Он обещал тюремным товарищам вернуться и вернулся. 3 сентября Месрин с товарищем по побегу Жаном Полем Мерсье, вооруженные до зубов, атаковали тюрьму. Жест, бессмысленный с прагматической точки зрения, но прекрасный. В перестрелке они тяжело ранили двух «фликов», но и Мерсье был дважды ранен, пришлось отступить. А это было уже не «искусство ради искусства», а натуральная городская герилья. Впрочем, не такая уж и бессмысленная: Квебеку пришлось гуманизировать свои тюрьмы.

Рыцарскую репутацию Месрина омрачил нехороший инцидент: 10 сентября они с Мерсье, занимаясь в лесу огневой подготовкой, застрелили двух егерей, которых могли бы просто связать. Месрин утверждал: «Это была необходимая самооборона. Мы находились в состоянии войны, все полиции мира охотились за нашей шкурой после атаки на тюрьму. Мы только дали им ответ. Никакой жалости, никаких угрызений совести».

* * *

Правозащитную деятельность Месрин продолжил на родине. 11 ноября 1978 года он захватил семью Шарля 436 Пети, в 1977-м осудившего его, чтобы оставить послание: «Мы хотим, чтобы были уничтожены камеры строгого режима. С нас хватит!»

Но сперва он наверстывал упущенное: в 1972–1973 годах на пару с тридцатилетним Мишелем Ардуэном ограбил восемьдесят банков. Мишеля он звал Авианосцем за габариты (185 см, 130 кг мускулов) и количество оружия, с которым тот шел на дело. Ардуэн, сын крупного промышленника и звезды оперетты, «двойника Мишель Морган», воровал с восьми лет все, что плохо лежало. Сутенер и киллер наркомафии, он был живой легендой с тех пор, как в Буэнос-Айресе попал в засаду. Его жена тогда погибла, а он получил девять пуль и семидесятидвухсантиметровую рану на животе. Оправившись, методично уничтожил убийц. Сейчас он на пенсии, пишет мемуары («Жизнь бандита», 2005; «Месрин, мой компаньон», 2008) и клянется, что, доведись ему начать жизнь заново, он повторил бы все, что делал, включая шестнадцать лет, проведенных в тюрьме. Ну, пенсионер он, конечно, особый: в марте 2003 года Ардуэна снова арестовали за подпольный игорный бизнес.

5 марта 1973 года Месрин заявился средь бела дня в «бар с девочками» — свести старые счеты с хозяином-стукачом. Того на месте не оказалось: Гранд выплеснул стакан виски в лицо кассирше, перебил все бутылки в баре, размахался револьвером и тяжело ранил «флика».

8 марта его взяли, а в мае приговорили к двадцати годам. Но Месрин с юности усвоил: надо иметь в загашнике правонарушение, совершенное не в Париже. Залетев по полной, признаешься в нем, получишь новые слушания в провинциальном суде, откуда проще бежать. Так оно и вышло.

6 июня Жак, которого судили в Компьене за всплывшее дело о фальшивых чеках, приставил пистолет к голове судьи. Авианосец спрятал оружие в туалете для адвокатов, а из других туалетов украл бумагу. Сославшись на понос, Месрин попросился в туалет, возмутился отсутствием бумаги: пришлось отвести его в адвокатский сортир.

Он умел красиво не только бежать, но и сдаваться.

27 сентября он ограбил сразу два банка на бульваре Барбес, а назавтра к нему постучал Бруссар. Жак валял дурака, отвечая с немецким акцентом: «Моя сейчас трахать точка посла. Моя требовать звонить ф посольство». Притворялся участником «банды Баадера-Майнхоф», грозился взорвать дом, к чертовой матери, а для начала — пристрелить пару жильцов напротив. Но комиссар знал, что Месрин гордится: на его руках «кровь только „фликов“ и бандитов».

Сначала Месрин третировал собеседника, как «жалкого околоточного», затем разговор пошел всерьез. Бруссара он знал — по газетам — как храброго, правильного «флика», уважающего воровские законы, своего ровесника, воевавшего в Алжире. Но потребовал подтверждения его личности. Подсунутое под дверь удостоверение вернулось с запиской: «Это и впрямь ты, поздравляю. Месрин». Гангстер добился, чтобы его девушку по кличке Мордашка не мурыжили в полиции, а Бруссар вошел в квартиру без оружия и бронежилета. Раскуривая сигару, он благодушно угостил охотника шампанским. Тогда-то и прозвучали слова о том, кто выстрелит первым.

На суде Месрин разглагольствовал о коррупции, а потом эффектным жестом вытащил из узла галстука и бросил на стол копию ключей от наручников: «Это стоит всего лишь три тысячи, господа!» 19 мая 1977 года его приговорили к двадцати годам.

В спецкорпусе Сантэ он сдружился с левыми радикалами: не то чтобы поставил свой ствол на службу революции, но фразеологию городской герильи освоил. Записал в своем исполнении «Врата тюрьмы» Вийона, но, самое главное, в феврале 1977 года опубликовал мемуары «Инстинкт смерти». Этот самовлюбленный плутовской роман кажется на первый взгляд вульгарным банальным блатным шансоном. Ну что за стиль! «Ночь укутала своим покрывалом страдания обитателей тюрьмы». «Мои глаза метали молнии ненависти». «Кровь смывает кровь. Порой убиваешь того, кто мог бы стать твоим другом, не окажись он на другой стороне». Фи.

Но постепенно понимаешь: Месрин — стилист-социопат. Он мастерски меняет интонацию, каждый раз нацеливаясь на иную аудиторию — интеллектуалов или потребителей нуара — и манипулируя ею. Так, завлекая на свою сторону интеллигенцию, он описал зверства парашютистов в Алжире, то, как его сердце не вынесло полного слез взгляда мальчика, отца которого уводили каратели. Месрин, само собой, вспомнил, как молил эсэсовца отпустить своего папу, почувствовал себя нацистом и освободил феллаха, пригрозив сержанту автоматом. Этот эпизод подозрительно напоминал знаменитую книгу «Пустыня на рассвете» (1960) Ноэля Фаврельера, дезертировавшего в Алжире вместе с пленным, которого охранял.

Книгу вскоре запретили, но она вызвала шквал полемики. Мишель Фуко обозвал ее «редактурой ширпотреба», но писатель Мишель Перро заметил: Месрин «был всего лишь убийцей, теперь он стал личностью. Нельзя гильотинировать человека, о котором размышляет Мишель Фуко».

Гильотинировать, возможно, и нельзя, а вот всадить девятнадцать пуль из засады не помешает никакой Фуко. Свой смертный приговор Месрин подписал 8 мая 1978 года.

* * *

В тот день, около десяти утра, он встречался с одним из своих шестнадцати адвокатов. В коридоре раздался шум потасовки, конвоир бросился туда. Месрин вскочил на стол, выломал вентиляционную решетку и достал три пистолета, гранату и резак для колючей проволоки. Бросив адвокату: «Надо бы тебя связать, да некогда», — он выскочил в коридор, где бушевал его сообщник Франсуа Бесс, чемпион Франции, если не мира, по количеству побегов. Втроем они обезоружили, раздели, связали и заперли в камерах четырнадцать охранников, в чью форму переоделись. Чтобы преодолеть две пятнадцатиметровые стены Сантэ, они использовали лестницу — как раз пятнадцатиметровую — «забытую» рабочими, и еще одну, веревочную. Некоего Кармена Рива, на свою беду присоединившегося к беглецам, застрелили: Месрин рассказывал Шарли Бауэру, что «флики» изрешетили бедолагу, когда тот беспомощно болтался на внешней стене тюрьмы, зацепившись курткой за что-то, а потом добили контрольным выстрелом. Месрин с Бессом скрылись, захватив автомобиль.

С того дня Бруссар твердил, как молитву: «Прав тот, кто выстрелит первым… тот, кто выстрелит первым…»

Даже у президента Жискар д’Эстена были личные причины желать смерти Месрина. «Гранд» угрожал похитить его сына: двадцатилетнему Анри приходилось ездить в университет в кольце телохранителей.

Неточно было бы сказать: вся мощь государства была брошена против одного человека. Неточно, поскольку у этого «одного» была «тысяча лиц». Грим, очки, накладные бороды преображали его, как актера. Изготовив ксиву старшего комиссара — с личным адресом «набережная Ювелиров», где и находится резиденция уголовной полиции, — он явился с инспекцией в знаменитое казино в Довиле. Это была рекогносцировка перед налетом: 26 мая 1978 года Месрин и Бесс вернулись и потребовали аудиенции у директора. Оставив за собой двоих раненых туристов, они ускользнули от сотен «фликов», вернувшись в Париж в багажнике автомобиля взятой в заложники 440 фермерской семьи. 18 июня — опять-таки с «инспекцией» — он посетил комиссариат в Эвиане, откуда неудачно пытался похитить полицейскую униформу.

21 июня 1979 года Месрин в дуэте с Мишелем «Викингом» Шаевским украл и двадцать восемь дней удерживал восьмидесятидвухлетнего миллиардера Анри Лельевра, откупившегося шестью миллионами франков (два миллиона евро). Выкуп он шикарно потратил на дорогие часы и БМВ, точь-в-точь как у Бруссара.

Но и этого было недостаточно, чтобы создать в августе 1979 года спецподразделение «анти-Месрин». Он нарушил все правила игры в полицейских и воров, перешел на язык войны, вел себя как целая террористическая организация, овладев неотразимым оружием — массмедиа — и зачаровав интеллектуалов: когда Месрина убьют, в его честь предложат назвать улицу и лицей. Он не просто достал полицейскую машину: он выставил ее нелепой и беспомощной.

Его вторая книга «Виновен в том, что невиновен» выйдет уже посмертно. Гонорар за первую — по словам Месрина, двести тридцать тысяч — был арестован, и писатель припугнул издателя Жана Клода Латтеса: «Снайперка бьет на двести метров. Никто не может похвастаться, что задолжал мне». Но за полтора года он много чего успел сказать Франции. А прочитав в газете гневно-язвительную отповедь Латтеса, Месрин закрыл тему, сообразив, что может нанести катастрофический урон своей репутации в глазах интеллектуалов, уже объявивших его иконой бунта.

Много времени отнимала переписка с Бруссаром: в частности, Месрин интересовался его мнением относительно качества купленных им чешских гранат. 4 августа 1978 года «Пари мач» опубликовал интервью с Месрином. На снимках он позировал с автоматами наперевес не как гангстер, а политический боевик. «Я не знаю границ — я безжалостен. Если надо прикончить „флика“, я прикончу»; «Я развяжу насилие, какого Франция еще не видела». Он грозил смертью министру юстиции, вновь требовал отмены спецрежима в тюрьмах и высмеивал государство. Журналистка Изабель де Ванжен, оказавшаяся подругой адвоката Месрина, пошла под суд за укрывательство. В январе 1979 года последовало интервью «Либерасьон», назвавшей Жака медийной персоной года. Авторы обоих интервью сообщали детали, никак не вязавшиеся с агрессивной бравадой Месрина: о его кулинарных талантах и виртуозности, с которой он показывал им карточные фокусы.

Из этих деталей явствовало: Месрин — вовсе не загнанная в грязный подвал бешеная крыса. Он наслаждается жизнью и чувствует себя в полной безопасности.

Шеф одного из двух подразделений по борьбе с бандитизмом, комиссар Эме-Блан (8), резонно решил бить Месрина его же оружием, но замысел провалился из-за «войны полиций» с конкурентом Бруссаром.

Эме-Блан заказал Тийе, экс-полицейскому, сотруднику крайне правой газеты «Минют», статью, увидевшую свет 8 августа. Она не могла не разъярить Месрина, более всего озабоченного своим имиджем Робин Гуда. Статья гласила: пора покончить с клише, Месрин выдает себя за борца за справедливость, но предает друзей, пытает женщин, насилует малолеток. Эме-Блан не ошибся, рассчитывая, что Месрин пожелает лично разобраться с Тийе. Жак забил журналисту стрелку 10 сентября, но, опасаясь ловушки, послал за ним в условленное место сообщника Шарли Бауэра (30). Надо было бы проследить за ними, но своих сил у Эме-Блана не хватило, а за подмогой к Бруссару он не обратился бы и под дулом пистолета. Как и следовало ожидать, посланник Месрина увез Тийе в неизвестность.

В лесу, в сорока двух километрах от Парижа, Месрин 442 завел Тийе в грот, раздел, прострелил щеку, чтоб глупостей не болтал, и ногу — просто ради удовольствия, фотографировал процесс истязания. Тийе, брошенный умирать, сумел выползти на шоссе.

Шеф полиции, вызвав Бруссара и Эме-Блана, грохнул кулаком по столу. «Войну полиций» на время остановили. Месрина вычислили. Предчувствуя неладное, он записал кассету для Сильви, с которой прожил около года: «Если ты слушаешь эту кассету, это означает, что я в камере, откуда не убежать».

* * *

2 ноября, на бульваре Орнано, около 15.15, коричневый БМВ, в котором сидела счастливая парочка, любезно пропустил голубой грузовичок…



P. S. Первым сыграл пародию на Месрина Жерар Депардье в «Инспекторе-разине» (1980) Клода Зиди. Ему также посвящены три документальных фильма («Жак Месрин: профессия — враг общества» Эрве Палю, 1984; «Месрин, фрагменты мифа» Филиппа Руазеса, 2008; «Жак Месрин: беглец общества № 1» Давида Куафье и Лорана Юберсона, 2011) и три игровых. В «Месрине» (1984) Андре Женовеса героя сыграл Николя Сильберг, Жанжако — Каролин Агилар, Бесса — Жерар Серг. В телевизионном фильме «Охота на человека» (2006) Арно Селиньяка образ Месрина создал Серж Рябукин. В дилогии «Месрин» (2008) Жана Франсуа Рише роль Месрина сыграл Венсен Кассель, Жанжако — Людвин Санье, Бесса — Матье Амальрик, Авианосца — Самюэль Ле Бьян, Мерсье — Руа Дюпюи.

ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ОКРУГ

Глава 48

Пантен

Дети осени (1994)

Строго говоря, Пантен, где в 1994 году разыгрался первый акт трагедии, завершившейся через несколько часов в Венсенском лесу, — не округ, а северо-восточный пригород Парижа, примыкающий к Девятнадцатому округу. По иронии судьбы единственная часть Пантена, относящаяся к Парижу, — это кладбище, где покоятся «проклятый поэт» Лотреамон (1846–1870), воспевший преступление в «Песнях Мальдорора», шансонье Фреэль (19), актриса Жинетт Леклерк — любовница Безумного Пьеро (39) и режиссер Мельвиль (29).

Городок, чье население недавно перевалило за двадцать пять тысяч, ассоциируется с двумя уголовными делами. В 1869 году некто Тропман убил здесь жену и шестерых детей промышленника Кинка, с которым до того расправился в Эльзасе: при его казни присутствовал и описал ее Тургенев. А 4 октября 1994 года, около 21.15, через ограду полицейского поста, недалеко от кладбища, перелезли двое в лыжных шлемах, закрывающих лица, и с помповыми ружьями: девятнадцатилетняя Флоранс Рей и двадцатидвухлетний Одри Мопен.

На ограде остался пуловер девушки. Ослепив двух «фликов» слезоточивым газом из баллончика, они забрали их револьверы и оборвали телефонные провода. Злоумышленники планировали сковать жертвы их же наручниками, неторопливо дойти до метро и уехать домой. Наручников, как на грех, не оказалось. Не беда: немолодые «флики» — отнюдь не самоубийцы — гнаться за нервной парочкой не собирались. Парочка об этом, увы, не догадывалась. Когда один из «фликов» выбежал на 444 улицу — продышаться, Флоранс и Одри запаниковали.

– Угу, я что, похожа на человека, которому весело, и он тупо прикалывается? – бросила я зло. – Нет уж, наворотила дел, изволь отвечать. Не в детском саду уже.

Бросились, размахивая оружием, наперерез такси и приказали шоферу, степенному, семейному пятидесятилетнему гвинейцу Амаду Диалло, гнать на площадь Насьон. Монье, пассажир-врач, пытался разрядить атмосферу, но услышал: «Никакой психологии, доктор».

– Но ведь следователь пока ничего не знает! – продолжала Маринка. – Давайте просто не будем ему ничего говорить!

На город спустилась самая кровавая за многие годы ночь иррациональных и почти величественных в своей беспощадности событий. Франция терялась в догадках: кто эти двое, пронесшиеся по Парижу кровавым смерчем? Анархисты? Уцелевшие боевики левацкого «Прямого действия»? «Прирожденные убийцы»? Эту версию подтверждало фото их комнаты с плакатом фильма Оливера Стоуна на стене, но выяснилось, что плакат — эффекта ради — принес и прилепил сам репортер. Выжившая Флоранс не могла дать ответ: назвав свое имя на десятом часу допроса, она замолчала на три месяца. Франция вглядывалась в фото, сделанное в участке сразу после ареста. «Со шрамом на правой скуле, грязным, словно черным от пороха, лицом <…>, нечеловеческим взглядом, в котором еще сверкает убийственное возбуждение, Флоранс Рей предстала на первых полосах <…> кровожадной стервой, террористкой, замкнувшейся в молчании и ненависти», — писал Франсуа Кавальони в «Нувель обсерватер».

– Я-то, может, и смогу ничего никому не сказать, – вздохнула я. – Вот только, что делать с Томкой?

Между тем все объяснялось просто. Пять человек погибли, а десять были ранены, поскольку полицию снабжали из рук вон плохо, — будь у «фликов» в Пантене наручники, никто бы не умер. А еще стояла очень холодная осень, и столько народу Флоранс и Одри убили именно потому, что ни в коем случае не были прирожденными убийцами.

– А что Томка?

* * *

Мы все уставились на понурую Тому, которая, с тех пор как отключила свой телефон, почти не принимала участие в разговоре.

Они познакомились за полтора года до бойни. Отличницу Флоранс, добрую, скромную, любившую природу и книги, воспитала в строгости мать, учительница-католичка. Флоранс мечтала стать психиатром: возможно, из-за отца, водопроводчика-шизофреника. Его преследовали голоса, особенно невыносимые, когда он лежал или сидел, поэтому бедняга старался не садиться и не ложиться: «Будь проклят твой род, твой народ, твоя семья! Сдохни, ублюдок, сдохни!» Он не удивился, узнав, что дочь арестована, ему было все понятно: «„Они“ ее достали. Меня-то не смогли».

– Тома не будет врать своему Ванечке, если я хоть немного ее знаю.

Одри был старшим братом подруги Флоранс и фанатиком скалолазания. Он ненавидел насилие, армию, войны, из-за чего ссорился с дядей-охотником. Участвовал в антирасистских акциях и грезил новым маем 1968 года. Изучал философию в университете: его библией было «Общество зрелищ» Ги Дебора (41).

– Это правда? – Марина с надеждой посмотрела на Томку. – Ты меня выдашь?

Его добросердечные родители — рабочие, закаленные в профсоюзных боях, фактически удочерили Флоранс. Вместе с ним она ходила на демонстрации и, вопреки страху высоты, карабкалась в горы в одной связке. Оба они одновременно бросили учебу, предпочтя самообразование: к тому времени Флоранс уже перешла с медицинского факультета, не выдержав зрелища страданий, на филфак. Летом 1994 года они с Одри обустроились в пустом трехэтажном доме в Нантерре. Все было как в сказке. Флоранс украсила комнату гирляндами, прихваченными с чьей-то свадьбы. В сквоте не переводились друзья — маргиналы и левые активисты. Ночи проходили за спорами, как сделать мир справедливым и счастливым. Возможно, это кто-то из гостей оставил манифест неведомой «Организации революционной пропаганды», на который сделала стойку полиция: «Свобода тотальна, или ее нет вообще. Этот мир и те, кто им правят, лгут нам. Быть свободным означает быть своей собственной властью».

– Что?… А, да… То есть, нет… Я не знаю, – Тома очнулась и посмотрела на Катьку. – Кать, что мне делать?

Катька равнодушно пожала плечами.

Одри постоянно напевал песенку группы «Рита Мицуко»: «Les histoires d’amour finissent mal en general» — «Любовь, как правило, плохо кончается». Вот и сглазил. С наступлением холодов жизнь без электричества и воды утратила романтичность. Флоранс страшно мерзла, мечтала о пальто. Одри говорил, что деньги — это свобода, но денег не было. Оставалось ограбить банк, а для этого следовало добыть оружие. Флоранс очень боялась, но поехала в Пантен с Одри, чтобы он не рисковал в одиночку. Молодые люди и сами не помнили, как захваченное ими такси около 21.40 въехало на Насьон.

– Поступай, как считаешь нужным, Том. Я так устала ото всего этого, что хочу только одного – чтобы все побыстрее закончилось.

У Амаду сдали нервы: с криком: «Они нас всех убьют!» он таранил встречный полицейский автомобиль. «Флики» и Флоранс с Одри выскочили из автомобилей одновременно. Пацифист Одри стрелял быстрее, чем думал: выстрелами в упор он убил на месте двух «фликов» и бедолагу Амаду. Другие «флики» — на оживленной площади их всегда хватает — открыли ответный огонь, вопя прохожим: «Лежать! Лежать!» Насьон обезумела. Люди падали на землю, прятались за деревья, случайные пули — не все ли равно чьи — рубили ветки, рикошетили в людей, залетали на террасы и в окна ресторанов, зацепили женщину в пиццерии.

– Нет! Я не хочу в тюрьму! – перепугалась Маришка.

Профессиональные преступники с Насьон бы не ушли, но эти двое, увы, не были профессионалами. Захватив второй автомобиль, они велели шоферу гнать за город. Выезды на кольцевую уже перекрыли патрули. Флоранс стыдила шофера: «Ты что, не умеешь разворачиваться, как в кино?» Теперь они мчались в Венсенский лес, отстреливаясь от преследующих их мотоциклистов. Последний бой они приняли, обложенные со всех сторон, в лесу, около ипподрома. Убили еще одного «флика», ранили шофера. Перед тем как сдаться, Флоранс целовала умирающего Одри. Потом она скажет, что ее любимый очень боялся тюрьмы. Вернее, «боится»: еще очень долго Флоранс говорила об Одри как о живом.

– Прости, Марина, – вздохнула Томка. – Надо все рассказать Стрельцову. Он – хороший мужик. Может быть, отделаешься условным сроком, на первый раз. Учитывая, что Никита не сильно пострадал, да и вообще…

Убитых «фликов» посмертно наградили орденами Почетного легиона. Правые завели привычную песню: министр внутренних дел Шарль Паска, «как частное лицо», требовал смерти убийцам «фликов». Премьер Эдуард Балладюр, покрасовавшись на похоронах, протолкнул суровый закон о «безопасности». Левые столь же привычно обличили пиар на крови.

Следствие не верило в случайность вакханалии, развязанной безобидной парочкой, и упорно искало если не заговор, то хотя бы сообщника — пресловутого «третьего человека». Ведь кто-то должен был стоять на стреме. Абдельхаким «Туми» Декхар, завсегдатай сквота, охотно рассказал, что алжирская разведка внедрила его в группу «автономистов», опасных радикалов. Эксперты доказали, что Туми — мифоман и никакой группы не существовало, но свои четыре года за соучастие — покупку помповых ружей — он получил.

– Катя! Ты слышишь? – Маринка почти рыдала. – Твоя Томка хочет все рассказать! Сделай что-нибудь!

19 января 1996 года арестовали Стефана Виоле, еще одного Друга преступной парочки, поспешно съехавшего из дому на следующий день после убийств. Он был объявлен в международный розыск, но он вдруг сам явился к следователю. 23 февраля Виоле освободили за отсутствием состава преступления, его подругу Селин отпустили еще раньше.

– Что именно? – я допила оставшийся в рюмке коньяк, и подала Никите знак, чтобы он налил еще. Алкоголь пришелся очень кстати. Ко мне даже начала возвращаться способность шутить. – Что должна сделать Катька? Замочить Томку?

* * *

– Чего? – выпучилась на меня Маринка.

Тем временем Флоранс перестала принадлежать самой себе: икона контркультуры, символ то ли восстания, то ли отчаяния молодежи, не видящей будущего и идеалов. Ее фото замелькали на футболках. Ей посвящали рэп, романы, комиксы, сонеты, поэмы, пьесы, инсталляции, короткометражки. Клод Шаброль вложил ее фото в руки убийц из фильма «Церемония». Сама же Флоранс обожала Люка Бессона. Каково же было ее разочарование, когда кумир сказал в телепередаче, что ничего о Рей не слышал. Флоранс написала ему из тюрьмы: «Твое солнышко тебя целует и посылает на хуй». Письмо она подписала, как записки подружкам, — нарисовала цветочек. Правда, почти сразу попросила администрацию не отсылать его.

– А чего ты делаешь такие глаза? – я взяла наполненную Никитой рюмку и снова к ней приложилась. – Ты же уже научилась решать все проблемы таким способом. У тебя, кстати, яда не осталось? Что ж ты так неосмотрительно. А то, смотри как удачно получилось бы. Напоили бы сейчас Томку отравленным коньяком, прикопали бы ее труп где-нибудь в лесу, а Стрельцову бы сказали, что Томка просто в нем разочаровалась и больше не желает его видеть.

На суде 17 сентября 1998 года Флоранс снова впала в прострацию: взбешенные аутизмом подзащитной адвокаты позволяли себе публичные упреки в ее адрес. Но у Рей оказалось много защитников. Администрация тюрьмы не могла нахвалиться ее активностью в тюремных театре и библиотеке. Баллисты подтвердили, что ее пули никого не убили. Психологи назвали Флоранс жертвой всепоглощающей любви, ранимым подростком, выросшим в патогенном семейном коконе и травмированным безумием отца. Приговор — двадцать лет и выплата компенсации на сумму два миллиона триста пятьдесят тысяч франков — донельзя возмутил семьи жертв.

– Прикопали в лесу? – повторила Маринка, с каким-то нездоровым интересом слушая бред, который я несу. Мне даже показалось, что она принимает все за чистую монету и всерьез раздумывает, как бы половчее скрыть новую жертву.

Заключение протекало тяжело: попытки самоубийства, в общей сложности — год в изоляции — ради ее безопасности и после того, как в носке Флоранс нашли нарисованный ею план тюрьмы. 14 февраля 1999 года в прогулочном дворике ее избили малолетки: охрана не вмешивалась, пока Флоранс не потеряла сознание. Она игнорировала прессу, навязала молчание близким, запретила отцу Одри навещать ее. Она хотела одного: чтоб о ней забыли.

– Ну да, согласна, – меня понесло дальше, кажется, я сама впадала в какое-то подобие истерики. – Сейчас снег лежит, копать будет тяжело. Но у нас же мужчины есть, справятся. Можно Лешку дождаться, а то, что это он в веселье не участвует, даже не честно. У него как раз внедорожник, багажник большой, вместительный. Засунем туда Томкин труп, и вывезем куда-нибудь подальше.

Потом, кажется, дело пошло на лад: появился друг, Флоранс занялась историей и географией, получила диплом бухгалтера-делопроизводителя. Ее даже включили в жюри литературной премии Веплер, созданной в 1998 году: по уставу премии, наряду с профессиональными литераторами в жюри ежегодно входит «профессиональный читатель» из числа заключенных. Ее освобождение 2 мая 2009 года вызвало новую — точь-в-точь как в 1994-м — истерику по поводу «безнаказанности» убийц «фликов», требования отмены условно-досрочного освобождения. Теперь Флоранс воплощала новый страх общества — страх перед «антиглобалистами». Ведь, не попади она в тюрьму, они с Одри наверняка бы продолжали борьбу за справедливый и счастливый мир.

– Чей труп? – завороженно переспросила меня Томка.



– Твой! Чего непонятного! Извини, Том, ничего личного. Просто, ты же все равно врать не умеешь, а прынцессе нашей в тюрьму нельзя, там шампанского не наливают, да еще и смартфон отберут, видосики пилить будет не на чем. А потому придется нам тебя порешить, как нежелательного свидетеля.

P. S. Помимо упоминания Рей в «Церемонии» (1995), ее эпопея навеяла Алену Раусту «Клетку» (2002) с Каролин Дюсе, а Тзабель Кзажке — фильм «Любви и холодной воды» (2010) с Анаис Дюмустье. Ален Рауст также посвятил ей короткометражный фильм «Нем флюгер» (1995), жанр которого режиссер определил как «письмо к Флоранс», а Люк Вутерс в короткометражке «Затравленные» (2000) увидел ночную трагедию взглядом субъективной камеры.

– Господи, Ян, шуточки твои, – пробормотала Томка, поежившись.

ДВАДЦАТЫЙ ОКРУГ

– Да какие тут шуточки! Шуточки закончились. Кать, ты-то хоть понимаешь, что посадят и тебя, и Лешку, и даже эту идиотку, твою сестру.

– Я все возьму на себя! – решительно заявила Катька. – У меня только одна просьба. Том, ты можешь сделать это для меня?

Глава 49

– Что мне надо сделать? – спросила Тома.

Улица Де-ля-Шен, 4

– Пожалуйста, давай отложим разговор со Стрельцовым на завтра. Я сама к нему поеду и во всем признаюсь. Это же будет как явка с повинной? Это зачтется мне на суде?

Танец апашей (1902)

– Почему не сейчас? – спросила я, с жалостью глядя на подругу. – Что изменит одна ночь? Кать, я понимаю, на это трудно решиться, но выхода другого нет. Тебе самой легче станет. А потом, у тебя же дети несовершеннолетние, по первому разу много не дадут.

9 января 1902 года шестеро молодых людей бережно вывели из госпиталя Тенон (улица де ля Шен, 4) — на границе «зоны», бедняцких пригородов Бельвиля и Шарона, — и усадили в фиакр едва державшегося на ногах человека в бинтах. Зеленоватая бледность приглушала корсиканскую жгучесть черт его лица. Раненого сопровождала молодая женщина с золотыми волосами, собранными в причудливую прическу. Прохожие шарахались: апашам — парням в характерно заломленных каскетках — не стоило переходить дорогу.

– Я хочу с Лешкой попрощаться, поговорить с ним. А он поздно будет. Пока Эльзу в Шереметьево отвезет, пока вернется. А утром я сама позвоню Стрельцову.

Едва фиакр двинулся с места, из-за угла выскочили и бросились вдогонку несколько очень похожих на свиту раненого молодцов. На углу улиц Баньоле и Пиреней проезд загородили тележки зеленщиков. Воспользовавшись этим, один из преследователей вскочил на подножку, рукой выбил стекло и почти наугад дважды ударил раненого ножом. Фиакр рванул, нападавший в акробатическом прыжке сумел приземлиться на ноги. Его компаньон, едва замахнувшись топором, слетел от толчка со второй подножки. Последовал молниеносный обмен выстрелами.

Я почувствовала, что сейчас разрыдаюсь. Неужели нет никакого другого входа? Неужели Катьке придется садиться в тюрьму?

Раненый остановил фиакр: «Делайте ноги! Беги, Золотая каска! На этот раз мне конец. „Человек“ выиграл». Телохранители и златовласка не заставили себя дважды просить.

Коньяк приятным теплом разливался по телу, в голове стало шуметь и меня потянуло в сон. Кажется, я увлеклась и выпила лишнего. К тому же в доме было накурено и душно, мысли путались. Краем уха слушая, как Томка пытается утешить Катьку, заверяя ту, что подождет до завтра и не будет сейчас звонить своему Ванечке, я поднялась и вышла на крыльцо, бросив, что хочу подышать свежим воздухом.

Как ни странно, двадцатисемилетний сутенер Франсуа Доминик Лека выжил. На вопросы следствия, где он получил первые две пулевые раны, отвечал, что никого не трогал, шел себе домой с работы, а из темноты две пули прилетели, «и ага»! Однако на месте первого покушения на него нашли не только пробитую пулями каскетку, но и два револьвера, два ножа, топор. Ничего не помнил и «Человек», он же — Манда, он же — двадцатичетырехлетний Жозеф Пленьер, щеголь в английском стиле, дважды покушавшийся на Лека.

На улице было морозно и тихо. Небо, сплошь усыпанное звездами, освещала яркая луна. Я с жадностью стала вдыхать в себя холодный воздух, показавшийся мне особенно вкусным, и попыталась еще раз обдумать все, что услышала. Я спустилась с крыльца и побрела по дорожке, снег хрустел под ногами, издалека доносилась музыка и чей-то приглушенный смех. Все вокруг дышало спокойствием и уютом, сложно было даже представить, что Катьку завтра арестуют, что впереди у нас бесконечные визиты в полицию, суды и душераздирающие сцены с Катькиными родственниками.

Амнезия поразила в суде и их многочисленных друзей. Но, едва покинув Дворец правосудия, они средь бела дня схлестнулись на площади Бастилии. Прохожие с визгом разбегались, прятались под столики открытых кафе; лошади, опрокидывая фиакры и омнибусы, ржали и вставали на дыбы. Некто Кох получил пулю в живот: пока полицейские вязали стрелка, он приподнялся на мостовой и всадил ему нож в спину.

У припаркованной машины Никиты я остановилась, достала сигареты и закурила, игнорируя усиливающуюся головную боль и тяжесть во всем теле. Нашла время бухать, теперь вот когда просто необходима ясность мысли, меня вот-вот срубит от усталости.

В иллюстрированных еженедельниках изображение побоища заняло первые полосы. Подпись под картинкой с раненым Кохом гласила: «Нравы апашей. Месть умирающего».

– Яна! – на крыльцо вышел Павел. – Ты где там?

* * *

– Я тут! – махнула я ему рукой.

Апаши… Страх и трепет Парижа «Прекрасной эпохи». С обложки «Ле попюлер» (22 мая 1903 года) дегенерат с перекошенным лицом целился в читателей из револьвера, в другой руке сжимая нож. Подпись стращала: «Как бы вы ни смотрели на рисунок, апаш всегда целится в вас».

Он быстро подошел ко мне и обнял.

По одной версии, апашами, то есть индейцами-апачами, сама назвала себя пролетарская шпана Бельвиля, Менильмонтана, Монмартра. Подростки зачитывались Фенимором Купером и Густавом Эмаром, валом валили на «Шоу Дикого Запада Буффало Билла», разыгрывавшее битву между индейцами и американской кавалерией у подножия Эйфелевой башни, и, присваивая имена своим «бригадам», доигрывали в индейцев. На «Черных одеждах» и «Стальных сердцах из Сент-Овена», выкалывавших на левом запястье сердечко, лежал отблеск будораживших детское воображение слов — «черноногие», «семинолы», «сиу».

– Ну, ты как?

Я прижалась к нему, уткнулась в его плечо и поняла, что сейчас расплачусь.

По другой версии, словечко запустил то ли Артюр Дюпен, завотделом информации в газете «Ле журналь», то ли Виктор Моррис, его коллега из «Ле матэн», еще в 1900 году писавшей: «Нам повезло заполучить в Париже племя апачей, чьи скалистые горы — высоты Менильмонтана».

– Как-как. Пытаюсь не сойти с ума, – пробурчала я, борясь с подступившими слезами.

По третьей, однажды некий комиссар из Бельвиля, коротая ночь в участке, расспрашивал арестантов о воровских хитростях. Выслушав красочные байки, как они выслеживают жертвы, путают следы и уходят от погони, он — тоже, видать, поклонник Майн Рида — воскликнул: «Да это же уловки апачей!»

Впрочем, еще Александр Дюма сочинил «Могикан Парижа» (1854–1855), а писатель Альфред Дельво в «Изнанке Парижа» (1860) вел друга на площадь Мобер — «посмотреть на краснокожих».

– Послушай меня, – начал Павел, но тут у него в кармане заверещал телефон. – Извини, я сейчас.

Апашами становились в десять-одиннадцать лет. Основному контингенту было от четырнадцати до девятнадцати: такие парни составляли две трети от тридцатитысячной армии апашей. Пятнадцатилетние сутенеры посылали на панель двадцатилетних девиц, что не мешало 452 девушкам пользоваться огромным влиянием в бандах.

Внедриться к ним полицейским агентам было практически невозможно.

Он вытащил трубку, удивленно посмотрел на монитор и нажал на кнопку приема вызова.

Апашей было легко распознать по акцентированной, пугающей элегантности, смеси люмпенского шика и памяти о пролетарских корнях. Неизменные каскетки. Холщовые блузы рабочих под короткими приталенными куртками, широкие брюки — «слоновьи лапы», яркие шейные платки, золотые пуговицы, широкие красные пояса землекопов, рубашки без воротников, те самые, что войдут в моду как рубашки «апаш». Фетиш апашей — начищенные до зеркального блеска остроносые ботинки. Умащенные пачулями волосы, локоны на висках, прямая линия «стрижки под гильотину» на шее. Некоторые вытатуировали черточки в уголках глаз — так называемые глаза ланей. На их арго — а говорили они не по-французски, а на «верлан, жаванэ, лушбем» — названия улиц обрели экзотическую отрывистость: Моб — площадь Мобер, Муфф — улица Муффтар, Монпарно — Монпарнас, Ля-Бастош — площадь Бастилии.

– Да, слушаю. Да, могу. Да, все в порядке.

Неужели, его дела не могут подождать? В такой-то момент. Я недовольно отстранилась от Павла, с некоторым беспокойством размышляя, кто это интересуется его делами? И вообще, что я о нем знаю? Совсем немного. А завтра Катька во всем признается, и Павел наверняка улетит к себе в Питер. И все закончится.

Впрочем, за несколько лет апаши переросли рамки чисто парижского феномена. Вскоре апашами именовала себя шпана во всех концах Франции, за исключением хулиганов Лиона, носивших гордое прозвище «кенгуру», и нервных «нерви» из Марселя. Парижанам оставалось утешаться тем, что, по авторитетным словам Эжена Виллуа, автора труда «Как нас грабят, как нас убивают» (1912), по сравнению с Марселем в столице царили тишь и благодать. Во «французской Одессе» «нерви» средь бела дня грабили пассажиров трамвая, «на слабо» убивали первого встречного, а во время нередких забастовок улица вообще переходила под их контроль.

Апаши мечтали совершать налеты на автомобилях, но даже револьверы были для них предметом роскоши. За невозможностью обладать ими апаши считали их оружием слабаков: мужчины сходятся в дуэлях на ножах (которые, по словам Виллуа, из бандитского шика никогда не вытирали от крови), орудуют шилами из бараньих костей, тростями, залитыми свинцом. Их сфера интересов была почти невинна — в основном сутенерство, мелкие кражи и грабежи, вымогательство. Один полицейский расстался с жизнью 31 марта 1907 года, пытаясь помешать особенно циничному негодяю украсть — вы не поверите — велосипед.

Сигарета погасла, я достала зажигалку, чтобы снова прикурить, и застыла, уткнувшись взглядом в стекло машины Никиты. На переднем пассажирском сидении лежал предмет, который там совсем не должен был находиться. Ни при каких обстоятельствах. Это была Катькина сумочка, я прекрасно ее помнила, мы вместе покупали ее на какой-то распродаже недели три назад, Катьке она очень нравилась, и она с ней почти не расставалась. Приметная такая сумочка, белая, ярким пятном выделявшаяся на темном сидении машины. Но ведь Катька приехала раньше Никиты, на такси. И с тех пор из дома не отлучалась.

Критик-анархист Феликс Фенеон (1) скрупулезно подсчитал, что средняя выручка апаша от ограбления составляла четыре франка семьдесят пять сантимов, в то время как «Панама», афера со строительством Панамского канала, стоила Франции миллиарда. Типичный случай — дело Шарля Милара, одного из одиннадцати человек, поименованных в текстах приговоров апашами, приговоренных в 1900–1907 годам к смерти (за это же время к смерти приговорили двенадцать «нерви»). 4 января 1906 года двадцатичетырехлетний вожак шайки «Грязные ноги» задушил носовым платком шестидесятилетнюю кабатчицу Жозефину Пуйод. Разбогатев на шестнадцать франков, он рано радовался: одна пятифранковая монета оказалась фальшивой. А за целых двадцать франков апаши были готовы раскрыть Виллуа свои самые гнусные тайны.

И вот две шайки апашей, вырвавшись из пролетарских гетто, ввергли Париж почти в гражданскую войну. Из-за бабы, марухи! Из-за женщины! Из-за Золотой Каски!

* * *

– Это точно? Да, конечно, я постараюсь, – Павел все еще говорил по телефону, а я не в силах больше ждать, почти бегом кинулась к дому. – Да, я все сделаю… Яна! Стой! Ты куда?

Золотой Каской прозывали двадцатидвухлетнюю Амели Эли из Орлеана. В тринадцать лет она сошлась с Моряком, пятнадцатилетним рабочим. Отец призвал полицию, любовников разлучили. Он канул в исправительных заведениях. Она уже через год работала на парижской панели на свою любовницу Элен де Куртий.

Но я не ответила Пашке. Мне надо было немедленно все выяснить, я никак не могла ждать, ни минуты, ни секунды. К черту все эти тайны!

От ревнивой Элен Амели ушла к Бушону, встреченному в кабачке апашей «Ла помм о лар» в Шароне, и завоевала статус уличного секс-символа. Девчонка была незаурядной личностью, рвалась на свободу, сражалась с судьбой и, предваряя порнофеминисток, отстаивающих социально-терапевтическую роль проституции, сочинила свои «заповеди», где именовала себя в третьем лице.

– Катя! – я влетела в дом и с порога накинулась на подругу. – Объясни мне, что твоя сумка делает в машине Никиты? Что, черт возьми, здесь происходит?

Амели бравировала тем, что никому не причиняет зла, а работает на благо людей — дарит мужчинам мечту, которой так не хватает в жизни, утешает вдовцов, спасает семьи от распада, дает «высокое представление о благотворительности через свое возвышенную покорность… или терпимость, если вам так угодно». Не претендуя на добродетельность, чеканила формулу своего социального статуса: «Она была гусятиной для бедняка, раз уж богач ревниво берег для себя индюшатину… что, впрочем, не мешало ему порой попробовать гусятину бедняка».

Катька растерянно огляделась по сторонам, видимо, ища взглядом свою сумку, потом побледнела, поднялась со стула…

– Моя сумка?

В 1898 году Амели снова бежала — от рукоприкладства Бушона и работы, превратившейся его стараниями в конвейер. Остров Гранд-Жатт на Сене известен, благодаря картине Жоржа Сера, как место воскресного отдыха буржуа. Но там проходили и самые известные танцульки апашей. Светская публика собиралась поглазеть на «дикарей», наслаждаясь собственным страхом. Апаши старались не смотреть на их драгоценности, от обилия которых их подташнивало, как иронизировал Жак Беккер в фильме «Золотая каска» (1952). Там-то Амели и встретила Манда.

– Да, Кать, твоя сумка! Белая, под кожу змеи. Которую мы купили, когда ездили по магазинам в последний раз! Ты же приехала на такси и вошла в дом уже без сумки! А Никита подъехал где-то через полчаса! Так как она там оказалась?

Манда был — во всяком случае, когда-то — честным слесарем. Амели короновала своего фаворита, сделав его вожаком шайки апашей, а он незатейливо решил ее проблемы — воткнул нож в спину Балла, подручного Бушона.

Катька беспомощно посмотрела на Никиту. И тут произошло совершенно немыслимое. Настолько, что я не сразу поверила своим глазам.

С шайкой «Лека из Шаронна» «пехота» Манда держала нейтралитет. Вожаки по вечерам играли в карты, пока Амели, которой секс был не в радость, если не сопровождался грозовыми разрядами, не соблазнила Лека. Лека сопротивлялся до последнего: увести подругу у апаша — западло. Но Амели доказала, что его подруга Жермен «Пантера» Ван Маели изменила ему с Манда.

Никита резко поднялся, рывком привлек к себе сидевшую рядом Томку и, развернув ее спиной, крепко прижал к себе. В его руке блеснуло что-то металлическое, и я не сразу поняла, что это был нож.

Тут-то и грянула самая романтическая гангстерская война в истории, мыслимая лишь в Париже. Для мафии или боевиков Аль Капоне женщина не значила ничего: «Крутые парни не танцуют». Судьи никак не могли понять, что война возможна из-за любви, считала рыцарские понятия апашей дешевыми понтами. Манда сначала показал, что Амели участвовала вместе с ним в ограблении, но на очной ставке отказался от своих слов, и Амели отпустили. Он всего лишь хотел, хотя бы на допросе, хоть на минуту, увидеть ее снова. На суде он крикнет прокурору: «Вы что, не знаете, что такое — любить женщину?»

Одновременно с этим в дом ворвался Павел с таким лицом, будто бы ему сообщили о том, что у нас тут пожар или землетрясение. Увидев Никиту с ножом у Томкиного горла, он застыл на месте.

Ошалевшие от любви Манда и Лека, в тюрьме женившийся на Пантере, отбыли на гвианскую каторгу. Манда, приговоренный 31 мая 1902 года к пожизненной каторге, выучится на санитара и, освобожденный за примерное поведение, останется в Гвиане, запомнившись сидельцам как ангел милосердия. Лека, осужденный 20 октября 1902 года на восемь лет, будет тщетно искать в Гвиане своего соперника — он даже кидал понты, что специально загремел на каторгу, чтобы прикончить Манда. Через пять лет он сбежит: в джунглях его, очевидно, убьют золотоискатели. А на улицах Парижа еще долго будут сводить счеты верные им «пехотинцы».

– Мать вашу! Вы что, рехнулись все? – пискнула из своего угла Маринка.

* * *

– Заткнись, – рявкнул Никита таким голосом, что у меня внутри все сжалось в комок. – Все заткнулись! Я же говорил, что надо было сразу все заканчивать, а не разводить здесь цирк!

Бульварная пресса, переживавшая золотой век, выдоила тему апашей до капли. Благодаря ей парижане не просто чувствовали себя по ночам неуютно — в городе воцарился психоз. На знаменитой обложке «Пти журналь иллюстрэ» (далее — ПЖИ) 30 октября 1907 года полицейский-лилипут трепыхался у ног апаша-Гулливера, вызывающего невольные ассоциации с «призраком коммунизма», бродящим по Европе.

Последние слова адресовались вовсе не Марине. И когда я поняла, к кому он обращается, в моей голове как будто что-то взорвалось.

Обложки «Ле гранд иллюстрэ де ла депеш», «Лэ фэ-дивэр иллюстрэ» и «ПЖИ» украшали бесчинства апашей самого фантастического свойства. «Кровавая казнь в центре Парижа»: апаши закалывают седобородого странника с котомкой. «Бедные апаши. Месть Геркулеса»: гигант в сомбреро тащит за уши на расправу двух жалких урок. «Неосторожные апаши»: лбы воришек трещат в лапах ражего грузчика из «Чрева Парижа». «Апаши развлекаются»: раздели негра и — под гогот трех девок — красят его в белый цвет. «Борьба с апашами: два героических ребенка защищают отчий дом»: крупные подростки отбиваются всем, что подвернулось под руку, от апашей с «розочками», ворвавшихся в отчий бар. «Подвиги апашей»: пожарные, прибывшие тушить пожар на фабрике, попадают в засаду апашей, дырявящих шланги.



Перед глазами все поплыло, я почувствовала, что еще чуть-чуть и я грохнусь в обморок.

Париж Фантомаса в романах Марселя Аллена и Пьера Сувестра — тоже Париж апашей. Он скрывается в их вотчине, куда не рискует соваться полиция, на бойнях Монмартра встречается с сообщниками, носящими «индейские» клички Бычий Глаз и Красная Пчела. В одном из романов цикла упоминается, что журналист Фандор, напарник комиссара Жюва, исхитрился взять в тюремной камере интервью у Амели Эли. Сам Аллен хвастался, что это интервью взял он, для чего ему якобы пришлось украсть пропуск со стола директора тюрьмы. Однако редактор не поверил в подвиг молодого репортера и интервью не опубликовал. Может быть, и правильно сделал, что не поверил?

– Ты! Отойди от двери и подними руки! Быстро! А то тут будет еще один труп! – гаркнул Никита Павлу. Я как сквозь дымку тумана, увидела, как Паша поднимает руки и осторожно делает шаг ко мне. – Стой и не дергайся! Катя, там, в шкафу в нижнем ящике должны быть веревки! Свяжи ему руки, он не пил коньяк! Я все видел!

Реальность иногда превосходила бульварные фантазии. Так, 14 июня 1910 года трое апашей — четырнадцати, пятнадцати и семнадцати лет — попытались отобрать понтовые «котлы» у сорокапятилетнего и одноногого Эдуарда Дюфаля, неспешно гулявшего по эспланаде Инвалидов. Инвалид отличался адской силищей: использовав свою деревянную ногу как дубинку, он раздробил ее в щепы о головы двух нападавших, прежде чем третий оглушил его кастетом. Ухарей повязали, Дюфалю вытачали новую ногу за счет государства. Выходя из больницы, он довольно произнес: «Будут знать, как обижать инвалидов».

Я с ужасом наблюдала, как Катька деловито подходит к шкафу, роется там, извлекает моток веревки, приближается к Павлу.

У меня начали подгибаться колени. Черт, как не вовремя мне стало плохо. Как я умудрилась так нажраться все-то с пары рюмок! Я усилием воли удержала равновесие и заморгала глазами, пытаясь вернуть четкость зрения. Словно в замедленной съемке я видела, как Катька требует от Павла протянуть ей руки, а потом до меня донесся приглушенный грохот, и я успела заметить, как Маринка вдруг резко стала заваливаться под стол.

Униформа, жаргон, татуировки апашей — прообраз всех молодежных субкультур XX века. Они первыми кристаллизовали страх общества перед молодежью. Луи Лазарюс в «Ревю де Пари» заклинал: при виде уснувшего на лавочке хулигана утройте бдительность. Апаши не спят, а притворяются, чтобы исподтишка изучить место преступления.

От этого внезапного звука Никита дернулся, а Павел, как герой какого-то долбанного боевика с Джеки Чаном, легко откинул Катьку в сторону и бросился на Никиту, умудрившись преодолеть разделяющее их расстояние одним прыжком.

Правительство талдычило о профилактике. Пресса — о «сильной руке», «кризисе репрессий» и необходимости «войны с апашами». «Ле матэн» жаловалась на бездействие гильотины, прозванной вдовой и воспетой знаменитым судебным медиком Александром Лакассанем как орудие «хирургической операции превентивной гигиены»: «Вдова спит глубоким, летаргическим сном. Проснись! Это вопль всех судов Франции». «ПЖИ» — «тюрьма не пугает апашей, а гильотина приводит в ужас» — отметился кровожадным рисунком «Как поступают с апашами в Англии и во Франции». Если во Франции они прохлаждаются в тюремных библиотеках, то по ту сторону Ла-Манша с них спускают шкуру девятихвостками. Буржуазия выразила свои сокровенные, садистские грезы. Некий доктор Лежен издал (1910) брошюру «Надо ли бичевать апашей», в которой восклицал: «Как можно отменять смертную казнь, с такой-то молодежью!»

Последнее, что осталось у меня в памяти – оседающая на пол Томка, сцепившиеся Павел и Никита и истошный визг, кажется, принадлежавший Катьке: «Никита! Полиция!», который потонул в звуке сирен.

Монархист Морис Баррес назвал апашей «дегенератами, пораженными отвратительными пороками и отпавшими от рода человеческого». Статус апашей как дикарей-вырожденцев, столь же опасных, как анархисты или забастовщики, оправдывал дикарские репрессии, тотальные облавы. В участки свозили всех, у кого на лице имелись родинки: тату-родинки были отличительным знаком одной из «бригад». Бросая вызов «коровам», родинки стали накалывать бойцы конкурирующих группировок.



Первую полосу газеты «Ла птит репюблик» (1907) венчал заголовок: «Небезопасность в моде, это факт». Слово «небезопасность» в 2000-х годах станет предвыборным козырем Николя Саркози. Вспомним, что «зону» начали воспринимать как центр Парижа недавно. В 1900-х Монмартр и Бельвиль были для жителей центра такой же враждебной планетой, как сейчас безликие, населенные потомками иммигрантов пригороды — «ситэ», — откуда вырываются поджигатели автомобилей. Современные французы жалуются, что к мирным манифестациям чистеньких лицеистов часто примыкают приехавшие на электричках из «ситэ» громилы. Никто не вспоминает, как 16 октября 1909 года вторая линия метро выплеснула в центре города сотни апашей из Бельвиля. Закрыв лицо шейными платками, они смешались с манифестантами, протестовавшими против казни испанского анархиста Феррера (6), и показали Парижу, как в умелых руках любой предмет становится страшным оружием погрома.

Я с трудом продрала глаза и тут же снова зажмурилась от слепящих лучей солнца. Голова просто разваливалась на куски, во рту было сухо и противно.

Карательная истерия усиливалась, когда от пуль и ножей апашей погибал очередной страж порядка. Громче всего аукнулась смерть Жозефа Бесса 4 июля 1905 года: двадцатилетний сутенер Феликс Буле сдуру застрелил полицейского, разнимавшего пьяную потасовку. Для двадцатипятилетнего Бесса, вчера еще — армейского капрала-горниста, последним стало его первое дежурство. Газета Двадцатого округа «Монитер» пугала гопоту местью однополчан: «Представляете хотя бы полсотни молодых людей, обезумевших от гнева, мстящих со штыками в руках за своего товарища и одновременно за все общество?»

– Слава богу, я уже волноваться начал, Томка уже полтора часа как в себя пришла, да и Маринка очнулась, – я услышала голос Павла, снова открыла глаза и увидела его, склонившегося над кроватью.

Статистика меж тем суха: в 1880–1913 годах при исполнении погибли тридцать четыре полицейских — «жертвы долга», как называли их. Только четырнадцать из них пали от рук апашей. Но читатели газет могли вообразить, что полиция буквально истекает кровью.

– Что это со мной? Паш, где я? Что было вообще? – бессвязно проговорила я, еле ворочая языком. – Я что, надралась вчера?

– Снотворное. В коньяке, который принес Никита, было снотворное, – пояснил Павел. – Скорее всего то, которое Катьке дала ваша подруга Светлана.

На этом фоне парламент, конечно же, отверг 8 декабря 1908 года законопроект об отмене смертной казни, внесенный ее убежденным противником, премьером Жоржем Клемансо. Закон лишь закрепил бы де-юре отмену высшей меры де-факто еще в 1899 году. 6 августа 1909 года изголодавшаяся «вдова» заработала вновь. Один лишь Жорес (4) тщетно взывал видеть в апашах «человеческих братьев». Тот же Клемансо, прозванный Тигром за резкий нрав, создал 30 декабря 1907 года «Бригады Тигра» — мобильные полицейские отряды численностью в пятьсот человек.

– Снотворное? Коньяк? – я с трудом попыталась восстановить в голове вчерашние события. И когда воспоминания вдруг хлынули мне в сознание одним сплошным потоком, я рывком села на кровати, издав сдавленный стон.

Век апашей был недолог. Те, кто не угодил на каторгу, полегли в траншеях мировой войны: «мясо для гильотины» сгодилось как серое «пушечное мясо». А после 1920 года само слово исчезло из лексикона. Война — отменное средство социальной гигиены.

– Тихо-тихо. Успокойся, все в порядке уже, – Павел попытался уложить меня обратно.

Гибель опасной фауны парижских предместий описана в антивоенном романе-манифесте Анри Барбюса «Огонь» (1916): автору встречаются в окопах Тюлан и Пепен. Тюлан «держал кабачок у заставы». «Что же касается подозрительного Пепена, то у него, вероятно, совсем не было ремесла. Все, что мы знаем о нем, — это то, что три месяца тому назад в лазарете, после выздоровления, он женился, чтобы… получать пособие за жену»[25]. Между ними вспыхивает ссора без видимых причин: «— Апаш, бандит, негодяй!» «Тюлак сжимает свой доисторический топор, и глаза его мечут искры. Другой, бледный, зеленоглазый, с лицом хулигана, по-видимому, подумывает о ноже»[26].

– Что в порядке? Где все? Катька? Никита? Паш, сколько времени вообще? – только тут до меня дошло, что, судя по пейзажу за окном и ярким солнечным лучам, уже давно наступил день.

Ножом Пепен действительно владеет мастерски, но война нового типа — это не рыцарская поножовщина на Бельвиле, а индустрия анонимной смерти. «Пепен лежит, вытянувшись во весь рост, с напряженно сведенными руками и ногами и с опухшим серым лицом, по которому струится дождь <…> Он вошел в прикрытие, куда спрятались боши. Но товарищи об этом не знали и стали прокуривать нору, чтобы опростать ее. Ну и вот… После этого мы нашли его мертвым и закопченным, точно колбаса, среди бошевской говядины, из которой он успел выпустить кровь. Чисто работал! Молодец! А я уж по этой части специалист. Недаром я мясник в парижском предместье»[27].

– Сейчас я тебе все объясню, ты, главное, не делай резких движений! На, попей водички!

Типичное для апашей словечко «зигуйе» — «зарезать, заколоть» — органично вошло в арго траншей.

Паша протянул мне бутылку с минералкой, и я жадно выпила ее почти до дна.

* * *

– Как я тут вообще оказалась? В нашей комнате? – проговорила я, возвращая Пашке бутылку.

Тем временем Амели наслаждалась славой: еще Манда ждал каторжного парохода в Гвиану, еще Лека скрывался от полиции в Бельгии, а 5 июня прославленный литературный жупнал «Фен де сьекле» начал публикацию ее мемуаров. За год в Париже сыграли целых шесть пьес о ней. За сорок франков в неделю — недавно ее ночь стоила пять франков — она выступала в кабаре «Александр» и «Буфф-дю-Нор», гастролировала в Бельгии. Оглушала публику потоками арго, задорно исполняла уличные песенки и провоцировала в зале драки между неугомонными бойцами Лека и Манда, привлекавшие новую публику. В балагане, где она бесстрашно входила в клетку со львами, ее ударил ножом один из адъютантов Манда, но Амели выжила.

– Я тебя сюда принес, когда все закончилось.

Возмущенная общественность тщетно засыпала префекта Лепина петициями. В марте 1902 года «группа модисток» умоляла «запретить пресловутой Золотой Каске появляться на сцене театра, заплатив за билет в который люди, утомленные после трудового дня, мечтают услышать актеров, а не женщину, связанную с отпетыми бандитами». Разъяренный Лепин изъял из Салона ее портрет кисти живописца Альбера Дюпре. Но портреты расходились на открытках; журналисты, интересничая, щеголяли арготизмами в своих — еще вчера бонтонных — репортажах и расписывали триста пятьдесят апашеских способов смертоубийства. Шансонье распевали о «Девчонке в золотой каске». Дамы копировали наряды, в которых Амели посещала суды над своими любовниками. Появились конкуренты, оспаривавшие у нее статус звезды подполья, например Медерик Шаню — «татуировщик апашей».

– Что закончилось? Мне все это не приснилось? Все так и было на самом деле?

– Ну, смотря что ты имеешь ввиду, – улыбнулся Паша.

На процессе Манда она бросила; «Апаши! Золотая Каска! Все это — журналистские выдумки! Мы называли себя не апашами, а корешами». 27 января 1917 года Амели вышла замуж за Андре Александра Нардена, лакировщика — на пятнадцать лет младше ее. По словам Нардена, она была для него, «как мать». Золотая Каска умерла от туберкулеза 16 апреля 1933 года.

– Паш, хватит тянуть кота за хвост! Последнее, что я помню, это Никита с ножом у Томкиного горла и Катька, которая пытается связать тебе руки. Умоляю, скажи, что это бред моей больного воображения и ничего подобного не было!

В 1952 году Нарден подал на Беккера в суд за «вмешательство в личную жизнь покойной жены», но проиграл. Мэтр Морис Гарсон (14) доказал суду: «Похождения покойной являются общественным достоянием».

Сад в Двадцатом округе Парижа назван в честь Золотой каски.

– Извини, но твое воображение не такое больное, как ты думаешь. Послушай, если ты уже пришла в себя, то, может, пойдем вниз, там Томка с Иваном, я думаю, что он лучше тебе все объяснит.



– Каким Иваном? – тупо переспросила я, тяжело вставая с кровати.

P. S. В «Золотой Каске» Жака Беккера (1952) Амели — Симона Синьоре, Манда — Серж Реджани, Лека — Клод Дофен. Их историю Беккер переписал с точностью до наоборот: честного слесаря Манда гильотинируют за убийство подлого сутенера Лека. Но расцвет фильмов об апашах пришелся на 1910-е годы: «Невезучие апаши» Алис Ги (1903), «Апаши» Жоржа Мельеса и «Танец апашей» 462 Гастона Веля (1904), «Парижские апаши» Фердинанда Зекка (1905), «Забастовка апашей» Ромео Бозотти (1908), «Танец апашей» Фрэнка Дэнвера Йетса (1909), «Детектив Анри и парижские апаши» Тео Франкеля (1911), «Танец апашей» (1912) Андре Валдуара, «Апаши» Жерара Буржуа (1913), «Парижские апаши» Роберта Эллиса (1915). Голливуд продолжал эксплуатировать модную тему, даже когда самих апашей не осталось в природе: «Апаш-танцор» (1923) Чарлза Силинга, «Апаши» (1928) Филиппа Розена. В 1927 году в Германии Николай Малахов снял «Парижских апашей». Забавный эпизод с участием апашей есть в фильме Этторе Скола «Бал» (1983). Апашам посвящен документальный фильм Никола Леви-Беффа «Плохие парни прекрасной эпохи» (2009).

– Стрельцовым, конечно. Он как раз пару часов назад вернулся, к Томкиному пробуждению.

– Вернулся? Откуда он вернулся? А где все остальные? Никита? Катька? Лешка? Маринка?

Глава 50

– Маринка, кажется, в ванную пошла. Четверть часа назад только прочухалась. Лешка в больнице, с ним, слава богу, все будет в порядке, но состояние пока тяжелое. А Катька с Никитой в полиции, их вчера вечером арестовали, Иван только под утро к нам смог приехать, всю ночь их допрашивал…

Пер-Лашез

– Лешка в больнице? Катьку с Никитой допрашивали? Паша, господи, что происходит?

Аве, мафия! (1943)

– Все, пойдем вниз, и мы с Иваном все тебе объясним. Только не волнуйся, все уже хорошо.

В мире нет другого кладбища, так пропитанного культурной памятью, как Пер-Лашез. Последний приют Гийома Аполлинера, Оноре де Бальзака, Жана Луи Давида, Эжена Делакруа, Айседоры Дункан, Теодора Жерико, Марии Каллас, Камиля Коро, Лафонтена, Марселя Марсо, Амедео Модильяни, Мольера, Ива Монтана, Джима Моррисона, Альфреда де Мюссе, Надара, Эдит Пиаф, Роже Планшона, Эжена Потье, Марселя Пруста, Джоаккино Россини, Жоржа Сера, Симоны Синьоре, Гертруды Стайн, Тальма, Оскара Уайльда, Фредерика Шопена, Поля Элюара. Куплетисты и маршалы, президенты и танцовщицы, расстрелянные коммунары и карибские тираны, любовница Наполеона, вдова Антуана де Сент-Экзюпери и дочь Карла Маркса, генсеки компартии и оккультист Папюс, сталинский секретарь-невозвра-щенец Бажанов и герои этой книги: Анри Кюриэль (9), Филипп Додэ (23), Ставиский (24), Пьер Гольдман (20), Виктор Нуар (35).



На диванчике в гостиной сидела Томка со Стрельцовым. Они целовались. Я застыла, как вкопанная, не то, чтобы это меня сильно удивило, меня уже, кажется, вообще не могло ничего поразить, но все-таки зрелище было сильно непривычным.

Но никто из них не удостоился таких почестей, как Поль Бонавентура Карбоне в декабре 1943 года. Старожилы уверяли, что его похороны, которым предшествовала месса в церкви Сент-Мари-де-Батиньоль, затмили даже прощание с театральной дивой Сарой Бернар. Три тысячи скорбящих. Триста семьдесят венков из орхидей, хор безутешных плакальщиц, пусть и смахивавших на марсельских шлюх. Едва оправившийся от последствий автомобильной аварии Тино Росси — корсиканец, как и Карбоне — пел над могилой «Аве Мария» и «Девушку из Аяччо». Ночь накануне он провел в бдениях над гробом в апартаментах на бульваре Перейр вместе с неудержимо рыдающей шансонье Мистингетт.

– Извините, не хотели вам мешать, – вежливо сказал Павел, кашлянув. – Просто Яна проснулась…

Томка отпрянула от Стрельцова и смущенно посмотрела на меня. Стрельцов же невозмутимо поздоровался.

В октябре 1944 года актриса Арлетти, арестованная за связь с немецким офицером, услышит знакомый голос, выводящий «Аве Мария», в тюрьме Френ. Росси, не успевшему разгримироваться, когда его арестовали на выходе из монмартского кабаре, припомнили те самые похороны.

– Доброе утро! Хорошо, Яна Владимировна, что вы уже пришли в себя! Мы уже стали тревожиться.

Но к искусству Карбоне отношения не имел.

Не был он и политиком, хотя за гробом шли немецкий посол Абец, группенфюрер СС Карл Оберг, генералы, министры, Поль Марион — шеф пропаганды и информации режима Виши, экс-коминтерновец, ставший нацистом, мечтавший, «как скульптор, как творец, вылепить нового француза».

– Что тут произошло? – спросила я. – Только, пожалуйста, объясните мне все безо всяких идиотских предисловий. У меня сейчас крыша поедет от новостей. Прежде всего, где Катька с Никитой? И почему Лешка в больнице?

Хотя покойный не был и военным, умер он, как солдат. 16 декабря поезд с немецкими отпускниками, на котором он ехал, под Лионом пустили под откос партизаны. Карбоне оторвало ноги: «Мне конец, займитесь теми, кого можно спасти». Он умер, не докурив сигарету, с меланхоличным «С’э ла ви» на устах. Тело бросили в братскую могилу. Назавтра корсиканцы, поигрывая револьверами, втолковали местным властям, какое кощунство те совершили, заставили эксгумировать Карбоне и увезли в Париж его тело.

* * *

– Ну, Алексею мы тут все должны спасибо сказать. Если бы не он, все могло бы кончиться совершенно иначе, и вряд ли мы все тут сейчас бы сидели, – сообщил Стрельцов.

Опознать изувеченный труп было несложно. Жермэна «Мануш» Жермэн, легендарная гетера 1930-х, вспоминала, как ошеломила ее ночь с Карбоне. На его теле не было сантиметра, свободного от пестрых наколок: змеи, цветы, женщины, ошейник из красных точек — «цепь гильотины». На волосатой груди — эмблема Корсики, голова мавра. Витиеватые надписи: «Да здравствует Наполеон», «Фарт», «Честь и Родина», «Аустерлиц» и «Дерьмо!» — легендарный ответ генерала наполеоновской гвардии на предложение англичан сдаться в битве при Ватерлоо.

Хотя Карбоне и взбрело в голову задать Мануш хорошенькую порку, та ночь стала для них «началом прекрасной дружбы». У них родился сын. Карбоне собирался — на комиссионные, полученные от Менделя Школьникова (39), — подарить Мануш отель «Елизэ-Палас», но не успел: сел не на тот поезд.

– Погодите, разве Лешка – не убийца? Все-таки Катька? Но ведь Воблу-то он стукнул… Черт, я совсем запуталась.

Он стеснялся наколок — памяти о службе во время Первой мировой в каторжных «африканских батальонах». Драчун Карбоне родился в 1894 году на Корсике, в Проприано: в школу не ходил, с десяти лет работал, чтобы прокормить вдовую мать и братьев. Торговал газетами, был матросом. На войне заслужил несколько медалей, спас под Верденом командира. С тех пор государству он больше не служил.

– Не спешите, сейчас я все объясню, – Стрельцов взял со стола чашку и сделал небольшой глоток. – Черт, кофе уже остыл, – он виновато посмотрел на Томку.

После войны уехал с женой в Египет, где промышлял сутенерством и встретил названого брата и компаньона, марсельского итальянца Франсуа Поля («Большого Поля») Спирито. По легенде, египетские конкуренты закопали как-то раз Карбоне в песок, намазав ему голову медом, на радость муравьям. Выручил случайно проходивший мимо по пустыне Спирито. Они могли порой стрелять друг в друга, что-то не поделив, но потом всегда искренне раскаивались. Легендарная парочка. Достаточно сказать, что впервые Делон и Бельмондо встретятся на съемочной площадке, чтобы сыграть именно Карбоне и Спирито, названных Франсуа Капелла и Рошем Сиффреди, в «Борсалино» (1970) Жака Дерэ.

– Сейчас я сварю еще, – тут же подорвалась она. – Ян, тебе тоже кофе? Паша?

Друзья не придерживались узкой специализации. Раскинули по миру сеть борделей, самый гигантский из которых открыли в 1929 году на вилле в Каире. Еще десяток прикупили в Париже — пять минут там стоили пять франков, — не говоря уж о Марселе. Их жены трудились на аргентинской панели: французская колония в Буэнос-Айресе почти целиком состояла из шлюх и «котов». В конце 1930-х секс-рынком пришлось поделиться — во избежание войны\' — с набравшими силу братьями Герини.

– Да, спасибо, если не сложно, – ответил Павел.

Друзей интересовали рэкет, шулерство, фальшивые деньги, «подкрученные» игровые автоматы. В своем баре «Амикаль» Спирито как третейский судья разрешал конфликты между «коллегами». Их коньком были и договорные боксерские матчи, один из которых завершился массовыми беспорядками. 10 июля 1932 года Франсис «Кид Франсис» Буоногюра, кузен Спирито и чемпион Франции в весе петуха, встречался на ринге с американским чемпионом мира Элом Брауном. После пятнадцати раундов оба соперника еще держались на ногах, но по очкам выигрывал янки. Французский рефери, испугавшись за свою жизнь, отказался объявить очевидный результат. На это самонадеянно решился его американский коллега. Наглеца избили не отходя от ринга и заставили съесть листок с его вердиктом. Под аккомпанемент выстрелов в воздух чужестранцы еле убежали от настроившейся на линчевание толпы. Кид был объявлен победителем, и даже отмена на следующий же день Французской федерацией бокса этого бандитского решения не омрачила марсельцам атмосферу праздника.

– Хватит тут разводить китайские церемонии! – не выдержала я. – Что происходит? Кто же убийца? Как вы тут вообще оказались? Почему я вчера вырубилась, не от пары рюмок коньяка же! Паш, ты что-то говорил про снотворное, я не очень поняла. И что с Лешкой?

– Не торопитесь. Это длинная история, – Стрельцов проводил Томку, которая отправилась варить нам кофе, долгим взглядом, чуть больше, чем позволяли приличия задержавшись глазами на ее фигуре, потом повернулся к мне. – Я чуть было не завалил все дело. Поломал голову на славу, впрочем, вы сами виноваты, устроили тут цирк-шапито.

Но криминальными звездами Карбоне и Спирито сделал героин. Это они заложили основу глобальной сети транспортировки героина в США, известной по фильму «Французский связной» (правильнее переводить его название как «Французская сеть»).

– Кто устроил цирк-шапито?

– В первую очередь вы, Яна Владимировна. Одна ваша ловушка на убийцу чего стоит! Плюс еще эта ужасная сестра Малярова из Германии, как вспомню, так прямо в дрожь бросает! Да и вообще, вы тут всем скопом делали все возможное, чтобы как можно сильнее усложнить мою работу. Разбредались по всему дому, никак не могли составить друг другу внятное алиби. А Марина ваша и вовсе отличилась.

– Кстати, она-то где?

Первый опыт импорта-экспорта наркотиков Карбоне и Спирито приобрели в китайских морях и Южной Америке. Но зачем ходить за три моря, если родной Марсель так удачно геополитически расположен. Через Италию друзья сначала переправляли морфин в содружестве с легендарным греческим торговцем наркотиками Астрасом. Первым делом друзья помогли греку избавиться от конкурента-соотечественника Элиаса Элиопулоса. Как-то так удачно сложилось, что в мае 1931 года его выслали из Франции. А затем при решающем объяснении на стамбульском вокзале Карбоне без лишних слов проломил ему голову рукояткой револьвера. Звезда Элиаса окончательно закатилась, когда в 1932 году он сел в тюрьму. Его связи, а затем и связи Астраса перешли к Карбоне и Спирито.

– В ванную пошла. Ее-то как раз ничем не проймешь. Стоило бы, конечно, и ее привлечь. Но Екатерина взяла на себя эпизод с тем отвратительным напитком, как вы его называли, шмурдяк? Да и Тамара меня просила не трогать вашу Мариночку. Посмотрим, может быть, в этом есть смысл…

На руку им оказались даже санкции, введенные против Муссолини за нападение на Эфиопию в 1935 году, во исполнение которых в 1938 году таможня задержала сто десять ящиков с тридцатью четырьмя тоннами пармезана. Как велел закон, конфискат в срочном порядке (пармезан не может долго храниться) продали на торгах. Все покупатели были людьми Карбоне. В каждом ящике было спрятано по пятьсот граммов морфина. Кстати, единственный раз Карбоне приговорили к пятидесяти франкам штрафа именно за контрабанду сыра.

– Мне тетю Аню жалко, – сказала Томка, появляясь в комнате с подносом, на котором стояло четыре чашки с кофе. – Если обе дочери попадут в тюрьму, это ее убьет. К тому же, Маринка – просто дурочка маленькая.

Из Турции и Вьетнама — через Александрию — шел отменный опиум. Упаковки, сброшенные за борт многочисленных суденышек флотилии Карбоне и Спирито, вылавливали в условленном месте в виду Марселя. К 1934 году Марсель стал мировой столицей опиума. Вскоре предприятие приобрело вертикально интегрированный характер: зачем возить в США опиум, если можно изготавливать героин самим. Первая лаборатория появилась на юге Франции, потом — еще и еще: крупнейшая — под Парижем. Товар получался на славу. Еще бы: кадры для лабораторий готовил выловленный марсельцами в притонах Пигаль гениальный химик Шарль Фортен, создатель оригинальной методики рафинирования, в результате которой получался чистейший в мире героин.

– Значит, Катька, – я взяла чашку кофе у Томки. – Господи, Катька – отравительница. С ума сойти. Но, с другой стороны, она же семью свою защищала. Лешку того же…

Полная безнаказанность объяснялась просто: без друзей была как без рук мэрия Марселя, которой в 1929–1935 годах фактически руководил вице-мэр, теневой хозяин города Симон Сабиани. Корсиканец Сабиани — фигура по-своему замечательная. На Первой мировой войне пали три из четырех его братьев, а сам он был осыпан наградами за мужество, граничащее с безумием. Прозванный Львом Аргонского Леса (там шли особенно жестокие бои) и Корсиканским Баярдом, он летом 1915 года шесть раз за шесть часов поднимал свой полк в контратаки, в последней из которых лишился глаза. Побывав членом и социалистической, и коммунистической партий, он основал собственную Социал-коммунистическую партию, несмотря на название, почти фашистского толка.

– Никого она не защищала, – жестко отрезала Томка. – Все вообще было не так, как она нам рассказала. Точнее, не совсем так. А Лешка… Господи, Ян, они его чуть не убили, он чудом спасся. До сих пор в себя не могу прийти…

По просьбе Сабиани в 1929 году бригады Карбоне и Спирито зачистили от «красных» старый порт; 12 февраля 1934-го обстреляли пятидесятитысячный антифашистский митинг, ранив сорок человек, в августе — без церемоний расстреляли бастующих докеров, а в 1936-м — переправляли оружие франкистам. После того как их подручный Луи Раджио (в будущем — герой Сопротивления) попался за рулем грузовика с двенадцатью тысячами контрабандных автоматов, компаньоны изменили схему доставки оружия в Испанию: теперь оно переправлялось морским путем через Антверпен. Одновременно их боевики находили и взрывали в марсельском порту тайники с оружием, также контрабандным, только предназначавшимся для испанских республиканцев.

– Ничего не понимаю, – пробормотала я в замешательстве.

– Если вы, Яна Владимировна, перестанете меня перебивать, я вам все расскажу, – любезно сказал Стрельцов. – Томочка, передай сахар, пожалуйста.

В ответ на возмущение левых Сабиани заклеил город афишами — «Карбоне и Спирито — мои друзья и останутся ими. Я не позволю даже волоску упасть с их голов». В своих публичных выступлениях герой войны достигал невиданных патетических высот: «Мне редко доводилось в жизни встречать людей с таким благородным сердцем, как Карбоне». Для Жанно, брата Карбоне, он учредил должность инспектора муниципальных стадионов. Полиция даже не попыталась побеспокоить господина инспектора, когда в 1936 году он прострелил ногу помощнику одного из политических соперников Сабиани. Франсуа, другого брата Карбоне, вице-мэр выцарапывал в июле 1930 года, давя на судей, из-под ареста, куда тот угодил за убийство сутенера.

– Давайте уже на «ты» перейдем. А то развели тут светский салон, – я подвинула к Стрельцову сахарницу.

Однажды приятелям все-таки пришлось отсидеть два месяца: весной 1934 года инспектор Бонни (37) обвинил их в том, что они сбросили под поезд судебного чиновника Пренса, расследовавшего связи афериста Ставиского. Паханы в наручниках усердно закрывали лица газетами от фотографов. Через два месяца их с извинениями освободили, объяснив, что убийцы, да, действительно корсиканцы, но совсем-совсем другие. Сабиани приготовил друзьям королевскую встречу. Две тысячи человек ждали их на перроне вокзала. Едва ли не половина населения Марселя выстроилась вдоль улиц, по которым проезжал кортеж Карбоне и Спирито, приветствуя его бурными, продолжительными аплодисментами.

– На «ты» так на «ты», – легко согласился Иван Федорович. – Так вот, Яна. Вся эта история началась вовсе не в Питере, как пыталась убедить вас Леонова.

Справедливости ради отметим, что использование наемных бандитов не было ноу-хау правых. В то время как «гориллы» Карбоне и Спирито обслуживали Сабиани, братья Герини создали штурмовые отряды для социалистов, а клан Ренуччи — для радикальной партии.

– То есть, дело не в шантаже по поводу несчастного случая с Лешкиным другом? И не в Андрее? Может быть, и Лешка – совсем не гей?

– Ну, не настолько… Леонов – гомосексуалист, тут никто не соврал. Но это у нас ненаказуемо, так что вряд ли мы можем Алексея в этом обвинить.

Вторая мировая вывела бизнес друзей на новый уровень. Никакое гестапо не могло контролировать акваторию Марселя, проходной двор шпионов, беглецов, диверсантов. Никакой вермахт — перекрыть ходы и выходы из Старого города, найти старые, проверенные укрытия контрабандистов и налетчиков, используемые англо-американской агентурой и Сопротивлением. Никакой абвер — вычислить чужака, растворившегося в рабочих кварталах. Это было под силу только мафии. Немцы — еще до оккупации Марселя в ноябре 1942 года — пришли на поклон к Карбоне и Спирито: уже в июле гестапо получило полный список участников антинацистских протестов. На яхте Карбоне «Розлин» перебывали все нацистские шишки, все звезды коллаборационизма, навещавшие Марсель.

– Но тогда почему убили Андрея? Разве он не шантажировал Лешку по поводу Володьки?

Отньше Карбоне и Спирито делили свое время между Марселем и Парижем, где на улице Вильжюст, 48 (ныне — улица Поля Валери), летом 1942 года они открыли свое «представительство», одно из многочисленных французских гестапо (37). Специализировались марсельцы на заказных похищениях и убийствах. За «простую» жертву они довольствовались десятью тысячами франков, за похищение политической «шишки» брали уже тридцать тысяч. Когда же шла речь о ликвидации ну очень заметной персоны, вроде лидера «кагуляров» Делонкля (36), гонорар киллеров мог достигать и трехсот тысяч.

– Владимир Пащенко действительно покончил с собой, в этом нет никаких сомнений. И они действительно с Алексеем состояли в интимной связи.

В столице Карбоне предпочитал вести деловые переговоры в борделях. Его видели с экс-премьером Альбером Сарро, актером Рэмю, Жозефиной Бейкер. Как любой «крестный отец», он тянулся к прекрасному, устраивал для звезд кабаре и кино в своем марсельском ресторане «Ле Бовю» королевские вечеринки. Звезды отвечали взаимностью и впоследствии рыдали на его похоронах.

– Но Андрей же их застал? Или нет? Тогда чем он шантажировал Лешку? Почему они запутались в долгах? Вон, Пашкиной фирме должны много, ведь так? Даже квартиру продают.

– Квартира действительно продана. Еще в конце декабря. Но вряд ли эти деньги дошли бы до Павла и его фирмы. Хотя теперь все может быть.

Карбоне не успел узнать, что поставил не на ту карту, в отличие от братьев Герини, получивших после войны в награду за помощь Сопротивлению полную безнаказанность и столь же добросовестно, как «борсалино», разгонявших коммунистические митинги. Спирито дожил до

1967 года, но ему пришлось бежать в США, отсидеть в тюрьме за торговлю наркотиками, а перед смертью опуститься до организации договорных соревнований по петанку — провансальской игре в шары. Сабиани в 1936 году перешел в фашистскую Народную французскую партию, был заочно приговорен к смерти за коллаборационизм и умер в Испании в 1956 году под именем Педро Мульта-до. Его двадцатилетний сын Франсуа вступил в Легион французских добровольцев против большевизма и погиб под Смоленском 2 июня 1942 года.

– Так почему Катька убила Андрея? – спросила я. – Если он не шантажировал Лешку, то кого? Саму Катьку? Погодите. Андрей узнал про то, что Катька спит с Никитой? И что? Из-за этого Катька его убила? Ну, спала она с ним, и что. С каких пор у нас адюльтер такое страшное преступление? Ну, узнал бы Лешка, что жена ему неверна. Ну, даже если последовал бы развод. Не убивать же за это? Не понимаю!

P. S. Транзит опиума через Марсель стал сюжетом фильма Мориса Турнера «Жюстен из Марселя» уже в 1935 году. Песню в фильме, что примечательно, исполнил Тино Росси. Дерэ снял продолжение «Борсалино» (1970) — «Борсалино и компания» (1974), а Тьерри Агила — документальную короткометражку «Карбоне и Спирито» (2007). Мануш играла в фильме Жоржа Клера «Бомж» (1970) и вспоминала былое в «Поем под оккупацией» (1976) Андре Алими.

– Дело не совсем в адюльтере. Что вот ты, Яна, знаешь про Никиту Ерошина?

ПОСЛЕСЛОВИЕ

– Боюсь, что ничего и меня снова ожидает сюрприз… – задумалась. – Знаю, что здесь была дача его мамы, что он, кажется, инженер-энергетик, долгое время жил на Крайнем Севере…

Если, работая над книгой, я открыл у себя «комплекс Шерлока Холмса», то, завершив ее, ощущаю себя доктором Ватсоном. Помните, как он дразнил читателей перечислением хранящихся у него в архиве дел великого сыщика, до рассказа о которых у него когда-нибудь, дай бог, дойдут руки. Вот один лишь пример: начало рассказа «Пенсне в золотой оправе».

– Ну, в общем, да. То, что он долгое время пребывал в очень отдаленных местах, это так и есть. Сидел ваш Никита. И не один раз.

– Что? Сидел? За что? Вы это знали и молчали?

«Записки о нашей деятельности за 1894 год составляют три увесистых тома. Должен признаться, что мне трудно выбрать из этой огромной массы материала случаи, которые были бы наиболее интересны сами по себе и в то же время наиболее ярко отражали своеобразный талант моего друга. В нерешительности листаю я страницы своих записок. Вот ужасный, вызывающий дрожь отвращения случай про красную пиявку, а вот страшная смерть банкира Кросби. К этому году относится и трагедия в Эдлтоне, и необычная находка в старинном кургане. Знаменитое дело о наследстве Смит-Мортимера тоже произошло в это время, и тогда же был выслежен и задержан Юрэ, убийца на Бульварах, за что Холмс получил благодарственное письмо от французского президента и орден Почетного легиона»[28].

– Да, я это знал. Ерошин нам сразу же об этом сообщил, в первый же день. В любом случае, мы бы это и без него выяснили, так что выхода у него не было. Сказал, что Катя знает, а остальным просил не говорить.