– Уверена, он что-нибудь подыщет, – сказала я, хотя и знала, как много родителей в Настеде осталось без работы.

– Ага.

Дальше мы вдумчиво изучали наши ботинки, пока звон ключей не возвестил нам, что мисс Харкер уже на подходе.

– Спасибо, что подождали, ребята, – сказала она, вставляя ключ в замок. – Вечно я забываю, как долго идти в эту часть школы. Итак, я понимаю, что это не совсем хорошо, но скоро семестр заканчивается, и это все равно выкинут в конце года. Марианна, у тебя талия двадцать шесть дюймов?

Когда она открыла шкаф, мы все трое сморщили носы. Я подняла повыше юбку, которую она мне дала, чтобы проверить, нет ли на ней пятен или дыр, но их не было.

– Спасибо.

– Никогда не скажешь, что это подержанная вещь, – заметил Джесс. – Я в хорошем смысле слова.

– Я знаю, до конца семестра еще несколько недель, – сказала мисс Харкер, – но я подумала, что ты должна сдавать экзамены и выглядеть соответствующе. Держаться с достоинством. Одежда делает женщину.

– Спасибо вам.

Одежда, которую она нашла для Джесса, оказалась более поношенной.

– Если ты закончишь год и сам сюда больше не вернешься, вещи ты всегда сможешь вернуть. – Это было сказано без задней мысли, однако смысл был ясен. Учительница имела в виду – если он провалит свои экзамены и сразу отправится на работу или на пособие, как ожидалось от всех детей Настеда. Я обиделась за Джесса, но его рот был плотно сжат: ответить на оскорбление означало, что оно имеет под собой почву.

Минутная стрелка перескочила на деление на моих поддельных швейцарских часах. Если я побегу, то могу все-таки успеть на автобус.

– Еще раз спасибо, мисс Харкер. Будет лучше, если я потороплюсь.

Прощальные слова я бросила уже через плечо, мои шаги эхом отдавались в коридоре. Длинные ноги не делали меня элегантным бегуном, юбка задралась, и сумка стучала по бедрам. Все эти усилия пропали впустую: я выбежала на парковку, когда автобус уже уехал.

Я смирилась с предстоящим сорокаминутным ожиданием общественного автобуса и последующей прогулкой по извилистой проселочной дороге до Настеда. И попыталась увидеть в этом хорошую сторону: мама сегодня дома, так что Колетта под присмотром. Это передышка от школьного автобуса, от внешне нейтральных разговорчиков, несущих в себе издевательский подтекст. Здесь светло, чтобы почитать, и – самое главное – погода сегодня сухая. Вечная лужа напротив автобусной остановки всякий раз, когда шел дождь, превращалась в озеро с четырехфутовыми волнами, и на каждого водителя, который перед ней притормаживал, приходилось двое, которые прибавляли скорость и смеялись. У меня было время обдумать слова мисс Харкер. Я разрывалась между польстившим моему самолюбию уважением и, смею надеяться, признанием, которые она выказала мне – и дискомфортом от того, как она отвергла Джесса, только сейчас осознав, что речь шла о чем-то более тонком, чем оценки.

Джесс, должно быть, провел свой байк через парковку на руках, потому что я не слышала его, пока он не оказался прямо передо мной. Он заметил, как я разглядываю его красный мопед с лакировкой, покрытой ржавчиной, и неправильно истолковал мои мысли.

– Я катаюсь на настоящем байке, когда выхожу из дома погулять, – произнес он. – А этот просто для школы. – Он пару раз открыл и закрыл рот, как золотая рыбка, что показалось бы забавным, не будь его глаза так серьезны. – Пожалуйста, не говори никому, что я воспользовался этой благотворительностью. Мой отец ни в чем не виноват, понятно?

– Ну разумеется, я никому не скажу. – Наступило неловкое молчание, вызванное неожиданной уязвимостью Джесса. Я перефразировала то, что услышала от Марка на последней из бесполезных демонстраций, и сказала – не потому, что сама особенно в это верила, а потому, что хотела снова увидеть, как губы Джесса расслабятся: – Никто из нас ничего не может с этим поделать, верно? Никто в Настеде не заставлял больницу закрываться. – Это было сказано к месту: он кивнул, задумался на секунду, а затем протянул мне шлем, который нес на руке.

– Надень это. Я подвезу тебя до дома.

Я понимала, на что это рассчитано. Услуга за услугу; поездка на скутере крутого парня, чтобы купить мое молчание. Я также знала, что, скорее всего, другой такой возможности не представится.

– А ты как же? – спросила я, указывая на его голову.

– А, ерунда, со мной все будет в порядке. – Джесс расчесал руками свои густые волосы. – Я катаюсь с двенадцати лет, ясно? Погнали.

Внутри шлема пахло мужским дезодорантом. Я попыталась ухватиться за край сиденья.

– Не стесняйся, – он взял мои руки и крепко обвил их вокруг своей талии.

Я не хотела, чтобы эта поездка заканчивалась. Я прижалась к лопаткам Джесса, ветер свистел в моей одежде, и знакомая саффолкская местность выглядела очаровательной иной страной – римским летом или парижской весной. Мы проехали Стрейдбрук и прогрохотали через переезд в Хоксне. Джесс выбирал проселочные дороги, по которым автобус не мог проехать. Старая больница, казалось, следовала за нами, башня с часами чудилась шипом, вокруг которого вращается горизонт. Когда мы обогнали школьный автобус, я понадеялась, что девчонки увидели на моей спине бесформенную сумку и узнали в ней ту самую, над которой каждый день смеялись. Настед и парковка перед «Короной» показались слишком быстро. Когда я сняла шлем, то ощутила легкость в голове, будто ее наполнили гелием, а бедра дрожали. В груди вскипел восторженный смех – и вырвался наружу прежде, чем я смогла его удержать.

– Это было великолепно, – сказала я, отдышавшись. И моя пылкость, видимо, стала заразительной: на лице Джесса отражались все те же чувства.

– Ты выглядишь совсем другим человеком!

Я и ощущала себя совсем по-другому, но не собиралась говорить ему об этом. Я кивнула на свою входную дверь, в двадцати ярдах через улицу:

– Я, наверно, смогу проделать остаток пути сама. Спасибо большое, что подвез.

– Тебе спасибо за… ну, ты поняла. – Джесс изобразил на губах застегнутую «молнию». Это был наш первый секрет, и в его глазах читалось доверие, когда мы встретились взглядами.

– Не стоит благодарности. – Я перекинула сумку через плечо и одернула юбку, притворяясь, что проверяю дорогу на предмет приближающихся машин, хотя на самом деле меня интересовало – могу ли я растянуть этот момент, пока мимо нас не проедет школьный автобус и все меня не увидят.

Джесс откашлялся:

– Хочешь, сходим прогуляться куда-нибудь попозже?

Из-за шока я чуть было не отказалась:

– Где, здесь? Любое стоящее место стоит денег.

Это был первый раз, когда его улыбка предназначалась именно мне:

– Я могу показать тебе место, куда можно пойти бесплатно.

Глава 22

В семь часов вечера Джесс появился у военного мемориала не на мопеде, а на навороченном «Сузуки», в котором я узнала мотоцикл Марка. По закону Джесс еще не был достаточно взрослым, чтобы на нем ездить. Его запасной шлем пах разными духами: цветочными, женственными. Я постаралась не думать о тех, кто еще носил его.

– Куда ты меня везешь? – спросила я, но мои слова лишь осели паром на прозрачном лицевом щитке. Джесс так быстро вписался в поворот на Больничную дорогу, что моя нога скользнула по земле. Мы петляли по аллее старых кедров, огибая выемки и камни. У меня начало звенеть в ушах. Этот вечер вдруг стал похож на фильмы ужасов: дома с привидениями, обряды посвящения, спиритические доски и вызванные духи. Однако ни в одном из них не было столько волнения и ужаса, как в вечере наедине с Джессом Бреймом. Я решила не подгонять судьбу, но получить все, что он мог мне дать. Я никогда полностью не отдавалась надеждам, поэтому готовилась не к его поцелую, а к тому, что поцелуя не будет.

– Ух ты, – сказала я, когда мы спешились. Больница была невидима за гофрированным забором. Высотой в семь футов, он раскинулся вширь намного больше, чем сама больница, и, вероятно, больше, чем Настед. Земли больницы всегда подавляли своими размерами городок, который ее обслуживал. Знаки, приколоченные через одинаковые промежутки, предупреждали, что «территории патрулируются собаками» и «помещения охраняются круглосуточно».

– Мы не можем сюда лезть, – сказала я, когда Джесс спрятал байк и шлемы в кустах высотой по грудь и достал из багажника старый армейский вещевой мешок.

– Там нет никаких собак. И никогда не было. Эти знаки только для виду. Я никогда не видел здесь охранника. У них имелась охрана до убийства, но не после, что типично для их логики. Отец считает, что Ларри Лоуренс, парень, который это купил, нарочно разрушил это место. Он удивлен, что его не сожгли, чтобы получить страховку. – Джесс потер переносицу. – Похоже, они собираются играть вдолгую.

Забор казался непроницаемым, однако Джесс знал, как быть: один удар ногой в правильном месте, и обнаружилась брешь – целая панель качнулась, словно дверца для кошки.

– Черт побери! – Очертания больницы были мне знакомы по детским воспоминаниям. Большие окна первого этажа оказались заколочены досками, но на верхнем этаже плющ прорастал через выбитые стекла, и буддлея топорщилась на водосточных желобах и дымоходах. Через прорехи в черепице виднелись стойки и стропила, стрелки часов на башне повисли на полшестого. Заходящее солнце светило персиком сквозь кружево из железа и стали. Великая буря в прошлом году, которая ломала огромные древние деревья, как спички, обнажая истинную плоскость ландшафта, – явно тоже здесь поработала.

– Да, выглядит не очень, – кивнул Джесс. – Знаю, она и без того была довольно заброшенной, но говорят, что буря за один день нанесла ущерба, как за пятьдесят лет. На восстановление уйдут миллионы. После закрытия Клей часто брал меня сюда с собой. Это было единственное место, где его когда-либо ценили, понимаешь?

Я кивнула, хотя дело обстояло не совсем так. Клей был санитаром – работа, которую он получил через Марка – и его поймали, когда он продавал половину содержимого больничной аптеки. Сейчас Клей как раз вышел из тюрьмы – это можно было понять, стоило лишь завидеть его кроваво-красный «Харлей-Дэвидсон», припаркованный возле «Короны» либо «Социала».

Мы остановились перед огромными двустворчатыми дверями. Древесина покосилась, так что они больше не вписывались в заостренную каменную арку. Одна из верхних досок провалилась внутрь, обнажив обрубок ржавого болта.

Джесс сунул руку в карман джинсов и вытащил два огромных ключа на кольце.

– Клей сделал мне копию ключа, но, очевидно, заказал ее у приятеля. Вряд ли стоит соваться с этим к местному слесарю, верно? В любом случае, я показываю тебе его, просто чтобы произвести впечатление, на самом-то деле. Клей однажды пробовал им открыть, но это полное дерьмо, с ним возиться целую вечность. Проще обойти вокруг и залезть с другой стороны.

Трепет от езды на заднем сиденье мотоцикла Джесса был пустяком по сравнению с трепетом, который я испытала, когда он взял меня за руку. Каждые несколько шагов он оборачивался и улыбался мне, чтобы убедиться, что я в порядке – и я была в порядке, более чем в порядке, – я внутренне прыгала от восторга. Я лишь ощутила легкое головокружение, когда поняла, что иду по тем местам, где Джулия Соломон сделала свои последние шаги.

– Туда мы никогда не заходим, – сказал Джесс, указывая на невысокие деревенские домики, разбросанные вокруг. Их окна были наглухо закрыты стальными ставнями. – Они нашпигованы асбестом. Да и зачем, они нам не нужны, когда у нас есть вот это.

В самом конце здания Джесс толкнул торцевую дверь. Она подалась мгновенно, и мы шагнули в коридор, такой длинный, что он сходился в точку на горизонте. Тусклый свет проникал в маленькие окна, расположенные слишком высоко, чтобы через них что-то видеть.

Лампы дневного света уходили полосками вдаль по центральной линии сводчатого потолка, и я инстинктивно положила руку на выключатель, сразу почувствовав себя дурой, глупо ожидающей мерцания и гудения. Джесс рассмеялся и потянулся к перемычке над дверью, достаточно широкой, чтобы играть роль полки. Он достал оттуда маленький желтый фонарик.

– Это был служебный коридор, – пояснил он. – Но пациенты тоже работали, так что здесь ходили не только носильщики и медсестры. Тем, кто дежурил в прачечной, приходилось катать огромные тележки с бельем туда-сюда целый день. На следующем этаже находятся сами палаты. Там могла бы работать твоя мама и твоя бабушка. И мои бабушка с дедушкой. Целые поколения, пока Гринлоу не развалила все к чертовой матери.

Я шла за ним мимо старых противопожарных дверей с кодовыми замками, сейчас распахнутых и пристегнутых крюками вплотную к стене, и заглядывала в темные комнаты со странными выключателями и циферблатами, встроенными в стены. Коридор был пугающе повторяющимся, как фон в мультфильме, который крутится и крутится заново, замкнутой петлей, в сцене погони; грязное окно, мертвый свет, металлическая дверь – повторить. Иногда огнетушитель нарушал картину.

Путь занял у нас минуты три. В конце концов мы оказались в главном холле. Даже в полутьме и грязи у меня напрочь перехватило дыхание. В Саффолке привыкаешь к простору вокруг, но только на улице. Впервые я поняла, каким прекрасным, вдохновляющим, щедрым может быть внутреннее пространство. Огромные прямоугольные шрамы напоминали о давно исчезнувших картинах. Широкая двойная лестница была похожа на сложенные крылья. Все балюстрады пропали, а в некоторых местах обвалился балкон, поэтому верхние двери выглядели установленными в воздухе, как гигантский настенный календарь.

Меня почти трясло от усилий изобразить безразличие.

Джесс знал, что скрывается за каждой дверью.

– Здесь старые кабинеты, и вон там наверху тоже, – показал он. – Мы можем проникнуть в них через черный ход. На самом деле большинство дверей здесь ведут в никуда. С часовой башни вид прекрасный, но лестница раздолбана, и перила сломаны. Даже я не полез бы туда. А вот эта дверь ведет через маленький коридор в часовню, которую ухитрились закрыть еще до того, как закрыли всю больницу. Пойдем теперь наверх.

Мы толкнули дверь под надписью «ЖЕНЩИНЫ» и поднялись по узким каменным ступеням. Там находились палаты: зарешеченные окна, кровати с покрытыми пластиком матрасами, все еще стоявшие на своих местах. В одной палате под кроватью аккуратно расположилась пара сиреневых комнатных тапочек, а в другой на прикроватной тумбочке лежали очки, покрытые пылью, рядом с романом Кэтрин Куксон, из которого торчала закладка. Оборванные желтые непрозрачные шторы, так называемые «экраны приватности», колыхались под порывами ветра в разбитых окнах. В этом месте была атмосфера чего-то, заброшенного в спешке, словно спустя четыре минуты после сигнала тревоги. Джесс мог подарить мне себя, но подарил машину времени. Мое возбуждение от пребывания здесь заглушило даже волнение от того, что я здесь вместе с ним.

– Я никогда раньше не была в подобном месте, – произнесла я.

В настенном шкафчике мы нашли коробку с чем-то, похожим на гигантскую лабораторную пробирку с поршнем внутри. Я развернула инструкцию, дошла до слов «портативный душ-клизма» и тут же бросила его, прибавив на полу осколков.

– Прости, я нечаянно! – поморщилась я.

– Да ладно, – сказал Джесс. – Это всего лишь оборудование, и они все равно захотят заменить его, когда снова откроются. – В этом не имелось никакого смысла: новое психиатрическое отделение в Ипсвиче являлось настоящим произведением современного врачебного искусства, однако я не стала спорить.

По словам моей мамы, к тому времени, как Колетта закончит школу, здесь будет самый шикарный отель в Саффолке – для богатых дам, которые готовы платить целое состояние, чтобы их целлюлит побили розгами, и рабочие места тут станут самыми востребованными во всем районе. Я надеялась, что в отеле сохранят уголок его истории; построят мини-музей для любопытных гостей. Возможно, у меня получилось бы стать его смотрительницей. Эта работа смогла бы удержать меня в Настеде: способ остаться и делать то, что я люблю, не покидая людей, которых люблю.

– Хочешь пить? – спросил Джесс, увидев, как я слизываю пыль со своих губ. – Сейчас. – Из армейской сумки он достал оловянный термос-флягу и осторожно налил мне чаю в маленький стаканчик. Все волнение, которое я испытывала в присутствии Джесса Брейма, окончательно испарилось. Нет на свете менее романтичной вещи, чем термос.

Мы миновали толстую стальную дверь с табличкой «ТРУДОТЕРАПИЯ». Из нее торчал ключ.

– Такого не должно быть! – Джесс нахмурился и сунул его в карман. – Это не похоже на меня – оставить что-то подобное.

В танцевальном зале декоративный лепной потолок сочетался со спортивной разметкой на паркете. В окна лился летний вечерний свет. Я пыталась подсчитать, сколько раз здесь мог бы поместиться мой дом, и сдалась на цифре «тридцать». Старое кресло-каталка стояло возле замурованного кирпичом камина, кожаное сиденье потрескалось и обвисло. Встав на ржавую подножку, я объехала вокруг комнаты, вытянув одну ногу назад, как балерина. Колеса прочертили круги в толстом слое пыли.

– Ну, как тебе все это? – спросил Джесс. Я понятия не имела, что прошла тест, который другие девушки провалили с первого раза, возмущенные зловонием коридоров или слишком напуганные связью этого места с Джулией Соломон – настолько, что даже не желали слезть с мотоцикла.

– Здесь красиво, – ответила я. Я широко развела руками и развернулась, смущенная детским настроением, охватившим меня после первого круга, а затем растаяла, когда увидела, что он смотрит на меня с искренней, вовсе не насмешливой улыбкой.

– Ты гораздо круче, чем я думал, – сказал Джесс.

Я смотрела, как он гремит ключами, словно уборщик, и думала – как же разительно он отличается от образа «мечта домохозяйки», который старательно изображал.

– А ты гораздо менее крут, чем я думала. – Я пробовала собственную дерзость на вкус осторожно, как соль на языке.

– Да, только никому не говори. – Джесс приложил палец к улыбающимся губам.

Мы забрались на сцену, доски которой казались покрытыми снегом от голубиного помета. Я погладила ладонью серый бархатный занавес, оказавшийся синим, судя по цвету следов в пыли. Полдюжины голубей, хлопая крыльями, выпорхнули из-под складок. Джесс вскрикнул и крепко вцепился мне в руку.

– Извини, – сказал он, и я почувствовала, как быстро колотится пульс у него в ладони. – Ненавижу гребаных голубей.

– Они тупые, – отозвалась я, глядя, как одна из птиц упорно пытается вылететь через нетронутое окно, несмотря на зияющую рядом дыру.

– Они идиоты с глазами-бусинками, которые норовят нагадить тебе в волосы, если имеют хоть малейший шанс. Боже, этот еще и одноногий. Пойдем лучше, посмотрим, здесь ли студенты-художники.

– Студенты?… – Вокруг не было никаких признаков кого-либо еще. Меня удивил внезапный укол собственнических чувств, которые я уже испытывала по отношению к этому месту.

Он не хочет долго оставаться со мной наедине, подумала я. Только когда надежда на что-то большее пропала, я осознала, что так и не смогла подавить ее.

– Я знаю, студенты не особо лучше голубей. Такие же пижоны. Ну хоть что-то, хоть что-то. Лучше, чтобы кто-то всегда был здесь, присматривал за местом.

Вернувшись в холл, Джесс осторожно толкнул дверь в мужское крыло. Она вывалилась из проема вперед, как подъемный мост. Грохот и эхо возвестили о нашем присутствии.

– Джесс? – раздался в коридоре раскатистый мужской голос. С приятными округлыми гласными. – Все в порядке?

Это крыло являлось зеркальным отражением женского крыла, но стены здесь были загрунтованы и разрисованы. Огромный грифон растопырил золотые крылья на всю длину палаты. Боковую комнату выкрасили толстыми желтыми и черными полосами и пометили знаком, обозначающим токсичные отходы. В ванной комнате выстроился ряд магазинных манекенов, одетых в смирительные рубашки, – все с блестящими лысыми головами и скулами, подчеркнутыми мерцающими красно-коричневыми румянами, а сама ванна была до краев наполнена изящными пластиковыми руками. Студенты расположились за соседней дверью в маленькой уединенной комнатке – видимо, служившей ранее изолятором. Их оказалось трое: двое молодых людей в спецовках и девушка с торчащими розовыми волосами, которая окинула меня взглядом с таким презрением, что я посмотрела вниз – убедиться, не надета ли на мне школьная форма.

– Привет, Алекс, – поздоровался Джесс с тем, кто был повыше.

– Здорово, Джесс, как дела, чувак?

– Не могу остановиться, – ответил Джесс. – Вот, показываю Марианне окрестности.

– Не волнуйся, сегодня мы всю ночь будем на нашей стороне, – сказал Алекс, поднимая бровь.

Мы отправились назад по гулкому коридору. Я не хотела, чтобы этот вечер прекращался, и одновременно ждала окончания, чтобы в спокойном одиночестве серьезно проанализировать и оценить его.

Наша экскурсия закончилась там же, где и началась. Больница стояла в темноте, если не считать тусклого света из мужского крыла. Над нами раскинулось бескрайнее небо Саффолка, усыпанное звездами. Джесс взял меня за подбородок и приподнял его, чтобы показать Пояс Ориона, а затем наклонил свое лицо ко мне. Его поцелуй казался тайной и обещанием.

Я отстранилась первой.

– Мама сказала, что я должна быть дома к десяти. Завтра в школу. – Я ожидала, что Джесс потеряет терпение, плюнет на все и решит возвращаться к своей замужней женщине, вероятно, знающей, как делать все те вещи, о которых я только читала в журнале «Космополитен».

– Не хотел бы я увидеть темную сторону Дебби Смай, – сказал он, шутливо поежившись. – Не беспокойся об этом. У нас впереди целая вечность. Я привезу тебя сюда после твоих экзаменов, годится?

Я была почти разочарована тем, как легко оказалось стать его девушкой. Больше я никогда не добиралась домой на школьном автобусе; через неделю запасной шлем Джесса пропах моим шампунем так, насколько это было возможно. Слухи, которые преследовали меня по школьным коридорам, опережали то, чем мы занимались на самом деле.

Он был верен своему слову. В день, когда я сдала последний экзамен, Джесс приехал за мной с вещмешком, в котором лежало старое, но чистое одеяло, волшебным образом пропавшее из сушилки его матери. Я больше не нервничала. Я была в восторге оттого, что обнаружила в нем тайную мягкую сторону. Не озлобленного местного парня без перспектив, а тихого, уважительного, умеющего заинтересовать так же, как и самому искренне интересоваться мной. Парня, который говорит: «У нас впереди целая вечность» на первом свидании.

Глава 23

Этим летом Колетта ходила в городской детский лагерь, и мои дни всецело принадлежали мне самой впервые с тех пор, как она родилась. И Джесс, и я нашли работу на неполный день – он на выкладке товаров в «Ко-оп», как и хотел, а я няней, однако все наше свободное время мы посвящали Назарету. Студенты-художники собрали свое барахло и съехали, оставив в нашем распоряжении квадратную милю больницы и всю ее территорию. Случайные туристы или бродяги ночевали там однажды или дважды, но ни разу нас не побеспокоили.

Мы расстилали одеяло на траве снаружи; у Джесса очень сильно загорела спина, а у меня голени. Я испробовала на практике все позы, которые изучила при помощи «Космополитена», но должно быть, пропустила удовольствие для себя, потому что в конечном итоге старалась только ради Джесса. Иногда мы втаскивали «Сузуки» через дыру в заборе и катались по полумильному коридору, с непокрытыми головами, с развевающимися волосами, крича на ходу. Он научил меня управлять мотоциклом, и хотя мне было страшно превысить скорость тридцать миль в час, после нескольких часов его терпеливых объяснений я смогла повернуть ручку газа, переключить передачу и совершить краткую поездку по кедровой аллее.

Джесс упоминал о других женщинах, которых брал сюда, только в абстрактном ключе.

– Ты единственная девушка, которая по-настоящему заслуживает этого места, – сказал он, и я знала, что это правда, потому что полюбила эти загадочные развалины так же сильно, как и он сам, и моя прежняя ревность прошла. Если та домохозяйка из Ипсвича и существовала, то она давно исчезла из его жизни. У Джесса не имелось времени ни на кого другого. Если я и ревновала, то к тому вниманию, которое он уделял больнице. Мне казалось странным, что он говорил про Назарет – «она», так же, как Клей называл свой огромный красный мотоцикл[10].

Джесс был параноиком относительно вандализма и разрушения, и обходил это место каждый день, отмечая вслух потери, когда они появлялись. Когда кровати показались ему стоящими не так, как обычно, он прилепил один из моих длинных волос поперек двери, чтобы заметить, если кто-то зайдет (никого в итоге не было). Он измерял трещину в стене у основания часовой башни, чтобы понять, действительно ли она расширяется с каждым днем (а это было).

Я не возражала повсюду следовать за ним по пятам. Его очевидная компетентность и взрослая мужественность настолько бросались в глаза, что я была этим польщена, и к тому же моя увлеченность сравнялась с его, даже в каком-то смысле превосходила. Здесь всегда можно было обнаружить что-то новое. В не исследованной ранее боковой комнате мы нашли кровать с кожаными ремнями, ржавую тележку и кремовую эмалированную бадью, размером и формой походившую на сушилку для белья в нашей кухне и покрытую переключателями и циферблатами.

– Стоматологическое оборудование? – спросил Джесс. Он поиграл с некоторыми переключателями и поднес резиновую трубку к зубам.

– Нет, – ответила я. На стеклянном колпаке была надпись на английском языке. – Это аппарат для ЭКТ.

– А что это?

– Электроконвульсивная терапия. Это делали с пациентами, склонными к суициду, когда лекарства не помогали. Им поджаривали мозг, как будто это помогло бы вывести их из депрессии. – Я порылась за прибором и вытащила пару огромных металлических зажимов с контактами по сторонам. – Вот что они надевали им на голову. Такой процедуре подвергали Сильвию Плат[11].

– Я знаю, – сказал Джесс с такой уверенностью, что стало ясно: он никогда о ней не слышал.

На тележке валялся пустой бланк для записей о лечении электрошоком – столбцы с надписями «Дата», «Время», «Количество ударов», «Глиссандо» (это прекрасное латинское слово в сочетании с линиями и точками делало лист больше похожим на ноты, чем на медицинские записи), «Сопротивление», «Напряжение», «Длительность (сек.)», «Тип реакции», «Степень ухудшения на дату процедуры», «Принимаемые лекарства» и «Клинические заметки». Я сложила его и сунула в карман.

– Малышка, зачем ты это берешь? – Если улыбка Джесса озаряла только его лицо, то его хмурый взгляд способен был затенить целую комнату. – Мне хватает проблем с попытками Клея вырвать каминные решетки и все такое прочее.

Я улыбнулась ему:

– Я просто интересуюсь старыми вещами, вот и все.

– Да, но… – Джесс сунул руку мне в карман, вытащил листок, положил обратно на металлический поднос и хлопнул по нему. – Лучше оставить его тут. На случай, если понадобится. Для работы оборудования.

Я все еще не понимала.

– Теперь им никогда не продать это барахло, – я показала на электрошоковую машину, тележку, грязные кровати. – Прежде всего, оно устарело на многие годы, да и вообще – кто может прийти и забрать все это?

Он пытался быть терпеливым со мной.

– Не для продажи. А когда больница снова откроется. Никогда не знаешь, что может пригодиться.

Я вгляделась в его лицо, думая, что он шутит, но Джесс никогда еще не был настолько серьезен. И только тогда я осознала, что он на самом деле надеялся – нет, верил! – что однажды это гниющее разрушенное здание снова станет действующей больницей.

– Именно за это мой отец ведет агитационную кампанию, верно? – сказал он терпеливо-старательно, будто разговаривал с идиотом. – Отменить решение Гринлоу. Восстановить рабочие места.

Я и не знала, что деятельность Марка вышла за рамки обычного нытья в «Социале».

– Но, Джесс… – произнесла я, не зная, как начать. – Все прежние пациенты уже устроены в других местах.

Джесс покачал головой:

– Ты не понимаешь, малышка. – Наверно, он наслаждался редким моментом превосходства. – Нужно, чтобы Настед вернулся к тому, что было при нашем детстве. – Он указал в окно на городок за болотом. – Все работают, по выходным ходят в клуб, и каждый знает, что найдет работу, когда закончит школу. Настоящая община, а не так, когда половина людей на пособии, а остальные разбросаны по всему району. Чтобы твоя мама не отмораживала задницу, добираясь до работы двумя автобусами через половину Саффолка.

Я не стала ничего объяснять Джессу. Вряд ли я сказала бы что-то, чего он не слышал раньше, и кроме того, я не хотела, чтобы моя жалость выставила его дураком. Ошибочная убежденность Джесса в очередной раз показала его уязвимость за внешним мачизмом, видимость которого он по-прежнему поддерживал даже для меня.

Показала его сторону, которая принадлежала только мне.

Если Джесс являлся добровольным сторожем больницы, то я стала при ней кем-то вроде хранительницы музея. Я обыскивала шкафы и полки в поисках того, что втайне называла «уликами», пока он беспокоился о гниющих оконных рамах. Назарет кишел историями: они проявлялись в граффити (большинство из которых доказывали, что школьная раздевалка была частью давней традиции народного творчества) и в выцарапанных отметках на стенах изоляторов. В прежней комнате трудотерапии, где Джесса волновали покоробленные половицы, меня тронули хрупкие выцветшие картины, которые хранились в плоских ящиках, как в художественном классе в школе. Кто-то из пациентов повторял один и тот же невероятно подробный эскиз часовой башни снова и снова. В ящике рядом с пишущей машинкой с высохшей лентой лежали пачки стенографических и машинописных текстов. Кто-то печатал фразу «У парня был салат» строчку за строчкой, страницу за страницей, и я сперва подумала, что это проявление безумия, пока не поняла, что они, видимо, выполняли печатные упражнения. На третьей странице, посреди рядов одинакового текста, было напечатано: «Пишу это в середине, чтобы увидеть, читает ли нас жирная сука, ставлю десять шиллингов, что не читает». Затем печатающий возобновил упражнение: «У парня был салат, у парня был салат, у парня был салат»[12].

Я проскользнула со своими «уликами» мимо Джесса, уверенная, что если смогу собрать достаточно таких фрагментов, то человеческие истории, которые я жаждала раскрыть, раскроются сами собой. Здесь должна была найтись богатая добыча в архиве – гулком ангаре на верхнем этаже позади прежних административных кабинетов, но этот лабиринт полок от пола до потолка вычистили в процессе закрытия. Некоторые папки и страницы странным образом уцелели, очевидно отбракованные по каким-то причинам, и были оставлены на стеллажах. Мои руки дрожали, когда я брала их. В основном найденное разочаровывало. Бесконечные страницы цифр, бессмысленные суммы, финансовые документы, заполненные от руки выцветшим письменным шрифтом на мягких бумажных листах, похожих на бежевую замшу. Иногда выдавленные на бумаге следы сохранялись, но сами чернила выцвели полностью, и надписи казались сделанными призраком; машинописные тексты расплывались, впитанные в страницы. В аптечной книге за 1963 год перечислялись лекарства, названия которых ничего для меня не значили: ларгактил, сомнифан, паральдегид, фенобарбитон.

Полки в дальнем конце комнаты стояли плотнее, и попасть туда можно было только повернув колесо на стене. Я крутанула его влево, чувствуя себя капитаном корабля, и стеллажи разъехались в стороны, открыв еще многие ярды пустых полок с несколькими валяющимися между ними упавшими листками бумаги. Здесь наконец нашлись страницы с именами, раздражающе несвязные:

Пациентка упорствует в своем грандиозном заблуждении, что она является Анастасией Романовой, сбежавшей дочерью последнего русского царя. И никак не может воспринять мысль, что на самом деле она двадцатипятилетняя швея, которая никогда не выезжала из Саффолка.


Я читала дальше:

Она утверждает, что уже мертва, и спит с пенсовыми монетками на глазах, чтобы оплатить перевозчику свое путешествие в иной мир. Ее соседка по палате увидела монетки ночью и съела их.


Старая регистрационная книга когда-то промокла с одного бока, и большинство имен стерлось. Только от очень длинных имен остались окончания: «-ина», Джозефина или Кристина, как я предположила, «-тта» – это, наверно, безумная Шарлотта, а «-дра» – умученная Александра. Зато сохранились многие фамилии: Ламмис, Моррис и Мэтьюз, полдюжины пациенток звались Смит. Не было ни одной фамилии «Брейм», но изредка встречалась «Смай». Те же имена, что мы видели на военном мемориале в Настеде. Персонал здесь присматривал за своими же бывшими соседями.

Эти подсказки, словно моментальные снимки безумия, стали главными экспонатами того, что я называла своим архивом. У меня было всего два фута личного пространства в этом мире: полка над нашей общей с Колеттой кроватью, слишком высокая, чтобы сестренка могла дотянуться. Я спрятала эти обрывки в обычную картонную папку, которую пометила: «Джеймс Первый – внешняя политика». Я убеждала себя, что читаю их со зрелой беспристрастностью историка, но правда состояла в том, что я была скучающим ребенком, который ищет сказку. Женщины в этих заметках представали для меня кусочками пазлов, кроссвордами, едва ли вообще живыми людьми.

Глава 24

Август выдался самым жарким из всех, что мы помнили. Не было ни ветерка, но воздух вокруг больницы казался исполненным вечного движения из-за густо роящихся пчел.

– Гляди. – Джесс держал на ладонях мертвую бабочку. Сиреневая ткань ее крыльев переходила в бахрому по краям. – Ей должно понравиться. – Он купил Колетте детский микроскоп в благотворительном магазине – пластиковое увеличительное стекло, установленное на вершине плексигласовой пирамидки, – и наслаждался тем, что отыскал для нее эту вещицу.

– Красивая, – сказала я, скручивая волосы в узел на макушке; это ощущалось так, словно я сняла с себя верхний слой одежды. – Боже, кажется, мне пора убираться с солнца.

Джесс помахал мне на затылок (без особого результата).

– Здесь есть только одно достаточно прохладное место.

– Я думала, что знаю все, – сказала я, когда он повел меня вниз по ступенькам с северной стороны больницы. Я понятия не имела, что здесь есть этаж под землей. – Что тут? – Он кивнул на табличку с надписью «МОРГ». – Ты серьезно? – спросила я, но с каждым шагом воздух становился на градус холоднее. Свет просачивался через плющ и грязные стекла, придавая нашей коже зеленый инопланетный оттенок в противовес румянцу от жары.

– Что это? – снова спросила я Джесса. Блоки, утопленные в белых кафельных стенах, на первый взгляд походили на пекарские печи с огромными подносами на тележках. Он скрестил руки на груди, ожидая, пока до меня дойдет.

– О, Господи! – воскликнула я и отскочила в сторону.

Сегодня в сумке Джесса лежали хозяйственные губки и чистящее средство, с помощью которых он обычно отскребал известняковые плиты. Я предполагала, что он примется за очередной очистительный ритуал, однако вместо этого он развернул одеяло.

– Ох, Джесс, мы не можем здесь…

Он улыбнулся волчьей улыбкой:

– Можем.

И я дала представление, которыми научилась замещать уклончивый отказ. Тем не менее я не слышала шагов в коридоре, и когда дверь захлопнулась, мы оба замерли. Ключ повернулся с противным киношным звуком – обычной прелюдией к воплю девушки в тысячах фильмов ужасов класса «Б», распространяемых сразу на кассетах, минуя кинозалы.

– Кто это может быть? – Я повернулась к Джессу, в надежде, что он меня успокоит. – Алекс решил подшутить?

– Они все путешествуют. И в любом случае, они бы не стали. – Я потянулась, чтобы взяться за его руку, но он уже стоял на ногах, одеваясь и неловко поправляя свои обрезанные джинсы на бедрах. Мои мысли приняли очевидное направление, пока я натягивала платье. Дариуса Канниффи посадили на всю жизнь, но таких, как он – сотни.

– Оставайся там, – сказал Джесс. На полу валялись старые трубы, оторванные от стен; он выбрал одну из пыли, прежде чем подойти к двери и открыть в ней зарешеченное окошечко.

– Кто здесь? – Его голос отозвался эхом.

– Ах ты маленький извращенец! – Голос за дверью оказался женским, высоким и с сильным акцентом. – Ты грязный мерзавец! – Плечи Джесса опустились, и он поставил трубу к стене.

– О, черт возьми. Мишель. – Он бросил на меня испуганный извиняющийся взгляд, его первоначальная паника сменилась другим страхом. Он боялся моей реакции. – Открой дверь, малышка!

Ласковое слово, которое я считала только своим, было адресовано ей. Я поняла, что он привозил ее сюда. И ощутила ревность, с которой, как мне казалось, я уже справилась.

– Хрен тебе! – Кем бы Мишель ни была, она очень злилась. Я оглядела помещение; за той огромной дверью, что я приоткрыла для большей прохлады, могла находиться другая лестница. Наверное, даже викторианцы предусматривали аварийные выходы? Я постаралась успокоиться и дышать ровнее.

– Миш, – сказал Джесс. – Вернись сюда. Вставь ключ обратно. Ну же, малышка!

Через его плечо я увидела девушку – или скорее женщину – в темноте коридора: одна рука на бедре, большой ключ свисает из другой. Длинные рыжие волосы, джинсовые шорты, розовый топ от купальника и облупившийся золотой лак для ногтей. Россыпь прыщей вокруг полных, широких губ. Ревность сменилась негодованием. И это моя конкурентка?!

Мишель подошла к окошку и оглядела меня с ног до головы, как и я ее.

– Это она, да? – Мишель хотела произнести это презрительно, но у нее не совсем получилось.

– Давай, малышка, выпусти меня, – упрашивал Джесс. – Этим ты ничего не решишь. Я не могу нормально разговаривать с тобой через это окно, понимаешь? Давай, это все уже в прошлом. Мы же решили расстаться, без обид, верно? Давай, ты ведь не хочешь так поступать, я не сделал ничего плохого! Хорошая девочка, хорошая девочка. – Дальнейший их разговор я не расслышала – голос Джесса понижался с каждой фразой, как будто он пытался успокоить животное или очень маленького ребенка. Что бы он ей ни сказал – это сработало, поскольку в итоге ключ был передан в окошко и Джесс с металлическим скрежетом повернул его в замке. Он спрятал ключ в карман, пока утешал Мишель в коридоре, гладил по голове и бормотал что-то в ее макушку. В какой-то момент она попыталась поцеловать его, но он отстранился и кивнул в мою сторону; и тогда Мишель дала ему пощечину и крикнула:

– Ну и пошел в задницу, Джесс Брейм!

Мы смотрели, как ее красные каблуки удаляются вверх по ступеням, и оба вздрогнули от ее гневного «постскриптума» – от грохнувшей двери где-то там, наверху. Мы стояли неподвижно и молча, пока слабый-слабый звук двигателя не сообщил нам, что она уехала. Я ждала, пока Джесс первый нарушит тишину. Он потер ладонями глаза, прежде чем заговорить.

– Прежняя моя пассия, – наконец произнес он. – Она живет в Диссе. Малышка, она ничего для меня не значит, понимаешь? Я просто трахнул ее. А люблю я тебя.

– О, твои слова – это мечта каждой девушки. Сколько ей лет, кстати?

Он выглядел пристыженным, или мне так показалось, потому что я этого хотела?

– Она училась в одном классе с Уайаттом. – Я не знала, сколько лет Уайатту, но знала, что он покинул среднюю школу Вэйвни еще до того, как мы в нее пошли. Значит, Мишель как минимум двадцать два года.

– Я встречался с ней только потому, что у нее имелась машина – это происходило еще до байка – и это был единственный способ сюда добираться. Это случалось всего пару раз – ей здесь не нравилось. Она чокнутая, а я и не понимал, пока не стало поздно. Она слишком много пьет, она ревнует, у нее бывают вот такие срывы. Я не думаю, что ей как-то можно помочь, у нее не все в порядке с головой. Это самое подходящее для нее место, по иронии судьбы. – Я с тревогой посмотрела на бетонную плиту, и Джесс вздрогнул. – Нет, я имею в виду психиатрическую больницу, а не морг.

– Не могу поверить, что это была твоя знаменитая женщина постарше.

Джесс принял мое презрение за ревность и неистово затряс головой.

– Знаешь, что она заставила меня понять? Все время, пока я отрывался с одноклассницами моих братьев и прочее в этом духе – я двигался в неправильном направлении. Мне нужно восхищаться женщиной, ну, ты понимаешь, что я имею в виду, и я просто подумал, что девушки моего возраста… я подумал, что нужно сперва самому стать постарше, найти кого-то поопытнее, но это не так, верно? Все это у тебя есть, это исходит изнутри тебя. Ты умная, классная, красивая. – Говоря это, он обхватил ладонями мои щеки и искал мои губы. – Я люблю тебя, малышка, я обожаю тебя, и в один прекрасный день я хочу увидеть это место вновь открытым, и тогда все пойдет так, как было раньше. До того, как Гринлоу все разрушила. Мы сможем жить той жизнью, какой должны были жить наши родители.

Несмотря на жару, меня пробрала дрожь. Только теперь, когда Джесс четко изложил свои мечты, я осознала, как сильно они отличаются от моих. Почему он все испортил, заговорив о будущем? Ему не хватало того, что есть здесь и сейчас? У меня не получалось отделить Джесса от Назарета. Больница являлась тем, к чему мы шли, и определяла то, кем мы были. Я не могла представить наше существование вне этого замкнутого круга. Я поймала взгляд Джесса, горящий искренностью и надеждой, и поняла, что самая тяжелая вещь, которую я могу вообразить, – это остаться с ним, причиняя ему боль.

Глава 25

– Речь! Скажи речь! – раздался крик около девяти часов вечера. Марк явно радовался тому, что удалось собрать родных на сцене старого клуба «Социал». Сверкающий занавес подняли, и показался плакат, сделанный Триш. Она написала «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, МАРК! С ПЯТИДЕСЯТИЛЕТИЕМ!» на старой больничной простыне, на обороте которой было написано «СПАСЕМ НАЗАРЕТ ОТ ЗАКРЫТИЯ!». Марк снял свою широкополую шляпу и невнятно пробормотал:

– Впервые за два года мы все вместе впятером! – Он был в ковбойском костюме и обнимал руками своих сыновей. Джесс вдруг показался очень юным рядом с Уайаттом, прическа «маллет» которого сверкала от лака, и Клеем, которому было всего-то двадцать с небольшим, но выглядел он так, словно прожил вдвое дольше остальных.

– Я бы хотел сказать всем большое спасибо, что пришли, – продолжал Марк. – Особенно Триш, моей великолепной девочке. – Триш подняла бокал и уколола себя в глаз бирюзовым коктейльным зонтиком. – И моим прекрасным мальчикам, выросшим теперь в мужчин. Хотя мы потеряли Буча, мы все так же скучаем по нему каждый день, верно, Триш? – Триш за секунду постарела на два десятка лет и уткнулась головой в плечо Уайатта. Марк, чувствуя, что испортил всем настроение, изменил тактику. – Все, что мне сейчас нужно, – это чтобы один из них подарил мне внука. Да, парни? А, а? – При этих словах Марк посмотрел на Клея, но Джесс подмигнул мне через танцпол. – А теперь я хочу, чтобы вы все поразмялись. Никаких отмазок!

Уайатт взял микрофон и запел песню «Давай, Эйлин!».

– Малышка, – сказал Джесс, – что ты желаешь выпить? – Я никогда не видела его пьяным по-настоящему; он был само очарование. Он помахал двадцаткой бармену. Когда у Бреймов появлялись деньги, они хотели, чтобы все об этом узнали. К моему удивлению, Клей убедил Джесса совершить акт осквернения. Чтобы оплатить вечеринку – музыкантов, диджея, персонал бара, – все три брата провели трудный день, сначала вытаскивая викторианские каминные решетки из некоторых комнат Назарета, что было достаточно безопасно, а затем продавая их антикварам из Эссекса, что было несколько хуже. Они сказали Марку, что это чаевые Уайатта, и он им поверил. Или сделал вид, что поверил.

– Ты прекрасна! – Джесс протянул мне мой коктейль. – Ты выглядишь на двадцать один год! – Впервые в жизни я была одета так, чтобы убивать наповал, – в платье-бандо и в красные туфли на шпильках, которые обошлись мне в недельную зарплату няни. Я не могла толком ни ходить, ни есть. Девушкам приходится учиться преподносить себя, и эти умения я приобретала с готовностью и головокружительной легкостью. – Я чертовски тобой горжусь!

Его слова стали напоминанием, что я была выставлена напоказ не сама по себе, а как его девушка. Наши отношения развивались как нечто запретное, но в маленьком городке все становится известно, и теперь все начали публично нас поздравлять; пожалуй, мы не смогли бы получить более теплых пожеланий даже в день нашей свадьбы. Я больше не чувствовала себя чужаком: Джесс меня натурализовал.

– Что означают твои подмигивания, а?

– Не волнуйся, у нас достаточно времени для всего. В первую очередь ты должна закончить школу. Не хочу, чтобы у наших детей была глупая мама. Такая же глупая, как папа. – Свое собственное стремление к выпускным экзаменам он постоянно преуменьшал, зная, что в любой день потребности семьи могут перевесить гордость, и ему придется покинуть школу для работы на полную ставку. – Ты, вероятно, даже поступишь в колледж в Ипсвиче.

Я закусила губу. Тайник с университетскими проспектами, припрятанными рядом с моим архивом из больницы, давно заменил брошюры школы-интерната. Я видела, что именно придется оставить позади, если я хочу идти дальше, и задумывалась: хватит ли мне для этого твердости в сердце.

– Ага. – Я обвела взглядом бар. Пакетики жареного арахиса были прикреплены к картонке с изображением фотомодели, и всякий раз, когда кто-то покупал один, открывался очередной дюйм обнаженной плоти.

– Мы можем устроить здесь наш свадебный прием, – сказал Джесс. – Удобно, и церковь рядом.

– Я и не знала, что ты ходишь в церковь. Никогда даже не видела тебя возле нее.

Это прозвучало резче, чем я ожидала. Полагаю, оттого, что мне было легче указать на его лицемерие, чем развеять его заблуждения относительно нашего брака.

– О, да, – произнес он, явно задетый. – Рай и ад, добро и зло – я верю во все это. Необязательно ходить в церковь, чтобы стараться быть хорошим человеком.

Рядом со мной появился Клей, размахивая пустым пинтовым стаканом перед барменом. Он был выше и плотнее Джесса, с коротко стриженными волосами и сломанным носом, а сходство заключалось в румянце, широких бровях и в неуловимом аромате волос и тела, смешанном с запахом машинного масла и кожаной куртки. От Клея исходила угрожающая энергия, как от жужжащих электрических опор, торчащих снаружи на фоне вечернего неба. Он проследил за моим взглядом на орешки.

– Я возьму все! – прорычал он, и рассмеялся собственной шутке.

Я слабо улыбнулась в ответ и повернулась лицом к комнате. В одном углу висела доска для дартса. Кто-то пригвоздил к ней дротиком большую фотографию Хелен Гринлоу прямо в правый глаз, и это выглядело так, будто наконечник вытянул наружу черноту из ее зрачка. На стене рядом кто-то написал маркером: «Чтобы мы не забыли». Ну-ну, подумала я с волной разочарования. Я не любила Хелен Гринлоу в той же мере, как и остальные жители Настеда, однако Бреймы были буквально одержимы ею.

– Вы слышали, что в больнице была съемочная группа? – спросил Клей. – Они снимают документальный фильм о ней.

Для меня это оказалось новостью. Мы никого там не видели.

– Об убийстве?

– Да не. О всяких учреждениях в целом. Частные школы. Тюрьмы. Ну и психиатрические больницы. – Клей скривил губы, совсем как Джесс. – За этим стоит сын Гринлоу. Он считает, что шикарная школа его испортила, и не разговаривает со своей мамашей. Ну а ты что об этом думаешь?

Я подумала, что не лучшая идея – рассказывать Клею о том, что я пыталась испортиться шикарной школой, но у меня ни черта не вышло, и в этот момент визг зафонившего микрофона заставил всех повернуться к сцене.

– Ой-ей, прошу прощения, – произнес Уайатт, а затем переключился на американский акцент. – А теперь медленная песня для всех влюбленных.

Он запел «Всегда в моих мыслях», и толпа на танцполе распалась на пары. Марк и Триш Бреймы плавно кружились вместе. Когда Джесс вытащил меня на середину танцпола, боковым зрением я заметила Мишель – как привидение под блестящим дискотечным шаром. Под эту мелодию танцуют щека к щеке, с закрытыми глазами, но когда я открывала свои – она каждый раз оказывалась передо мной, словно перемещалась за нами на колесах. Когда Уайатт закончил петь, пары расцепились для аплодисментов. Мишель исчезла, однако теперь на нас пристально смотрела моя мама.

После выступления Уайатта бразды правления перешли к диджею, и современная музыка вдохновила народ на танец куда сильнее, чем это удалось живым музыкантам. Джесс позволил Колетте обучать себя правильным движениям под песню группы Village People «YMCA». Гляди-ка, как он хорошо ладит с детьми, подумала я, и через несколько секунд спросила себя: а откуда это взялось?

У бара я перехватила Уайатта.

– Ты прекрасно пел.

Он приподнял выщипанную бровь.

– На самом деле это не совсем мое. Это просто ради отца. Я больше по блюзу – раскрыть песню, показать мелодику. – Уайатт был первым чересчур манерным человеком, которого я повстречала в жизни, настолько же женоподобным, насколько Клей выглядел брутальным мачо. – Но отец хотел слышать стиль «кантри» на своем дне рождения, пускай будет «кантри».

– Ты надолго вернулся? – спросила я.

– Я снова уеду, как только смогу сделать это так, чтобы не оскорбить старика, – ответил Уайатт. – Я понял, что не в состоянии оставаться здесь слишком долго. Мне вряд ли нужно тебе объяснять. Ты сама чувствуешь то же самое.

– Что чувствую?

Уайатт театрально помахал в воздухе руками.

– Охоту к перемене мест, амбиции, вызов – вот то, что тебе нужно. Через пять минут после того, как возвращаюсь сюда, я чувствую желание снова отправиться в путешествие. Неужели ты хочешь прожить в Настеде всю жизнь?

У меня закружилась голова. Уайатт в считаные секунды понял обо мне то, что никогда не удалось бы его брату.

– Попасть в Лас-Вегас – вот моя цель, – продолжал Уайатт. – Клей такой же, не может усидеть на одном месте. Насмешка судьбы, учитывая, сколько времени он провел в заключении. Джесс другой, он домосед, как наш отец. Для него здесь есть все, что ему нужно. – Он, должно быть, понял, что означали его слова, но добавлять ничего не стал.

Цветные блики от сверкающего шара скользили по полу и по стенам. Джесс, Триш и Клей рука об руку подпевали припеву: «Хэй-хо, нет худа без добра», и в лице Джесса я увидела черты Марка так ясно, словно на фотографии. В этот вечер они проступали особенно хорошо. Я попыталась заставить себя хотеть всего того же, что и он.

Я не пошла домой вместе с Джессом в тот вечер. Мы еще никогда не ночевали друг у друга. Зачем нам это, когда у нас есть Назарет? Осень, однако, уже начинала кусаться холодом, и я задумывалась, что же будет, когда придет зима.

Колетта, раздувшаяся от колы и праздничной еды, бежала впереди нас, когда мы возвращались на Мэйн-стрит. Стальные икры медсестры делали маму устойчивой даже на сильном ветру и на высоких каблуках.

– Ты предохраняешься? – спросила она неожиданно.

Я и не знала, что румянец способен обжигать.

– Да. Я пользуюсь таблетками.

– Хорошая девочка. На самом деле следовало поговорить об этом раньше, но я не сознавала, насколько все далеко зашло, до сегодняшнего вечера.

– Все в моем возрасте уже занимаются этим.

– Ох, Марианна, я имею в виду не секс. Не знаю, заметила ли ты, но для Джесса все очень серьезно. У него такое же лицо, как было у Марка, когда он начал встречаться с Триш. Ты действительно можешь причинить ему боль.

– Погоди, разве обычно случается не наоборот?

– Я просто хочу сказать, что вижу, куда дует ветер. Однажды ты поступишь в колледж, вот и все. Где здесь в округе работа для такой девушки, как ты? Я не дура, чтобы этого не понимать. – Мамин голос доносился из-за ее плеча, и я поняла, что она не в силах посмотреть мне в лицо, – это был не разговор, а заранее подготовленная речь. – Где ты встречаешься с ним? Триш говорит, что ты никогда не была у них, и уж точно ты никогда не приводила его к нам. Я знаю, что в идеале тебе нужна бы собственная комната, но ты можешь приглашать его домой.

– Мы просто гуляем, – сказала я. – По окрестностям.

– Ну понятно, секс изобрели задолго до того, как изобрели кровати. Когда я была в твоем возрасте, мы ждали, когда поля наполнятся стогами сена, и…

– Господи, мама, достаточно!

Она засмеялась, выуживая из кармана ключи:

– Ну, если возникнут сложности или что-то наподобие – сразу беги ко мне, мы это разрулим.

– Хо-ро-шо. Мы можем сменить тему?

Дома мама сбросила туфли и стала на полголовы ниже меня.

– Ложись, малявка, – велела она Колетте, и та исчезла наверху с нехарактерным для себя послушанием.

– Просто позволь мне сказать, что я хотела, и закончим на этом, – продолжила мама. – Дети и работа медсестры – это все, что я когда-либо желала, но я хочу, чтобы ты жила лучше, чем я. В этом разница между мной и Марком. Он хочет, чтобы его мальчики оставались здесь и были такими же, как он. В то время как я хочу для тебя большего, чем имела сама. Большего, чем я могу тебе дать. В тебе умные гены, и я не имею в виду свои. – Она сняла с себя серьги и положила их на каминную полку, а затем непринужденно добавила, будто упоминание моего отца было для нее обычным делом: – Приготовишь нам по чашечке чая, дорогая?

Я могла бы вызвать ее на более подробный разговор, однако от шока мои мозги застыли. Вместо этого я спросила:

– Тебе с сахаром?

– О, да. – Она закрыла глаза. Я подождала, пока закипит чайник, собираясь с духом, чтобы задать ей несколько вопросов. Но когда понесла кружку в гостиную, она уже с приоткрытым ртом дремала на диване, и я облегченно вздохнула. Я накрыла ее старым больничным одеялом и подоткнула его по краям.

Я выпила ее чай наверху, наконец ощутив, что уже много часов провела без сна. Все видели меня на этом вечере, я уже не могла отрицать серьезность наших с Джессом отношений. Меня бы просто не поняли… Мне пришло в голову набрать стакан воды на утро, и я снова спустилась вниз, проскользнув на цыпочках мимо тихонько похрапывающей мамы. Когда я задергивала шторы в гостиной, то увидела две фигуры, извивающиеся напротив военного мемориала и освещенные мерцающим уличным фонарем. Не подростки, а мужчина и женщина. Я узнала Клея Брейма – коренастого, в синих джинсах и джинсовом жилете. Длинная белая нога обхватывала его сзади, а его рука вцепилась в тонкие рыжие волосы.

Глава 26

К концу того же года Джесс вырос из своей кожаной мотоциклетной одежды и отдал ее мне, а сам унаследовал старый комплект Клея. Мы все еще росли в высоту, но мяса на наших костях не прибавлялось. Есть старая саффолкская байка: у нас так холодно, когда дует ветер, потому что между нами и Сибирью нет ни единого холма. И в ту зиму я в нее поверила. Ледяной дождь шел непрерывно. Болото замерзло, и гололед на Больничной дороге отрезал нас от больницы. Мы с Джессом стали проводить время в наших домах, которые были ненамного гостеприимнее, чем старые развалины. У Бреймов лопнули трубы, и их котел вышел из строя. В моем доме было более терпимо лишь потому, что Джесс покрыл наши одинарные викторианские окна пузырчатой пленкой. Артрит Триш усугубился так же быстро, как мороз, и ей пришлось отказаться от субботних дней в прачечной. Я взяла на себя ее работу. Когда мы видели ее и Марка, как всегда, идущих рука об руку, она больше походила на его мать, чем на жену. Они настаивали на том, чтобы Джесс остался в школе, но ему пришлось работать, укладывая полки в «Ко-оп» и по ночам. Наше жалованье уходило соответственно в наши домашние бюджеты. Моей маме сократили все сверхурочные, и поднимать двоих детей на зарплату медсестры было тяжеловато. Мы выживали на продуктах со склада, которые Джесс тайком выносил из магазина, и он бы потерял работу, если бы его менеджер, бывший завхоз Назарета, отец четырех детей, тоже этим не занимался.

Только в конце ноября мы смогли вернуться в Назарет. День клонился к вечеру, и солнце слабо светило на землю, не в состоянии ее высушить. Джесс прихватил старую сумку Клея с инструментами, на случай, если что-то потребует ремонта.

– Он не хватится ее? – спросила я, когда Джесс снимал сумку с крюка в гараже Бреймов.

Я бы не хотела увидеть рассерженного Клея.

– Нет, он опять в тюрьме, неужели не ясно? – Джесс кивнул на красный «Харлей-Дэвидсон» в углу, словно его наличие не только указывало на отсутствие Клея, но и объясняло причину. – За хранение краденых товаров. – Он покраснел от стыда. Один брат мертв, другой вечно в море, третий почти в постоянном позоре. Неудивительно, что Джесс чувствовал себя обязанным в одиночку продолжать бессмысленную кампанию своего отца.

– Не буду врать, что я профессионал, – признал он, пристраивая сумку на багажнике мотоцикла, – но я умею чинить вещи. Я все смогу исправить.

Это была несбыточная мечта. Теперь я это понимала, хотя он и не понимал, и притворство являлось ценой, которую я готова была заплатить за наше возвращение в наш мир. Однако мой робкий трепет исчез: я поймала себя на том, что все чаще огрызаюсь на Джесса. Я не знала, что путь от неохотной терпимости к презрению ведет лишь в одну сторону и обратной дороги нет.

Забор оказался поваленным – здесь побывали вандалы. Как будто знали, что неофициальный смотритель здания находится в принудительном отпуске. Разбитый «Форд Эскорт» с сорванными номерными знаками был брошен недалеко от часовни.

– Угнали, чтобы покататься, – сказал Джесс. – Не уважаю такое.

Место изменилось до неузнаваемости, и разруха усилилась не от естественных причин, а от человеческой деятельности. Все, над чем работал Джесс, пытаясь сохранить, – оказалось уничтожено. Он гладил дыры в штукатурке и пытался увидеть в этом положительную сторону.

– Это все равно пришлось бы ремонтировать.

Я убеждала себя, что страсть всегда привлекательна, даже если ее направляют не туда, куда следует, и верила себе. Мне было семнадцать.

Несущие стены у основания башни были проломлены огромной кувалдой, которую вандалы оставили среди груды щебня. Пожар выжег всю служебную лестницу в мужском крыле, и черная сажа покрывала фрески студентов-художников. Это разбило мне сердце – такое прекрасное здание выглядело теперь не подлежащим реставрации, дело зашло слишком далеко для моей маленькой фантазии о месте, которое частично отель, а частично музей.

– Какого черта владелец не в курсе? – спросила я Джесса.

– Не удивлюсь, если за этим стоит сам Лоуренс. Я думаю, что все это крыло обречено.

Джесс открыл дверь в часовую башню: ступени промокли и напоминали маленькие мшистые плотины. Лестница должна была доходить вниз до уровня морга, но черная вода плескалась на глубине пяти футов, отражая пересекающиеся железные прутья, призванные помешать самоубийцам. Теперь, казалось, только они удерживали башню в вертикальном положении. Джесс подобрал две рухнувшие балюстрады и заложил ими дверь крест-накрест.

В танцевальном зале раскинулось целое озеро, и в нем отражался величественный лепной потолок. Когда Джесс качнул обледеневшую стойку занавеса, сверху полилась грязная вода. Мы вышли, и он закрыл за собой дверь.

– К лету здесь ничего не останется.

Мое любимое здание умирало, камень за камнем.

Мы закончили наш день в архиве, отвоевывая видимое пространство у сумрака. Как будто в честь особого случая, Джесс использовал самый мощный фонарь Бреймов с запредельно дорогими батарейками, подвесив его на крепление для старого светильника. Он хотел проверить, повлияли ли разрушения внизу на трещину в стене. Когда он начал смешивать раствор, чтобы заполнить ее, я больше не смогла на это смотреть.

Я прошла вокруг комнаты, очищая ее от оставшейся бумаги, сметая пыль и щебень с пустых полок и мебели в тактильном прощании. Один из стальных шкафов, казавшийся прикрепленным к стене, качнулся под моей ладонью. Он сдвинулся на целых два дюйма влево. Я осторожно потянула его к себе с одного бока, и послышался шорох падающей бумаги. Прищурившись в щель, я разглядела бледный прямоугольник. Я представила хаотичные сборы при закрытии и озлобленного сотрудника, поспешно складывающего в коробки старые папки, замечающего, как одна папка соскользнула за шкаф с верхней части стопки, и думающего: «Да и хрен с ней».

Я ссадила костяшки пальцев, доставая бежевую папку с грязно-белой развязанной лентой. И шагнула в круг света от фонаря Джесса, чтобы почитать – что же я нашла.

Вместо обычных непонятных цифр были подробные записи. Абзацы, а не колонки. Безотрывный докторский почерк, так не похожий на современные каракули шариковой ручкой вроде моих. Адреса. Даты. Имена!

П. Престон, С. Уилсон, Х. Моррис. Мое сердце дрогнуло от волнения, и я нечаянно позволила находке выскользнуть из моих рук.

Фотографии! Я осталась с дюжиной рассыпавшихся листов бумаги не по порядку и тремя черно-белыми портретами размером с почтовую открытку, неподписанными, но с номерами личных дел на обороте, размытыми до неразборчивости. На них я увидела девушку с длинными темными косами; полную женщину с вьющимися волосами; и еще одну, чей глянцевый снимок выглядел как портрет актрисы. Как и со всеми несовременными фотографиями, отсутствие цвета в сочетании с одеждой и прическами, которые ассоциировались у меня со «старушечьими», делало почти невозможными попытки отгадать их возраст. Девушка с косичками выглядела явно моложе двух других, которым можно было дать от двадцати до пятидесяти. Я наконец отыскала Дочерей Назарета, пациенток, чьи истории помогли бы прикоснуться к прошлому.

– Джесс, ты не поверишь, что я нашла!

– Позже. – Он даже не поднял глаз и начал разглаживать раствор в трещине, змеившейся на полстены, словно очертания вымышленного морского побережья. – Я хочу это закончить.



Я показала ему в спину фигуру из пальцев и стала читать молча. Было невозможно понять, относятся все эти заметки к одной пациентке или к разным женщинам, и шла ли в них речь о тех женщинах, чьи имена и адреса у меня были.

Пациентка из лучшего класса, но находится в очень агрессивном состоянии, изрыгает потоки нецензурной брани. При поступлении отмечена вспышка ярости, эта пациентка провела шесть дней из последующих семи в изоляторе после неоднократного насилия в отношении женского сестринского персонала. Мы рекомендуем в данном случае префронтальную лейкотомию и написали нейрохирургу Ипсвича с предложением рассмотреть проведение процедуры в срочном порядке. Без этого лечения пациентка должна быть переведена в больницу с повышенной безопасностью. С ним же у нее имеется надежда вернуться к нормальной жизни.


Что означает «из лучшего класса»? И о ком речь – о кудрявой женщине, о девушке или о «гламурной» особе? По моему опыту, люди более высокого класса выглядели гораздо скромнее, чем женщины из моего круга. Мисс Харкер, к примеру, никогда не пользовалась косметикой.

На следующей странице стоял другой номер, другой пациентки.

Это ее седьмая госпитализация в Назарет, и один из самых тяжелых случаев такого рода, которые мы наблюдали. Необходимо отметить, что прошлые реакции на инсулинотерапию были очень плохими. Однако с новейшими методами лечения прогнозы превосходны, и настроение у нее относительно приподнятое, состояние стабильное.