Фрэнсис Спаффорд
Страна Изобилия
Francis Spufford
Red Plenty
Перевод с английского Анны Асламян
М.: Астрель: CORPUS, 2012. — 512 с.
ISBN 978-5-271-42086-3
Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко
Издание осуществлено при техническом содействии издательства ACT
Главный редактор Варвара Горностаева
Художник Андрей Бондаренко
Ведущий редактор Вера Пророкова
Научный редактор Александр Нотченков
Ответственный за выпуск Мария Косова
Технический редактор Татьяна Тимошина
Корректор Любовь Петрова
Верстка Елена Илюшина
Фрэнсис Спаффорд не без иронии называет свою книгу “Страна Изобилия” сказкой. Сказкой про то, что вот-вот должно было стать былью. Это история про Советский Союз, каким он был в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов, при Хрущеве. В ту пору советский народ, взяв на вооружение плановую экономику, шагал к изобилию и процветанию и через пару десятков лет должен был, как обещали руководители государства, прийти к коммунизму. Американская выставка в Сокольниках, создание академгородка в Новосибирске, поездка Хрущева в США, расстрел демонстрации в Новочеркасске — все эти события описаны с удивительной точностью, но это не сухое описание, а живой рассказ, в котором действуют и реальные, и вымышленные персонажи — партийные деятели и энтузиасты-комсомольцы, ведущие ученые и простые рабочие.
Действующие лица — в порядке появления
— ПРОПИСНЫМИ БУКВАМИ обозначена та часть полного имени, которая наиболее часто используется в книге
– * обозначает реальное лицо
— I.2, IV.1 и т. д: римской цифрой обозначена часть, арабской — глава, в которой участвует данное лицо
В ленинградском трамвае
* ЛЕОНИД ВИТАЛЬЕВИЧ Канторович, гений (I.1, II.1, III.1, VI.2, VI.3)
Визит в Соединенные Штаты
* Никита Сергеевич ХРУЩЕВ, Первый секретарь ЦК КПСС, Председатель Совета министров СССР (I.2, III.2, V.1, VI.3)
* НИНА ПЕТРОВНА Хрущева, его жена (I.2, VI.3)
* Андрей ГРОМЫКО, министр иностранных дел СССР (I.2)
* Олег ТРОЯНОВСКИЙ, личный переводчик Хрущева (I.2)
* Дуайт Д. ЭЙЗЕНХАУЭР, президент Соединенных Штатов (I.2)
* Генри Кэбот ЛОДЖ, посол США в ООН (I.2)
* Аверелл ГАРРИМАН, миллионер, посредник между Востоком и Западом (I.2)
На Американской выставке в парке “Сокольники”
ГАЛИНА, студентка МГУ, комсомолка (I.3, V.3)
ВОЛОДЯ, ее жених, тоже студент МГУ, комсомолец (I.3,III.2)
ХРИСТОЛЮБОВ, мелкий аппаратчик (I.3)
Федор, комсомолец, работает на заводе электроприборов (I.3, V.2)
РОДЖЕР ТЕЙЛОР, афроамериканец, гид на выставке (I.3)
Прогулка в деревню
ЭМИЛЬ Арсланович Шайдуллин, молодой экономист с хорошими cвязями (I.4, II.1, III.1, V.2, VI.2)
МАГДА, его невеста (I.4)
Ее ОТЕЦ (I.4)
Ее МАТЬ (I.4)
Ее ДЕД (I.4)
САША, ее брат (I.4)
ПЛЕТКИН, председатель колхоза (I.4)
На конференции в Академии наук
* Василий Сергеевич НЕМЧИНОВ, академик АН СССР, экономист — сторонник реформ, государственный деятель (II.1)
* БОЯРСКИЙ, представитель старой школы политэкономии (ил)
В подвале Института точной механики
* Сергей Александрович ЛЕБЕДЕВ, создатель первой советской ЭВМ (II.2, VI.1)
В Москве в день съезда партии
* Саша (Александр) ГАЛИЧ, автор комедий, киносценариев и идеологически выдержанных текстов песен (II.3, VI.2)
МОРИН, редактор газеты, сторонник хрущевской оттепели (II.3)
МАРФА ТИМОФЕЕВНА, цензор в газете (II.3)
ГРИГОРИЙ, швейцар ресторана Союза писателей (II.3)
В Академгородке в 1963 году
ЗОЯ Вайнштейн, биолог (им, VI.2)
ВАЛЕНТИН, аспирант-математик (III.1, VI.2)
КОСТЯ, аспирант-экономист (III.1, VI.2)
ДЕВУШКА С ЛЕНТОЙ В ВОЛОСАХ, будущая подруга Валентина (III.1)
* Андрей Петрович ЕРШОВ, программист (III.1)
МО, язвительный интеллигент (III.1, VI.2)
СОБЧАК, озлобленный интеллигент (III.1)
В Новочеркасске
БАСОВ, местный партийный секретарь (III.2)
* КУРОЧКИН, директор Новочеркасского электровозостроительного завода им. С. М. Буденного (III.2)
* Анастас МИКОЯН, член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС, давно занимающий этот пост (III.2)
* Фрол КОЗЛОВ, член Президиума, которого прочат в наследники Хрущева (III.2)
МУЖЧИНА С МОНАШЕСКИМ ЛИЦОМ, опытный сотрудник органов безопасности (III.2)
В Госплане
Максим Максимович МОХОВ, замначальника отдела химической и резиновой промышленности Госплана (IV.1)
В поезде, идущем из Соловца
АРХИПОВ, КОСОЙ и МИТРЕНКО, руководители вискозной фабрики “Солхимволокно” (IV.2)
ПОНОМАРЕВ, инженер, бывший политзаключенный (IV.2)
В Свердловске
ЧЕКУШКИН, “толкач”, снабженец (IV.3)
СЕНЬОРА ЛОПЕС, испанка — учительница танцев (IV.3)
РЫШАРД, младший сотрудник отдела управления производством химического оборудования “Уралмаша” (IV.3)
СТЕПОВОЙ, неопытный начальник (IV.3)
ЛЕЙТЕНАНТ, милиционер (IV.3)
ВАСИЛИЙ, водитель грузовика, болельщик “Спартака”(IV.3)
Туутикки Толонен
В жилищном комплексе для высшего партийного и государственного руководства в Москве
Бука. Нежданные гости
Папе
ШОФЕР Хрущева (V.1)
* МЕЛЬНИКОВ, комендант первого подразделения службы безопасности Хрущева после его выхода на пенсию (V.1)
ПОВАРИХА Хрущева (V.1)
* СЫН Хрущева, Сергей Хрущев, конструктор, создатель ракетной техники (V.1)
Copyright text © Tuutikki Tolonen, 2020
Copyright illustrations © Pasi Pitkänen, 2020
Copyright work © authors and Tammi Publishers, 2020
На правительственной даче
Original edition published by Tammi Publishers 2020
Russian edition published by agreement with Tuutikki Tolonen, Pasi Pitkänen and Elina Ahlback Literary Agency, Helsinki, Finland
© ООО «РОСМЭН», 2020
* Алексей Николаевич КОСЫГИН, председатель Госплана (V.2)
* * *
Глава первая
В квартире Галины и в родильной палате
Ночные шорохи
Майкки проснулась в темноте, почти ночью. Может, из-за хлопнувшей форточки? Ее забыли закрыть вечером, и в детской пахло осенью — сыростью и прохладой. «Как в палатке», — подумала Майкки и гусеничкой завернулась в мягкое одеяло.
МАТЬ ФЕДОРА, женщина за сорок, вызывающая раздражение своей стройностью (V.3)
Но спать уже не хотелось. Майкки лежала с закрытыми глазами и прислушивалась. На другом конце комнаты посапывал Каапо. Сверху, со второго этажа двухэтажной кровати, доносилось ровное дыхание Хиллы. И вдруг что-то отчетливо зашелестело совсем рядом.
ИВАНОВ, ее любовник (V.3)
Зашелестело?
Усталая женщина-ВРАЧ (V.3)
Майкки открыла глаза. Теперь она была уверена, что именно этот звук ее и разбудил. Посторонний звук, неуместный в детской. И сначала он слышался потише, а теперь будто приблизился. Неужели снова вред-эльфы?
ИННА ОЛЕГОВНА, акушерка (V.3)
Майкки села и включила ночник. Комната озарилась теплым, ласковым светом. Все в этом свете казалось знакомым и безопасным. Вредэльфов видно не было. Впрочем, надо еще заглянуть под кровать. Майкки бросилась к письменному столу Каапо, достала из верхнего ящика фонарик и плюхнулась перед кроватью на живот.
В кремлевском коридоре
Фонарик осветил залежи пыли, старую газету, носок, расческу и комок бумажных носовых платков. Но никаких вредэльфов там не было. Майкки с облегчением выключила фонарик и встала.
Шелест послышался снова. Прямо из-под ног. Майкки посмотрела вниз и испуганно ахнула. На ее собственном голубом носке покачивалось что-то темное.
ФРАНЦУЖЕНКА, секретарша (VI.1)
Человек, который подобно Майкки вдоволь находился за букой и Привратницей по подземным туннелям, знает, что повстречаться можно с кем угодно. Светящиеся и невидимые в темноте, кусачие, щипучие, крылатые, пернатые, водные… Каких только существ не бывает! Некоторые добрые, некоторые злые, а есть и такие, которым все равно. Темное существо на носке Майкки больше не шевелилось. Она наклонила голову и присмотрелась.
— А, да это же просто сухой листок!
В Академгородке в 1968 году
Майкки отцепила его и забросила под кровать.
И заметила на полу еще один. Даже несколько. Вообще-то по полу тянулась целая цепочка сухих листьев. Она появлялась из-под кровати, шла вдоль стены, огибала корзину с мягкими игрушками и уходила… Секундочку, куда же? Майкки подошла поближе, и действительно — цепочка петляла за корзиной и ящиком с лего, будто кто-то нарочно украсил пол детской сухими листьями.
— Что же это? — прошептала Майкки.
МАКС, десятилетний сын Зои (VI.2)
С верхнего этажа кровати послышался шорох.
ТЕМА (Артемий), вахтер в Институте цитологии и генетики (VI.2)
— Уже утро? — сонно спросила Хилла.
ДИРЕКТОР Института цитологии и генетики (VI.2)
— Еще нет, — откликнулась Майкки.
— Тогда выключи свет. — Хилла перевернулась на другой бок.
Примечание о действующих лицах
— Сейчас. — Майкки не сводила глаз с цепочки листьев, которая внезапно обрывалась под окном. Майкки посмотрела во все стороны — дальше цепочка не шла. А вот на подоконнике что-то шевелилось…
— Ого!
По подоконнику вышагивали строем четыре крупных черных муравья. Они держали курс на открытую форточку, за которой их ждала прохладная осенняя ночь.
В приведенном выше списке действующие лица делятся на реальных и вымышленных, однако два персонажа, будучи выдуманными, связаны с реальными личностями: они занимают похожие места в истории, у них те же профессии, события их жизни в некоторой степени заимствованы из биографий их прототипов. И все же это персонажи вымышленные, им отведены приблизительно те же места, которые занимали люди реальные: Зоя Вайнштейн замещает Раису Берг, реального биолога, специалиста по дрозофиле, а Эмиль Шайдуллин грубо отпихивает в сторону выдающегося экономиста Абела Аганбегяна. Важно понимать, что Зоя и Эмиль, какими они изображены здесь, — порождения моей фантазии. Создавая эти характеры, я не опирался ни на интервью, ни на какие-либо исследования, они не отражают какие-либо мои суждения относительно личностей реальных ученых, на месте которых они оказались. Никакие характеристики, качества, действия, мысли, намерения, высказывания и мнения этих персонажей не следует принимать за указание на характеристики, качества, действия, мысли, намерения, высказывания и мнения реальных личностей.
Хилла недовольно кашлянула.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
— Ну что ты вопишь? Выключи уже свет! И почему так холодно?
Эта книга — не роман. Для романа в ней слишком много разъяснений. Но и исторической она не является, поскольку разъяснения изложены в форме рассказа; только рассказ этот — прежде всего рассказ об одной идее, и лишь в прорехи, образовавшиеся в судьбе этой идеи, проглядывают рассказы об участниках описываемых событий. Идея и есть герой книги. Именно идея отправляется туда, в мир, полный опасностей и иллюзий, чудовищ и перевоплощений; одни из тех, кто встречается на ее пути, ей помогают, другие препятствуют. Стало быть, лучше всего назвать мое сочинение сказкой — пусть даже это или что-то подобное происходило на самом деле. И не просто сказкой, а вполне определенной — русской сказкой, место которой в одном ряду с историями про Бабу Ягу и хрустальную гору, которые собрал в XIX веке исследователь русского фольклора Афанасьев, когда разъезжал по бескрайним российским просторам.
— Хилла, слезай посмотри, — выпалила Майкки. — Тут что-то странное!
С кровати свесилась лохматая Хиллина голова.
Если европейские сказки с самого начала перемещают нас в другое время — “Давным-давно”, говорится в них, то есть когда-то тогда, а не сейчас, — то в русских сказках сдвигается место действия. “В некотором царстве, в некотором государстве…” — так они начинаются. То есть где-то там, а не здесь. И все-таки в этих “где-то ” всегда узнается родина. Вдали всегда будет обнесенный деревянной стеной городок с куполами-луковками. Править там непременно будет царь, Иван или Владимир. Земля всегда черная. Небеса всегда широкие. Это Россия, всегда Россия, милая, ужасная, огромная страна на краю Европы, величиной со всю Европу вместе взятую. Россия и одновременно — не она. Это Россия сказочная, не настоящая Россия, которая никогда не совпадает точно со страной, имеющей то же имя, существующей при дневном свете. Она так же близка к ней, как желание к реальности, и при этом так же далека. Ведь в сказках содержалось то, чего недоставало настоящей стране во времена, когда крестьяне рассказывали их, а Афанасьев записывал.
— И на что смотреть? — спросила Хилла, сонно моргая.
— Почтовые муравьи! — Майкки едва сдерживалась, чтобы не закричать. — Те самые, которые привели тебя к букам!
На полях настоящей России зрели скудные урожаи гречихи и ржи. В России сказочной были скатерти-самобранки, на которых не прекращались пиры. Дороги настоящей России были грязными и ухабистыми. В России сказочной над землей лихо носились ковры-самолеты, дули ветры буйные, скакали, не касаясь травы, удалые кони. Настоящая Россия не давала своему народу никакой возможности социального продвижения. Россия сказочная посылала своих добрых молодцев искать Жар- птицу или завоевывать сердце Царевны-Лебеди. В сказках недостатки реальности развеивались, будто сон. В них давались обещания из тех, что хватало на один вечер у камелька, — обещания, которые, как понимали рассказчик и слушатели, могли сбыться лишь в некоем российском где-то далеко. Они могли сбыться лишь в том образе родины, где горбатые мостки, перекинутые через ручей за околицей, превращались в “мосты калиновые, переводины, дубовые, устланы мосты сукнами багровыми, а убиты всё гвоздями полуженными Лишь в стране мечтаний, стране снов. Лишь в тридевятом царстве.
— А почему ты решила, что они почтовые? — недоверчиво уточнила Хилла. — Все муравьи на вид одинаковые.
— Посмотри, сколько писем они принесли!
Майкки включила фонарь и аккуратно провела лучом от начала до конца цепочки. Хилла задумчиво примолкла, а потом потерла лоб:
В XX веке русские перестали рассказывать сказки. Тогда же им сообщили, что сказки становятся былью. Название сказочного ковра-самолета к тому времени успело превратиться в обычное русское слово, обозначающее аэроплан. А тут голоса, звучавшие из радиоприемника, с экрана кинотеатра и из телевизора, стали обещать, что скоро последует и волшебная скатерть-самобранка. “В наши дни, — сказал толпе, собравшейся во Дворце спорта Центрального стадиона имени В. И. Ленина 28 сентября 19/9 года, Никита Хрущев, — люди своими руками осуществляют то, о чем веками мечтало человечество, выражая эти мечты в виде сказок, казавшихся несбыточной фантазией”. Он имел в виду прежде всего сказочные мечты об изобилии. Человечество, испокон веков жившее скудно, вот-вот должно было прийти к изобилию. Всем предстояло вскарабкаться по кочешку на самое небо, пролезть в дыру и очутиться в краю, где вращаются чудесные жерновцы. “Жерновцы повернутся — пирог да шаньга, наверх каши горшок”. Близилось время, когда пироги да шаньги, перестав быть воображаемым утешением пустому брюху, и в самом деле должны были посыпаться с неба.
— Придется разбудить Каапо.
И Хрущев, разумеется, был прав. Именно это произошло в XX веке с сотнями миллионов людей. Сегодня в одном-единственном обычном супермаркете в самом деле больше самых разнообразных продуктов, чем в любом из голодных снов, что прежде грезились людям в России и во всем мире. Однако Хрущев полагал, что сказочное изобилие грядет в Советской России, и грядет благодаря чему-то такому, что есть в Советском Союзе и чего не хватает голодным капиталистическим краям, — плановой экономике. Поскольку вся система производства и распределения в СССР принадлежит государству, поскольку вся Россия (выражаясь словами Ленина) — “одна контора и одна фабрика”, эту систему, в отличие от капиталистической, можно направить на быстрейшее, широчайшее удовлетворение человеческих потребностей. Следовательно, она легко обгонит по объемам производства малоэффективную и хаотичную рыночную экономику. Планирование станет чудо-мельницей СССР, его собственными жерновцами и скатертью-самобранкой.
Глава вторая
Внезапные новости
Эту русскую сказку начали рассказывать в голодное десятилетие перед Второй мировой войной и официально рассказывали до тех пор, пока не распался коммунистический лагерь. Под конец в нее почти никто не верил. На практике начиная с конца бо-х советский режим стремился лишь к тому, чтобы обеспечить обитателей громадных, халтурно построенных многоквартирных домов, выросших в каждом городе страны, минимумом товаров потребления и тем самым хоть как-то успокоить. Но когда-то давным-давно рассказы о красном изобилии велись всерьез — попытка победить капитализм на его собственных условиях, сделать советский народ богатейшим в мире предпринималась на деле. Короткое время казалось даже — причем не только Никите Хрущеву, — будто сказка может сделаться былью. В нее было вложено многое — и умное, и глупое: надежды целого поколения, умственные способности целого поколения и виноватое желание тиранов дождаться счастливого конца. Книга — о том времени. Она — о разумнейшем варианте этой идеи, о тончайшей из попыток Советов вытащить самобранку из страны грез и сделать ее настоящей. Она — о приключениях, встретившихся идее красного изобилия на широкой дороге, по которой та воодушевленно шагала.
— Дети, ау! Где вы есть? Идите сюда, на кухню! — весело крикнула мама. — У меня важные новости.
— И какао, — подхватил папа.
И все же это не историческая книга. Это не роман. Книга сама по себе сказка; и как всякая сказка, она полна несбыточных надежд, она безответственна, ей нельзя доверять. Примечания в конце поясняют, где ее сюжет опирается на выдумку, а где приводимые разъяснения полагаются на ложь. Читая, помните, что эта история происходит не в реальном Союзе Советских Социалистических Республик, а лишь в некотором государстве по соседству — таком же близком к нему, как желание к реальности, и при этом таком же далеком.
— И даже взбитые сливки, — добавила мама.
Никто не отозвался. Папа покосился на маму:
В некотором царстве, в некотором государстве, а именно, в той самой стране, где мы живем…
— Ну и где же они?
— Я сейчас их приведу.
1. Вундеркинд. 1938 год
Мама вышла в прихожую и постучала в дверь ванной:
— Майкки, вылезай, у нас всесемейный сбор по важному вопросу.
Трамвай уже подходил, с железным скрежетом, со снопами искр, летевших в зимнюю тьму. Леонид Витальевич, оказавшись в толпе, машинально приложил свою долю усилий, и его вместе со всем коллективом подняло на подножку, внесло в клубок человеческих тел за дверцами гармошкой. “А ну, граждане, давайте, потеснитесь”, — сказала низенькая женщина рядом с ним, словно у них был выбор, двигаться или нет: все находившиеся внутри ленинградского трамвая были скованы по рукам и ногам, но силились добраться от входной задней двери до переднего выхода к моменту, когда подойдет их остановка. Толпа все-таки явила чудо: где-то в дальнем конце кучка пассажиров выплеснулась на дорогу, и по вагону прошла волна — сработала трамвайная перистальтика, приводимая в движение плечами и локтями, образовалось пространство, достаточное для того, чтобы в вагон втиснулась новая порция пассажиров, и двери закрылись. Мигнули желтые лампочки над головой, и трамвай, покачиваясь, с нарастающим гулом двинулся дальше. Леонид Витальевич оказался зажат между металлическим поручнем с одной стороны и низенькой женщиной — с другой. Она стояла вплотную к высокому парню с большим подбородком и светлыми волосами дыбом. За ним стоял служащий с застывшим, словно у селедки на льду, глазом, а также трое молодых солдат, уже начавших, судя по их дыханию, вечерний загул. Но запах водки сливался с кислым запахом пота от стоявших чуть впереди рабочих, которые явно жили в фабричном бараке без ванной, и с резким ароматом розовой воды, исходившим от низенькой женщины, в единый, жаркий дух людской толпы — подобно тому, как видные Леониду Витальевичу уголки и кусочки рукавов и воротников сливались в калейдоскоп из штопаных обносков, потертой кожи и не по размеру больших гимнастерок.
— Всесемейный сбор? — крикнула Майкки из-за двери. — Это как?
— А вот приходи на кухню и узнаешь.
Потом мама направилась к детской, постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.
— Есть тут кто-нибудь?
На нем был, как он сам его называл, “профессорский наряд”, старый костюм, который сварганили мать с сестрой, когда он, двадцатилетний, начал преподавать в университете, и который должен был придать ему вид, достойный профессора Л. В. Канторовича. Он тогда стоял у доски в аудитории с мелом в руке и уже набрал было в грудь воздуха, готовый накинуться на основы теории множеств, и тут раздался голос с первого ряда: “Ты бы перестал дурака валять. Тут шутить не любят. Придет профессор, неприятностей не оберешься”. Ему пришлось научиться быть строгим — чтобы с его присутствием считались. Даже теперь, когда появилось множество на удивление юных ученых, офицеров и директоров заводов — те, что постарше, завели привычку исчезать по ночам, после них оставались лишь молчание да прорехи в каждой организации, которые затыкали озабоченными двадцатилетними, готовыми работать сутками, чтобы обучиться новому делу, — даже теперь, когда он выглядел, как все вокруг — осунувшийся, усталый, с посеревшим лицом, — он все равно порой сталкивался с трудностями; вводили в заблуждение его крупный кадык, большие глаза и торчащие уши. Такие сложности возникают у тех, кого принято называть вундеркиндами. Всегда приходится говорить или делать что-то такое, что способно убедить людей: на самом деле ты не такой, каким кажешься. Он не помнил, чтобы когда-либо было по-другому, хотя предполагал, что, пока не научился говорить, а потом, почти тут же, считать, решать уравнения, играть в шахматы, — тогда, в те туманные времена он был всего лишь обычным ребенком, сыном доктора Канторовича и его супруги. Но в семь лет, когда он из братова учебника по радиологии вывел, что возраст камня можно определить по количеству нераспавшегося углерода, Николай, студент-медик, сначала снисходительно улыбался и далеко не сразу начал обсуждать эту идею всерьез, так, как тому хотелось. “Да ты это, наверное, прочел где-то. Наверняка прочел. Или тебе кто-то рассказывал…” В четырнадцать ему пришлось убедить остальных студентов Физико-математического института, что он не просто надоедливый малец, забредший сюда по ошибке; что ему в самом деле место среди них, хоть он и на голову ниже их всех и, когда идет с ними по коридору, вынужден, ведя с ними беседу, подпрыгивать, чтобы быть с ними вровень. В восемнадцать, докладывая о своих результатах на Всесоюзном математическом конгрессе, он измерял успех тем, как быстро непрерывно дымящие гении с желтыми, прокуренными пальцами переставали быть с ним добренькими. Когда они бросили его снисходительно подбадривать, когда сделали первое саркастическое замечание, когда начали усмехаться и пытаться громить его доказательства теорем, — тогда он понял, что они видят перед собой уже не мальчишку, а математика.
Хилла свесилась со второго этажа кровати и вынула из одного уха наушник:
— А что случилось?
— А что ты там делаешь? — спросила в ответ мама. — Опять смотришь футбол?
Хилла кивнула.
Леонид Витальевич машинально покрепче схватился за бумажник в кармане брюк — опасался карманников. Банды работали в трамваях, и невозможно было определить, кто из этих вежливых, агрессивных, пьяных людей на самом деле вор, чье непроницаемое лицо — лишь видимость, а рука уже лезет вниз, извлекает прибавочную стоимость. Ниже уровня груди ему ничего не было видно, поэтому не мешало соблюдать осторожность; не видны ему были и собственные ноги, хотя он их определенно чувствовал — теперь, когда в трамвайной духоте оттаяла корка, затянувшая неприятную дыру, что появилась сегодня на подошве его ботинка. Он засунул туда комок газеты, и он начинал размокать. Ботинки прохудились уже третий раз за зиму. Придется ему в это воскресенье снова пойти к сапожнику-пенсионеру Денисову, отнести ему еще один подарок, послушать очередную порцию противоречивых рассказов старика о его похождениях с женщинами. Конечно, лучше было бы просто достать новую пару ботинок, а может, сапог. Кого бы попросить? Кто может знать кого-нибудь, кто кого-нибудь знает? Придется об этом подумать. Он стал глядеть на улицу через ломтик окна, видневшийся между голов, и мимо заскользили кусочки города: милицейская машина, остановившаяся на углу, великолепные фасады, исполосованные подтеками от прохудившихся водосточных труб, мерцающие красные огоньки: “пятилетку — в четыре ГОДА, ПЯТИЛЕТКУ — В ЧЕТЫРЕ года”, слово “лучше” В нижнем уголке плаката, полная надпись на котором, тут же сообразил он, гласила: “Жить стало лучше, жить стало веселее!”. Эти плакаты были развешаны повсюду. Лозунг рекламировал “Советское шампанское”. Или существование “Советского шампанского” рекламировало лозунг; он не мог поручиться, что именно. Теперь он уже смотрел, но ничего не видел. Он словно нырнул головой в свой портфель, крепко зажатый в руке. Посередине левой страницы в его тетради уравнение, нацарапанное синими чернилами, обрывалось, и теперь его мысли понеслись дальше, он увидел возможный следующий ход, увидел, как развивается логическая нить. Сегодня кое-что произошло.
— Оставь-ка его ненадолго и приходи на кухню. Мы с папой хотим сказать вам кое-что важное. Кстати, ты не знаешь, где Каапо?
Время от времени ему приходилось консультировать. Так уж повелось: если ты сотрудник Ленинградского института инженеров промышленного строительства, надо иногда отрабатывать свой хлеб. Да он, по сути, и не возражал. Приятно было найти применение тому, что выстраивалось в идеальном порядке у него в голове. Не просто приятно — он испытывал едва ли не облегчение; ведь всякий раз, когда оказывалось, что строгие математические построения играют в мире свою роль, что от них тянется тайная нить, позволяющая управлять чем-то шумным, пестрым, на первый взгляд произвольным, и это хоть на толику укрепляло веру в то, во что Леонид Витальевич хотел верить, не мог не верить в минуты счастья: что все это — круговерть явлений, разбросанных во времени, путаница взаимосвязанных систем, то утонченно-сложных, то огромных и простых, трамвай, полный незнакомцев и копоти, город Петра, построенный на человеческих костях, — все это в конце концов имеет смысл, все хитроумно создано на основе разумного правила или набора правил, проявляющихся сразу на множестве уровней, несмотря на то что основную часть этого процесса пока не удается описать с помощью математических формул.
Хилла пожала плечами:
— У Рунара в доме престарелых, где же еще? Кстати, вам с папой это норм, что у Каапо лучший друг живет в доме престарелых?
Мама махнула рукой, как будто отгоняла комара.
Нет, он не возражал. К тому же это был вопрос долга. Если ему удавалось решать задачи, с которыми люди приходили в институт, мир становился немного лучше. Тьма рассеивалась над миром, и математика была для него единственным способом этому поспособствовать. Это был его вклад. То, что можно было получить лично от него по его способностям. Ему выпало счастье жить в единственной стране на планете, где люди взяли власть, чтобы управлять событиями, руководствуясь разумом, а не оставлять все на волю случая — будь что будет, — не позволять силам старого мира предрассудков и алчности вертеть человеком. Здесь, и нигде больше, главенствовал разум. Он мог родиться в Германии, и тогда эта сегодняшняя поездка в трамвае была бы пропитана страхом. На его профессорском костюме красовалась бы шестиконечная звезда, и в лицах людей читались бы темные замыслы — потому лишь, что его дед носил пейсы, верил в чуть иную сказку о мире, столь же недостоверную. Там бы его ненавидели без какой-либо на то причины. Или он мог родиться в Америке, а тогда кто знает, нашлись бы у него вообще хоть две копейки на трамвай? Стал бы двадцатишестилетний еврей профессором там, у них? Он мог бы нищенствовать, мог бы играть на скрипке на улице, его мысли никого не интересовали бы, поскольку из них невозможно делать деньги. Жестокость, расточительство, вымыслы, которым позволено швырять туда-сюда на самом деле существующих мужчин и женщин; только здесь людям удалось избежать этой черной бессмыслицы и сделаться по своей воле строителями настоящей жизни, а не ее игрушками. Верно, разум — инструмент сложный. Используешь его, пытаясь увидеть чуть больше, а ухватываешь в лучшем случае лишь проблески истины — но и эти проблески стоят усилий. Да, новый, сознательно избранный мир по- прежнему грубоват, его недостатки вполне очевидны, но это изменится. Это было только начало — день, когда пришло царство разума.
— Глупости! Друзей не выбирают. И Рунар ему не просто друг, а учитель. Они вместе занимаются наукой. У Каапо такое хобби.
— Ага, — ухмыльнулась Хилла, — классно звучит: «Мое хобби — ходить в дом престарелых!»
— Нет, хобби у Каапо — наука, — поправила мама.
— Ну конечно, буконаука. Исследование бук на земле и под землей.
Так вот. Сегодня к нему поступил запрос от Ленинградского фанерного треста. “Большая просьба к товарищу профессору и т. д. и т. п., будем благодарны за любые идеи и т. д. и т. п., с сердечным приветом и т. д. и т. п.” Задача касалась организации работы. Фанерный трест производит столько-то различных видов фанеры с использованием стольких-то различных станков, и требуется определить, как с максимальной выгодой распределять ограниченное количество сырья между различными станками. Леонид Витальевич никогда не бывал на фанерной фабрике, но мог ее себе представить. Она наверняка походила на все остальные предприятия, которые уже несколько лет появлялись как грибы после дождя по всему городу, коптили воздух, загрязняли воду в реке химическими отходами. Все средства, не потраченные на пошив одежды и предоставление повседневных удобств, пошли на эти фабрики — вот что получили взамен усталые люди в трамвае. Наверняка фанерная фабрика — сырой кирпичный сарай, где в это время года внутри так холодно, что у рабочих пар изо рта идет. Оборудование, скорее всего, как обычно, разномастное. Старые дореволюционные прессы и штамп-машины работают бок о бок с изделиями отечественного производства, выпущенными советской станкостроительной промышленностью, иногда попадется что-нибудь сверкающее, импортное — производительность высокая, зато обслуживать трудно. Под обнаженными балками крыши эти станки шипят, грохочут, лязгают, визжат, как плохо сыгранный оркестр. Руководству нужно было помочь этот оркестр настроить. Честно говоря, он не вполне понимал, что делают эти станки. О том, как на самом деле производят фанеру, он имел лишь смутное представление. Знал только, что там каким-то образом задействованы клей и опилки. Да это было и неважно: для его целей достаточно было воспринимать эти станки как абстрактные понятия — каждый, по сути, уравнение в твердо определенной форме. Прочитав письмо, он тут же понял, что люди из фанерного треста, в математике не разбиравшиеся, прислали ему классический пример системы уравнений, решить которую невозможно. Неслучайно на фабриках по всему миру, капиталистических или социалистических, удобной формулы для подобных ситуаций не существует. Это не просто недосмотр, проблема, до которой у людей пока не дошли руки. Можно было покончить с запросом от фанерного треста по-быстрому — написать вежливую записку с объяснением, что руководство требует от него математический эквивалент ковра-самолета или золотой рыбки.
— А что в этом плохого? Ты же сама видела бук прошлым летом. Это не какие-то вымышленные существа. Почему бы их не поизучать?
Хлопнула входная дверь.
Но он такую записку писать не стал. Вместо этого он — поначалу небрежно, но затем с растущим воодушевлением, почувствовав, что в голове забрезжил неумолимый свет творения, необъяснимый, не допускающий в те краткие минуты, когда он льется, ни сопротивления, ни сомнений, — начал думать. Думал он о том, как, отвечая на вопросы, на которые нет ответа, можно отличить лучшие ответы от худших. Ему представился метод, способный на то, что не под силу сыскной работе традиционной алгебры в ситуациях вроде описанной фанерным трестом, — такой, который позволит добыть откуда- то полезные сведения. Суть метода была в том, чтобы измерять производительность станка для фанеры одного вида в единицах, позволяющих рассчитывать его производительность для фанеры всех остальных видов. Но и тут он не воспринимал фанеру как нечто конкретное, шероховатое. Все это растворилось, осталась лишь чистая схема заданной ситуации — всех ситуаций, в которых требуется отдать предпочтение одному действию перед другим. Время шло. Свет творения, мигнув, погас. За окном его кабинета, кажется, наступил вечер. Исчез серый размытый свет зимнего дня. Родные будут волноваться, начнут думать, а вдруг исчез и он сам. Пора было идти домой. Но он схватил ручку и принялся записывать, подробно, как можно терпеливее, то, что пришло ему в голову, поначалу как одно целое, не разбитое на этапы, все еще сплавленное в единую сложную концепцию, где все составляющие были гранями и вершинами одного многогранника, на который ему разрешено было взирать, пока не погас свет — этот поразительный, лишенный мягкости свет. Торопливо записывая основные положения, он с удивлением замечал, что, стоит их сформулировать, как они оказываются столь грубыми на вид, незавершенными, а значит, впереди еще масса работы.
— Вот и Каапо, — обрадовалась мама. — Теперь все в сборе. Скорее на кухню!
Хилла вздохнула, закрыла YouTube и слезла с кровати. Под ногой зашелестело, и Хилла посмотрела на пол, хотя и так знала, что там. Очередной сухой листок! А ведь раньше они появлялись только по ночам.
И теперь, в трамвае, он следовал за ходом своей мысли, пытался осознать уже просматривающиеся закономерности — их, подозревал он, может обнаружиться целая вселенная. Ясно, что мир до сих пор вполне неплохо обходился без его идеи. В эпоху, что закончилась сегодня в два часа пополудни, люди, распределяющие работу на фабриках, способны были делать это с достаточной степенью эффективности, пользуясь эмпирическими методами и подкрепленной знаниями интуицией, иначе современный мир не был бы таким индустриализированным: в нем не было бы трамваев и неоновых вывесок, не было бы самолетов и автожиров, бороздящих небо, не было бы небоскребов на Манхэттене и обещаний большего в Москве. Однако достаточная степень эффективности очень далека от максимальной степени эффективности. Если он прав — а он был уверен, что в основных деталях прав, — то всякий, кто применит новый метод к любой производственной ситуации, схожей с той, что сложилась на фанерной фабрике, сможет рассчитывать на заметное увеличение количества продукции, получаемой из данного количества сырья. Или можно сказать наоборот: получится заметная экономия сырья, необходимого для производства данного количества продукции.
Причем всегда в одном и том же месте — на полу возле кровати Майкки. Когда один-два, а порой и целая куча — муравьи старались вовсю. Иногда на листьях были странные точки и линии, похожие на буквы, но написанного, конечно, было не разобрать. Хилла вообще подозревала, что это пятнышки грязи и плесень, но попробуй докажи это Каапо с Майкки. Майкки считала, что это письма от бук, а Каапо — что Рунар скоро придумает, как эти письма прочитать. Хилла положила очередное письмо Майкки на кровать и направилась в кухню.
Остальные уже сидели за столом — Каапо все еще в куртке, Майкки — в большом полотенце, с волос капает вода.
Хилла пристроилась рядом с братом:
О какой цифре речь, он пока не знал, но предположим, что это 3 %. На первый взгляд немного, всего лишь незначительный выигрыш, скромная добавка, возможность вытянуть на копейку больше из производственного процесса во времена, когда во всех газетах горняки на фотографиях вгрызаются в здоровенные слои породы, сплошь состоящей из металла, когда заводы повышают выпуск продукции на 50 %, 75 %, 150 %. Зато эта цифра стабильна. Можно год за годом безотказно получать дополнительные 3 %. А главное, это ничего не стоит. Нужно лишь немного по-другому организовать те работы, которые люди уже выполняют. Это 3 % дополнительного порядка, вырванные из тисков энтропии. Перед лицом латанной-перелатанной вселенной, вечно разрушающей саму себя, вечно готовой рухнуть, это — созидание, это выигранные 3 % процента того, что нужно человечеству, ясные, полученные без затрат, попросту в качестве награды за размышления. Более того, думал он, этот метод можно применять не только на отдельных фабриках и заводах, чтобы получать на 3 % больше фанеры, или на 3 % больше орудийных стволов, или на 3 % больше гардеробов. Если возможно максимизировать, минимизировать, оптимизировать набор станков фанерного треста, то почему нельзя, поднявшись на следующий уровень, оптимизировать набор фабрик, приняв каждую из них за уравнение? Можно настроить одну фабрику, потом — группу фабрик, пока они не загудят, пока они не запоют. А это значит…
— Ну вот, мы тут. Что у вас за срочное дело?
— Ты что это делаешь? — закричала низенькая женщина. — Ты глаза-то разуй, не видишь, что ли, что делаешь, а?
Мама с папой заговорщицки переглянулись.
Когда вагон в очередной раз перетрясло, крупный мужчина воспользовался возможностью, высвободил руку и закурил. Папироса свисала у него изо рта, но тут вагон дернулся, и весь табак вылетел и приземлился, дымясь, на ее плечо.
— Выпьем сначала какао, — предложил папа, пододвигая детям чашки с высокими шапками взбитых сливок.
— Сливок многовато, — заметила Хилла.
А она была так зажата со всех сторон, что и руки поднять не могла.
Каапо приподнял брови. Происходило что-то необычное.
— Извини, сестренка, — сказал обладатель большого подбородка, пытаясь стряхнуть пепел с ее плеча на пол.
— Дети, дело вот в чем, — торжественно начала мама. — Мы нашли для нашей семьи прекрасный новый дом. Отдельный дом, с собственным двором, и рядом растут три чудесные яблоньки. У вас у каждого будет своя комната. И сауна, сауна прямо в доме!
Мама замолчала, светясь от счастья. У Майкки приоткрылся рот.
— На кой мне твое извини, ты, болван косорукий! А ну, убери с меня эту гадость. Ой, да ты на мое пальто посмотри, ты ж мне его насквозь прожег…
— Что, и у меня будет своя комната? — уточнила Хилла.
— Будет! — заверила мама.
… а это значит, думал он, что метод наверняка можно применить ко всей советской экономике в целом. Он понимал, что подобное невозможно при капитализме, где у всех заводов разные владельцы, одержимые конкуренцией друг с другом, на которую они попусту тратят средства. Там некому рассуждать систематически. Капиталисты не захотят обмениваться сведениями о своих производственных процессах; какая им от этого выгода? Потому-то капитализм слеп, потому-то он движется на ощупь, спотыкаясь во тьме. Он похож на организм, лишенный мозга. Но здесь — здесь возможно планировать, рассматривая всю систему как единое целое. Экономика — чистый лист бумаги, на котором пишет здравый смысл. Так почему же ее не оптимизировать? Все, что ему потребуется, — это убедить соответствующие органы власти прислушаться к его словам.
— И кухня там большая, — продолжал папа. — А еще просторный чердак, и небольшой подвал, и теплый гараж.
— У нас же нет машины. — Каапо недоуменно наморщил лоб. — Зачем нам гараж?
Папа усмехнулся:
Предположим, что во всей советской экономике можно добиться ежегодного прироста на 3 % — общий прирост рассчитать нетрудно. Это быстро сложится в огромную сумму. Через каких-нибудь десять лет страна будет в полтора раза богаче по сравнению с тем, что было бы без этого прироста. Золотой век, обещание которого слышалось в слаженном гуле каждой производственной линии, но которому еще предстояло освободить мир от нужды, наступит быстрее, чем можно было надеяться, — золотой век, обещанный партией, однако не сразу, а лишь когда будет завершена вся тяжелая работа по строительству, если не считать его символических форм, вроде “Советского шампанского”. Если смотреть из будущего, когда любые товары, какие только можно себе вообразить, потекут из индустриального рога изобилия в головокружительном количестве, то нынешний момент времени в самом деле будет выглядеть скудным, убогим, тесным, задыхающимся от теней, и оправданием ему будет лишь то, что он вызвал к жизни. Если смотреть оттуда, где царит изобилие, сегодняшний день будет трудно представить. Он будет казаться не вполне реальным, абсурдным временем, когда люди без каких-либо явных причин обходились без вещей, которые человечеству вполне под силу произвести, и жизнь не цвела так, как это заведомо возможно. Сегодняшний день будет походить всего лишь на бледный, неубедительный вариант настоящего мира, еще не рожденного. И он способен приблизить этот час, думал он, чувствуя, как голова идет кругом. Он окинул взглядом вагон и увидел, как ко всему и ко всем, кто тут находится, прикасаются грядущие преобразования, как проходящая по всему рябь создает новые, более благородные формы, как коробка, громыхающая в сторону Крестовского острова, становится обтекаемым бесшумным эллипсом, наполненным золотым сиянием, как одежды женщин оборачиваются расшитыми шелками, военная форма превращается в серебристо-серые изделия портняжного искусства, а лица — лица по всему вагону расслабляются, с них сходят вызванные заботами морщины и всяческие отметины, оставленные зубами нужды. Он может этому помочь. Он может помочь сделать так, чтобы это произошло, по три дополнительных процента за раз, пускай ему уже стало ясно, что для создания необходимых динамических моделей потребуется колоссальная работа. Не исключено, что на эту работу уйдет вся жизнь. Но он способен ее сделать. Он способен настроить весь советский оркестр, если ему дадут возможность.
— Ну вообще-то мы собирались купить и машину тоже. От нового дома довольно далеко до работы и автобусы ходят не так часто, как в городе.
Левый ботинок у него протекал. Непременно надо раздобыть где-нибудь новую обувь.
Каапо с Хиллой переглянулись.
— То есть это не в городе?
2. Предсовмин. 1959 год
— Совсем рядом, — с улыбкой закивала мама. — Всего тридцать километров, но домики как в деревне. Мне говорили, там даже есть коровы! И школа, судя по фото, очень милая. У них своя футбольная команда, Хилла, имей в виду. Я позвоню им, как только все устроится…
— Вы шутите, что ли? — оборвала маму Хилла.
— Нет, что ты, — удивился папа.
Какая долгая дорога… Трудно было спать под раздирающий рев турбопропеллеров, да еще в голове роились тревожные, беспокойные мысли, но под конец он задремал, и шум каким-то образом проник вслед за ним в далекие края забвения, все пульсировал, колотился в ушах, пока он торопился из комнаты в комнату, блуждая по недостроенному дворцу, возведенному (как он с удовольствием заметил) по крупнопанельному методу, который он рекомендовал в своем выступлении, посвященном архитектуре; а когда он проснулся, они летели высоко над Атлантикой, и в иллюминатор лился такой яркий утренний свет, что глазам было больно. Он поморгал, ослабил пояс брюк. Сиденье из искусственной кожи сделалось липким. Зашевелились, оживая, и сопровождающие, принялись вытягиваться по стойке “смирно”, заметив, что его глаза открыты. Но ему ничего не требовалось. Все приготовления были закончены. Сидевшая рядом с ним Нина Петровна не двигалась, однако он знал: стоит ему обернуться к ней, и она встретит его взгляд, серьезная, готовая выслушать все, что бы ни пришло ему в голову. Она была такой всю их совместную жизнь, каждую ночь, каждое утро, в любой семейной ситуации — понимала важность его работы. Он наклонился к окошку и прижался щекой к холодному стеклу, посмотреть, что внизу. На широком сером море колыхались, то исчезая, то появляясь, несколько белых шапок. Среди них подпрыгивала маленькая черная точка, на расстоянии, впереди по курсу, виднелась другая; траулеры, подумал он, растянувшиеся по морю, — так решила служба безопасности, когда он сказал им, что флот привлекать не нужно.
— Это же потрясающая удача, — продолжала мама.
— Мама, нет! — воскликнула Хилла.
— Долго еще? — спросил он.