякое утро, выходя на террасу, будешь видеть, как гуще дикий виноград оплетает твой дом, как цепляясь ползет по стене. Красные вишни будут усыпать ветви в саду. Маргарита, подняв платье чуть выше колен, держа чулки в руках и туфли, вброд будет переходить через ручей.
— Как ты думаешь… — Адам замолчал. Посмотрел на меня. Светло-карие глаза были огромными и влажными. — Только честно, Джози. Как ты думаешь, могла ли тот выстрел сделать Лани?
Свечи будут гореть, услышишь квартеты, яблоками будут пахнуть комнаты дома. В пудреной косе, в стареньком привычном кафтане, стуча тростью, будешь ходить, гулять и мыслить.
Когда он озвучил мою собственную мысль — дикую, предательскую мысль, — я в ней не укрепилась. Наоборот, с тошнотворной ясностью поняла, что мы ошиблись. Мы все ошиблись. По-другому никак. Лани бывала буйной и безрассудной, но по-настоящему причиняла зло одному-единственному человеку на свете — себе самой.
Исчезнет из памяти дом на Садовой, страшный Босой, но и исчезнет мысль о Га-Ноцри и о прощенном игемоне. Это дело не твоего ума. Ты никогда не поднимешься выше, Ешуа не увидишь. Ты не покинешь свой приют. Мы прилетели. Вот Маргарита уже снизилась, манит тебя. Прощай!
— Неужели ты ей это сказал?
Мастер увидел, как метнулся громадный Воланд, а за ним взвилась и пропала навсегда свита и боевые черные вороны. Горел рассвет, вставало солнце, исчезли черные кони. Он шел к дому, и гуще его путь и память оплетал дикий виноград. Еще был какой-то отзвук от полета над скалами, еще вспоминалась луна, но уж не терзали сомнения, и угасал казнимый на Лысом Черепе, и бледнел и уходил навеки, навеки шестой прокуратор Понтийский Пилат.
— А ты сама никогда так не думала? — В голосе Адама слышалось отчаяние. — Честно? Если Уоррен Кейв не стрелял, то для чего Лани его обвиняла?
— Адам, речь идет о твоей жене. О матери твоего ребенка. Ты действительно считаешь ее способной на убийство?
Золотое копье
Он прикусил щеку, пожевал. Наконец ответил:
Незавершенная рукопись
— Я никогда не знаю, чего ожидать от Лани.
— Бог с ним. — Я встала. — Сейчас главное — ее разыскать. Ты можешь уйти с работы?
Он кивнул, по щеке скатилась слеза.
— Пойдем.
* * *
Глава I
Я шла за Адамом к его дому, и от воспоминаний мне становилось не по себе. Сколько наших свиданий Лани испортила! Сколько раз Адам отвозил меня домой в слезах — когда мне сообщали по телефону, что видели мою сестру в совершенно невменяемом состоянии… Самый ужасный случай произошел одним осенним вечером две тысячи третьего года, вскоре после маминого бегства.
Никогда не разговаривайте с неизвестными
Я почувствовала беду, едва Адам затормозил у обочины. До полуночи оставалась одна минута, а тетин дом сиял огнями, точно новогодняя елка: свет горел на всех этажах, в окне гостиной вспыхивали разноцветные пятна от работающего телевизора, а входная дверь была приоткрыта. Пузырь на крыльце старательно вылизывал лапу.
Замирая от мутного страха, я отмахнулась от прощальных поцелуев Адама и выскочила из машины. Взлетела на крыльцо. Сердце билось гулко и бешено, будто хотело выпрыгнуть из груди. Я подхватила Пузыря, тот громко возмущенно мяукнул и махнул на меня лапой; с котом на руках я побрела по дому и стала звать родных. Никто не откликался. В полном отчаянии я уже добралась до подвала, как вдруг услышала шаги на крыльце. Выпустила Пузыря и кинулась навстречу семье.
В час майского заката на Патриарших прудах появилось двое мужчин.
В гостиную вошли лишь двое.
Один из них был лет тридцати пяти, одет в дешевый заграничный костюм. Лицо имел бритое, голову со значительной плешью.
— Что случилось? Почему дом нараспашку? Я здорово испугалась.
Другой был лет на десять моложе первого. Этот был в блузе, носящей нелепое название «толстовка», в белых мятых брюках и в тапочках.
Тетя А. уронила ключи на столик в прихожей и судорожно вздохнула:
Оба, по-видимому, сделали значительный путь по Москве и теперь изнывали от жары. У второго, не догадавшегося снять кепку, пот буквально струями тек по загоревшим небритым щекам, оставляя светлые полосы на коричневой коже.
— Твоя сестра пыталась себя убить.
Первый был не кто иной как товарищ Берлиоз, секретарь Всемирного объединения литераторов, а спутник его — Иван Николаевич Попов, входящий в большую славу поэт, пишущий под псевдонимом Бездомный.
Кажется, сердце у меня перестало биться. Дышать я точно перестала. Все мое существование зависело от слова «пыталась».
— Пыталась?
Оба, как только попали под липы, первым долгом бросились к весело раскрашенной будочке с надписью «Всевозможные прохладительные напитки». Тут у них даже руки затряслись от жажды и радости: у будки не было ни одного человека.
— Она проглотила полбутылки водки и полпузырька валиума, который остался после вашей мамы. Потом пришла ко мне и сообщила, что передумала. Расхотела умирать. — Тетя шмыгнула носом и потрясла головой, смаргивая слезы. — Мы доставили ее в больницу вовремя. Лани поправится.
Да, следует отметить первую странность этого страшного вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Бронной улице, не было никого. В тот час, когда уж, кажется, и сил нет больше жить, когда солнце в пыли, в дыму садится, когда у собак языки висят до земли, не было в аллее ни одного человека. Как будто нарочно.
У меня вырвалось рыдание.
— Дайте нарзану,— сказал товарищ Берлиоз, обращаясь к женским босым ногам, стоящим на прилавке.
— Почему ты мне не позвонила?!
Ноги тяжело спрыгнули на ящик, а оттуда на пол.
— Прости, Джози. Лани не разрешила.
— Нарзану нет,— ответила женщина в будке.
— Что?! Почему?
— Ну, боржому,— нетерпеливо попросил Берлиоз.
— Потому что она чокнутая сука, — пробормотала Эллен и с гордым видом зашагала на второй этаж.
— Нет боржому,— ответила женщина.
Тетя проводила дочь хмурым взглядом.
— Так что ж у вас есть? — раздраженно спросил Бездомный и сам испугался — а ну как женщина ответит, что ничего нет? Но женщина ответила:
— Прости, — сказала она и тоже стала подниматься по лестнице.
— Абрикосовая есть.
Оставила меня гадать, за что именно извинилась.
— Давайте, давайте, давайте,— сказал Берлиоз.
Ночью меня преследовала череда кровавых снов, один страшнее другого. Облегчение, которое я испытала при пробуждении, длилось лишь миг — пока мой взгляд не остановился на пустой кровати Лани и на меня не навалилась действительность.
Абрикосовая дала обильную желтую пену, пахла одеколоном. Напившись, друзья немедленно начали икать. Икая, Бездомный справился о папиросах, получил ответ, что их нету и что спичек тоже нет.
Отдуваясь и икая, Бездомный пробурчал что-то вроде — «сволочь эта абрикосовая» — и приятели направились к скамейке, и поместились на ней лицом к зеленому пруду. Пот в тени стал высыхать на них.
Я должна увидеть сестру!
Тут произошло второе странное событие, касающееся одного Берлиоза. Сердце его внезапно стукнуло и на мгновение куда-то провалилось, после чего его охватил необоснованный страх и захотелось тотчас же бежать с Патриарших без оглядки. Берлиоз оглянулся тоскливо, не понимая, что его тревожит. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: «Что это со мной? Я переутомился. Пора бы, в сущности, в Кисловодск…»
И соблазнительная мысль о том, как бы бросить все это к черту и поехать, поехать на юг… И блестящие медные скобки в международном вагоне, и ветер, ветер, ветер навстречу…
Я протопала в кухню и объявила о своем желании.
Но он не успел еще этого додумать, как воздух перед ним сгустился совершенно явственно и соткался из воздуха знойный и прозрачный тип вида довольно странного. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый воздушный кургузый пиджачок, ростом в сажень, но худ, как селедка, морда глумливая.
Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям он не привык; поэтому прежде всего он решил, что «этого быть не может…», и вытаращил глаза.
Кофейная чашка в тетиных руках задрожала.
Но это могло быть, увы, потому что длинный, сквозь которого видно, жокей качался перед ним и влево и вправо. «Жара… удар…» — смятенно подумал Берлиоз и уж в полном ужасе закрыл глаза. А когда открыл, то с облегчением убедился в том, что быть действительно не может — сделанный из воздуха и зноя клетчатый растворился. И тут же тупая игла выскочила из сердца.
— Фу, ты, черт,— сказал товарищ Берлиоз,— ты знаешь, Иван, у меня сейчас от жары едва удар не сделался; даже что-то вроде галлюцинации было… Ну-с, итак…
— Не знаю, стоит ли.
И тут, обмахнувшись платочком, повел речь, прерванную питьем абрикосовой воды. Речь эта шла об Иисусе Христе. Дело в том, что товарищ Берлиоз заказал Ивану Николаевичу поэму об Иисусе Христе для толстого антирелигиозного журнала, который он редактировал.
— Она моя двойняшка! — В глазах вскипели слезы. — Которая пыталась покончить с собой. Мне нужно ее увидеть.
Поэму в триста строк поэт представил вовремя, и была она написана очень хорошими, по словам товарища Берлиоза, стихами. Бездомный отзывался о Христе крайне неблагоприятно и даже в резких выражениях. Художник уже нарисовал очень хорошую картинку к этой поэме. Христос был изображен во фраке, с моноклем в глазу и с револьвером в руках
{144}. Однако все это не удовлетворило Берлиоза.
Суть была в том, что в основу поэмы Бездомный поместил какое-то ошибочное положение, и в общем крупно напутал.
— Джози…
И вот теперь редактору приходилось исправлять ошибку поэта, читая ему нечто вроде лекции.
— У меня больше никого не осталось. Тетя А., пожалуйста. Мне очень нужно к ней.
Надо заметить, что редактор был образован и в речи его запросто появлялись имена не только Штрауса и Ренана, но и историков Филона, Иосифа Флавия и Тацита.
— Хорошо. — Тетя мрачно кивнула. — Я понимаю. На твоем месте я чувствовала бы то же самое. Только, милая, должна предупредить: Лани может тебе не обрадоваться.
Поэт, уставив на редактора свои буйные зеленые глаза, с величайшим вниманием слушал его и лишь изредка икал внезапно так, что содрогалась скамейка.
Лифт доставил меня на третий этаж — в детское отделение. В больнице пахло спиртом и болезнями, по этажу бродили бледные тихие дети. И моя сестра — здесь?! Она решила, будто мертвой быть лучше, чем живой?! Что на нее нашло? Да, нашу жизнь идеальной не назовешь, зато нас двое! У Лани есть я, а у меня — она. Это дорогого сто́ит!
Жар все еще не хотел спадать, за спиной приятелей, проносясь по Бронной, грохотали грузовики, взвизгивали трамваи, тучи белой пыли оседали на липах, уже начинавших зеленеть, а в аллее опять-таки никого не было.
— Привет, — поздоровалась я, входя в палату.
Меж тем товарищ Берлиоз все дальше уходил в такие дебри, в которые может отправиться лишь очень начитанный человек.
Лани смотрела в окно, ее лицо в отражении выглядело непривычно унылым. Я вздрогнула. Позвала еще раз:
Бездомный услышал много интересного про египетского бога Озириса, а непосредственно затем про вавилонского Таммуза. За Таммузом мелькнул пророк Иезекииль, за ним Мардук, а затем совсем уж странный божок Вицлипуцли, фигуру которого, как оказалось, к великому изумлению Бездомного, лепили из теста.
— Лани, как ты себя чувствуешь?
Тут-то в аллею и вошел человек.
Она повернулась так резко, что ее волосы — жирные и свалявшиеся — каруселью взметнулись над головой. Посмотрела на меня красными слезящимися глазами и хрипло прошипела:
Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, три учреждения представили свои сводки с описанием этого человека.
— А как я, по-твоему, себя чувствую?
Сличение этих сводок не может не вызвать удивления. Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Вторая сообщает, что человек был росту громадного, коронки имел платиновые и хромал на левую ногу. В третьей записано было лаконически, что особых примет у человека не было.
Я неловко потопталась на месте. Нужно было послушать совета тети — или хотя бы взять ее с собой.
Поэтому приходится признать, что ни одна из этих сводок не годится.
Во-первых, он ни на одну ногу не хромал. Росту был высокого, а коронки с правой стороны у него были платиновые, с левой золотые. Одет был так: серый дорогой костюм, туфли в цвет костюма заграничные, на голове серый берет, заломленный на правое ухо, серые же перчатки, в руках нес трость с серебряным набалдашником.
— Что, язык проглотила? — съязвила сестра. — Или ты способна обсуждать лишь супервеселые собрания болельщиков, суперважные уроки и своего суперклевого пай-мальчика?
Рот кривой начисто. Лицо кирпичное, выбритое гладко. Один глаз черный, другой — зеленый. Брови черные, одна выше другой. Словом — иностранец.
Иностранец прошел мимо скамейки, на которой помещались редактор и поэт, причем бросил на них косой беглый взгляд.
Мои щеки вспыхнули, из глаз побежали горячие слезы.
«Немец…» — подумал Берлиоз.
— Лани, что с тобой?
«Англичанин…— подумал Бездомный,— ишь, сволочь, и не жарко ему в перчатках!»
— Вчера вечером я пыталась себя убить. — Она прищурилась, голос прозвучал до абсурда спокойно. — Приняла смертельную дозу транквилизаторов вместе с алкоголем. Ты была на своем милом свиданьице — наверное, вязала жилетки для бездомных котят и спасала китов вместе со своим мальчиком-девственником, — а я в это время пыталась усыпить себя на веки вечные. Вот что со мной.
Иностранец, которому точно не было жарко, неожиданно остановился и уселся на соседней скамье.
Я со свистом втянула воздух.
— Это из-за меня?
Тут он окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруды, причем заметно стало, что видит он это место впервые, а кроме того, что оно его заинтересовало. Почему-то снисходительно усмехнувшись, он остановил взор на верхних окнах, ослепительно отражавших вечернее солнце, затем перевел глаза на нижние, в которых уж скоплялась понемногу предвечерняя тихая тьма.
Лани коротко хохотнула, и резкий смех перешел в удушливый кашель. Она схватилась за горло, болезненно поморщилась. Поморгала слезящимися глазами и с презрением выплюнула:
С первой скамейки доносилась речь Берлиоза.
— Ну конечно, ты все о себе! Хватит быть эгоисткой, Джози!.. Только знаешь? Оказывается, у нас больше общего, чем я думала. Правда-правда. И ты, и я, сестренка, мы всего-навсего мыши. Я-то считала, трусиха у нас ты, — а выяснилось, что и я боюсь не меньше. Не сумела довести дело до конца. А теперь проваливай.
— Совсем не на том ты сделал упор, Иван,— мягко говорил, стараясь не задевать авторского самолюбия, товарищ Берлиоз.
Ветка обсуждения на
www.reddit.com/r/reconsideredpodcast, опубликовано 29 сентября 2015
Иностранец прищурился на дальний дом, затем независимо положил ногу на ногу, а подбородок на набалдашник. Опять послышался высокий тенор:
— Нет ни одной восточной религии, в которой непорочная дева не родила бы бога-младенца… Тебе нужен пример? Пожалуйста… Древнеегипетская Изида произвела на свет Горуса, да, наконец, Будда! Ты спросишь про Индию?..
Новые сплетни про Лани Б. (self.reconsideredpodcast)
опубликовал(а) 1 час назад elmparkuser1
Некоторые в этой ветке считают, будто мы слишком много времени посвящаем обсуждению проблем Лани, но, по-моему, Поппи упустила кое-что важное: в октябре 2003 (или около того) Лани Бурман намеренно приняла слишком большую дозу транквилизаторов. Мне не дает покоя вопрос: она попыталась покончить с собой, потому что упекла Уоррена за решетку и устала от мук совести? Или… потому что сама застрелила отца?
toopunkrockforthis –3 очка 1 час назад
Твои беспочвенные обвинения противно читать. Пиши их где-нибудь в другом месте.
caffeinecold 18 очков 1 час назад
Привет, Лани!
Бездомный не спросил про Индию, а вместо этого сделал попытку прекратить икоту, задержав дыхание, отчего икнул мучительнее и громче.
— Будь ты проклята, эта абрикосовая! — пробормотал он, но сейчас же опять сосредоточил свое внимание на словах своего редактора.
— В Греции Афина-Паллада и Аполлон… И позволь мне тебе посоветовать…
Но тут товарищ Берлиоз прервал речь. Иностранец вдруг поднялся и направился к собеседникам. Те поглядели на него удивленно.
Глава 20
— Извините меня, пожалуйста, что я позволяю себе подойти к вам,— заговорил иностранец с легким акцентом,— но предмет вашей ученой беседы столь интересен…
«О любимых людях нужно заботиться, — сказала она. — Иначе их можно потерять».
Тут иностранец вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как, приподнявшись, пожать иностранцу руку, с которой тот ловко сдернул перчатку.
Я не позаботилась о своей сестре. Тот ночной звонок был криком о помощи, а я его проигнорировала. Я целых тринадцать часов ничего не предпринимала, а моя сестра тем временем рассыпалась на кусочки. Адам предупредил — Лани хрупкая, — а я пошла на поводу у своих обид десятилетней давности и не помогла ей.
«Скорее француз»,— подумал Берлиоз.
— Ты как? — спросил Адам, отпирая входную дверь. — Бледная что-то.
«Поляк»,— подумал Бездомный.
Я покачала головой и села на ступеньку крыльца.
Необходимо добавить, что на Бездомного, который вообще почему-то неприязненно относился к иностранцам, подошедший произвел отвратительное впечатление с первых же слов, а Берлиозу, наоборот, очень понравился.
— Я не могу войти, Адам. Вдруг она?..
— Разрешите мне присесть? — вежливо попросил неизвестный иностранец.
Я похолодела и крепко зажмурилась, отгоняя кошмарные картины безжизненного тела сестры.
Пришлось раздвинуться, и иностранец ловко и непринужденно уселся между двумя приятелями и тотчас вступил в разговор.
Адам вздохнул и опустился рядом.
— Если я не ослышался,— заговорил он, поглядывая то на Берлиоза, то на переставшего икать Бездомного,— вы изволили говорить, что Иисуса Христа не было на свете?
— Тебя очень долго здесь не было. Ты просто забыла, на что способна Лани.
— Вы не ослышались,— вежливо ответил Берлиоз,— именно это я и говорил.
— Хочешь сказать, это просто розыгрыш?
— Это поразительно! — воскликнул иностранец.
— Нет. Конечно нет. Но исчезнуть — вполне в ее духе. Месяца два назад я вернулся с работы и обнаружил запертую дверь и Энн на крыльце. Лани не забрала дочь из школы, и Энн сама пришла домой. Лани не отвечала на звонки, никто не знал, где она. Наконец в восемь вечера Лани явилась — глаза стеклянные… Знаешь, где она была? В библиотеке. Меня три часа трясло от паники, я обзванивал больницы, а Лани целый день читала «Унесенных долбаным ветром»! — Адам покачал головой. — Сейчас все по-другому, знаю. Она уже несколько недель сама не своя из-за подкаста, а тут еще такое письмо… Я лишь хочу сказать — не нужно сразу предполагать худшее.
«Какого черта ему надо?» — подумал Бездомный.
— Господи, надеюсь, ты прав.
— А вы соглашались с вашим собеседником? — осведомился иностранец, повернувшись к Бездомному.
— Вот что. — Он встал. — Я осмотрю дом, хорошо? Ты пока позвони тете и выясни, не рассказала ли Энн чего-нибудь еще. А потом обменяемся информацией.
— На все сто,— подтвердил Бездомный, любящий выражаться непросто.
Я кивнула, сдерживая слезы. Я не позаботилась о сестре. Оставалось надеяться, что сделать это еще не поздно.
— Изумительно! — воскликнул иностранец, возводя глаза к небу. Последовала пауза, после которой непрошеный собеседник воровски оглянулся и сказал, снизив почти до шепота свой бас: — Простите мою навязчивость, и, поверьте, я никому не скажу — вы не верите в Бога? — и при этом он сделал испуганные глаза.
* * *
— Мы не верим в Бога,— улыбнувшись испугу иностранца, ответил Берлиоз,— и в этом нет никакого секрета.
За несколько часов мы с Адамом в поисках Лани прочесали весь город. Поговорили с работниками пончиковой (Энн они вспомнили, а Лани — нет). Обыскали парк, спортзал и библиотеку. Адам проверил кредитку жены, и мы съездили на заправку, где эта кредитка использовалась, показали фотографии Лани — вдруг ее видели, вдруг она говорила кому-нибудь, куда едет. Никто ничего не вспомнил. Адам обзвонил всех, кого сумел, я изучила каждую запись в «Твиттере» с хэштегом #Пересмотр. Пусто.
Иностранец даже назад откинулся и спросил, но не басом, а высоким голосом:
— Вы — атеисты?
Около девяти вечера мы вернулись к дому Адама, измученные и оцепенелые. Одолели ступени крыльца, я потянулась к дверной ручке — и застыла. У меня перехватило дыхание от внезапного воспоминания — Лани в дурацком фартуке открывает двери. С тех пор, как сестра обнимала меня на этом самом пороге, прошло лишь несколько дней. Куда она пропала?
— Да, мы атеисты,— весело ответил Берлиоз, а Бездомный подумал: «Вот болван заграничный прицепился!»
— Ах, ах, ах! — воскликнул иностранец и заерзал на скамье, и так смотрел на обоих друзей, как будто ему впервые довелось увидеть двух атеистов.
— Я был уверен, что мы ее найдем, — глухо произнес Адам.
— В нашей стране атеизм никого не удивляет,— дипломатически вежливо сказал Берлиоз,— большинство нашего населения сознательно и уже давно перестало верить сказкам о Боге, и у нас имеет место обратное явление: величайшей редкостью является верующий человек.
— Найдем обязательно, — неубедительно отозвалась я.
Здесь иностранец отколол такую штуку: встал и пожал удивленному Берлиозу руку, произнося такие слова:
— Может, она вернется домой.
— Позвольте вас поблагодарить.
От надежды, прозвучавшей в его голосе, мне стало больно: я тоже целых двенадцать лет лелеяла надежду, ждала, что мама вернется. Однако напоминать Адаму о схожести ситуаций было выше моих сил, и я вошла в дом.
— Это за что вы его благодарите? — заморгав глазами, осведомился Бездомный.
В гостиной обнаружилась Эллен — она по-турецки сидела на полу и листала телефонный справочник.
— Это очень, очень важное сведение,— многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак и при этом с некоторым испугом обвел дома глазами, как бы опасаясь в окнах увидеть атеистов.
— Привет. Ты что здесь делаешь?
«Он и не англичанин…» — подумал Берлиоз.
— Изучаю, не отметила ли Лани каких-нибудь телефонных номеров. — Эллен нахмурилась в ответ на мое удивление. — Не смотри на меня так. Хоть я с твоей сестрой и в контрах, но смерти я ей не желаю. Боже мой.
«Где это он так насобачился по-русски?» — подумал Бездомный и нахмурился. Ему захотелось курить.
— Вернулись! — В комнату вошел Калеб. — Есть новости?
— Нет. — Я сокрушенно покачала головой. — А у вас?
— Но позвольте вас спросить,— после тревожного раздумья осведомился иностранец,— как же быть с доказательствами бытия Божия, коих существует ровно пять?
— Увы, любимая, — ответил он мне, а Адаму сообщил: — Амелия укладывает Энн спать.
— Увы,— с сожалением ответил Берлиоз,— ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и их давно сдали в архив. В области разума никаких доказательств существования Бога нет и быть не может.
— Отлично, спасибо, — кивнул тот. — Энн расстроена?