Преодолев три ступеньки, я поднялся на небольшую террасу и подошел к задней двери. Сквозь оконное стекло мне было видно кухню с клетчатым линолеумным полом, а за ней – нечто вроде столовой с длинным столом. Дверь была заперта, и я постучал в стекло. Собрался было разбить его кулаком в перчатке, но тут заметил ряд старых цветочных горшков, стоящих на террасе. Присев на карточки, приподнял их один за другим. Под горшком с розмарином нашелся единственный серебристый ключ. Я осторожно ухватил его затянутыми в перчатку пальцами. Ключ подошел, и, открыв заднюю дверь, я оказался внутри. Крикнул: «Эй!» в пустоту дома, подождал ответа. Прошел через кухню с довольно скудной меблировкой в столовую, двигаясь медленно, чтобы глаза привыкли к царящей внутри полутьме. Все занавески были задернуты. Из столовой виднелся длинный диван, стоящий в передней комнате. Прюитт сидел на самом его краю, плоско поставив ноги на пол и опустив руки вдоль бедер. Голова его была сильно запрокинута назад, покоясь на низкой спинке дивана. Он был мертв. Я понял это, просто посмотрев на него, – на то, как он был неподвижен, под каким неудобным углом запрокинулась его голова, открывая горло.

Шумно перекликаясь, возбужденно обсуждая подробности победы, остря напропалую и хохоча над собственными шутками, протопали мимо ребята из ночного наряда. Маврин отпустил одну роту, не ожидая, видимо, повторения. Валентин позавидовал: сейчас придут в казарму, завалятся спать. Глаза у него слипались. Но тут же себя одернул. Какой, к черту, «спать»! Выключат их и поставят в пыльный чулан. Манекены ходячие. Декорация!

Как ни шокировало меня подобное зрелище, гораздо больший шок я испытал от того, что из этой картины следовало: Прюитт – не Чарли. Существовала, конечно, микроскопическая вероятность того, что Прюитт на самом деле все-таки Чарли и чувство вины от того, что он натворил, вынудило его упиться до смерти. Но я знал, просто печенкой чуял, что это не так. Прюитта убил Чарли, который постоянно опережал меня на несколько шагов.

Валентин встал. Походил, пару раз отжался от ступеньки. В голове несколько прояснилось. Потом снова уселся, прислушался к бубнящим за дверью голосам. Слов было не разобрать, однако слышно: вот говорит старик, а вот сейчас — пленный.

«Кто мешает и тебе пойти спать? — спросил Валентин самого себя. — Кто сказал, что ты все время должен играть по правилам? И зачем тебе это — играть по правилам?»

Из комнаты сильно несло виски, и я увидел бутылку, валяющуюся на полу на тонком персидском ковре. Ее треугольное донышко тускло мерцало в слабом свете, проникавшем сквозь задернутые занавески; чуть ярче поблескивала тонкая проволочная сетка, охватывающая ее граненые бока. Марка показалась мне знакомой – это был скотч, – но я не сумел с ходу припомнить название. Ощущался также и еще какой-то запах, который наводил на мысли о больнице. Я продвинулся еще чуть вперед, остановившись в дверном проеме. И уже оттуда разглядел, что весь перед свитера Прюитта уделан засохшей блевотиной.

Он задавался похожими вопросами неоднократно, но всякий раз приходил к выводу, что лучше не мучаться, плыть себе спокойно по течению.

Понимая, что не собираюсь продвинуться еще хоть сколько-нибудь дальше в комнату с телом Прюитта, я огляделся по сторонам. Неудивительно, что тут было много стеллажей с книгами. В одном углу стоял большой телевизор с плоским экраном и что-то вроде старой стереосистемы. На стене над диваном висела забранная в рамку театральная афиша, явно рукописная – спектакля по «Зимней сказке» Шекспира; самодеятельный художник изобразил на ней медведя с короной на голове. Только сейчас я обратил внимание, что, за исключением бутылки на полу, никаких других признаков спиртного в доме не наблюдалось.

«Ладно, — мысленно говорил он невидимым наблюдателям (тем самым, что по теории должны были следить за ним, оценивая его поступки, анализируя реакции). — Ладно, поиграем в ваши игры. С вами хоть интересно».

Медленно ретировался в столовую, потом в кухню. Тут тоже поискал глазами спиртное, но ничего не нашел. Открыл холодильник. Внутри он оказался практически пуст. На верхней полке обнаружилась шестибаночная упаковка пива, хотя при более пристальном изучении оказалось, что безалкогольного. Я захлопнул дверцу холодильника, размышляя, стоит ли еще пошарить по дому или же глупо оставаться здесь хоть сколько-то еще. Я понял, что тут произошло, конечно же, хотя пока и не полностью уложил это в голове. Это был «Злой умысел». В этой книге женщину-наркоманку убивают передозировкой наркотиков, выдавая преступление за несчастный случай. Прюитт явно был алкоголиком, пытающимся избавиться от дурной привычки, но Чарли каким-то образом склонил его напиться опять, заставил принять смертельную дозу спиртного. Или, по крайней мере, так это выглядело.

Не мог он не отметить их мастерства — ни разу не поймал на перестановке декораций, все выглядело до предела натуралистично. Были, конечно, проколы: поторопились в первом же акте убрать жену и сестру — он сразу понял зачем: хорошо и давно знакомого человека невероятно трудно подделать. Но самый главный, самый большой прокол, выдававший наблюдателей с головой, состоял в том, что ситуации, в которой Валентин оказался, ни в коем случае быть не могло. Не могло всего этого быть. Мировоззрение Валентина ситуацию не принимало, отторгало со всей возможной силой. Он не хотел верить в то, что мир сошел с ума. Чтобы не сойти с ума самому.

Кухню вдруг наполнил какой-то громкий щебет – словно разом застрекотало множество сверчков, – и я вздрогнул; сердце заколотилось как бешеное. Это оказался мобильник Прюитта, воткнутый в зарядку возле тостера на кухонной стойке. Подойдя ближе, я глянул на экран. Того, кто ему звонил, звали Тамара Страховски. Наверное, та самая ассистентка пробует дозвониться еще раз. Скоро ли она позвонит в полицию с просьбой проверить, всё ли в порядке у ее руководителя? Я и понятия не имел, поэтому быстро принял решение совсем коротко осмотреть дом – буквально за пять минут.

— Валентин!

Надо идти. Старик зовет.

В кухне было две двери, и я направился к другой. Она выходила в задний коридор с небольшим туалетом и комнатой, которая служила Прюитту кабинетом. Здесь обнаружилась конторка с раскрытым на ней лэптопом и опять-таки книжные шкафы, большинство из которых были заполнены бесконечными экземплярами его собственной книги, все той же «Мелкой рыбки». Из посещений дома Брайана Мюррея я знал, что авторы получают сколько-то экземпляров своих собственных произведений, но явно не в таком количестве, как здесь. Одинаковые книжки с рассказами Прюитта целиком заполняли два шкафа и стояли стопками на полу. Похоже, их тут были сотни. Интересно, подумал я, уж не скупил ли он чуть ли не весь тираж собственной книги. Зачем? Чтобы раздуть продажи? Чтобы она попала в список бестселлеров? Из кабинета я быстро продвинулся по коридору в коридорчик поменьше, ведущий к лестнице. Поднявшись наверх, заглянул в спальню Прюитта, куда более захламленную, чем комнаты внизу, и столь же скудно обставленную. Кучка одежды на полу, незаправленная кровать, еще одна нарисованная от руки театральная афиша в рамке на стене – на сей раз «Двенадцатой ночи». Мне удалось получше ее разглядеть. Шекспировскую пьесу ставил Нью-эссекский самодеятельный театр, и режиссером значился Николас Прюитт. Я бросил взгляд на верхнюю полку комода, уставленную фотографиями в рамках, – в большинстве своем здесь были старые семейные снимки, хотя я узнал фото Джиллиан Нгуен, позирующую с Прюиттом перед чем-то вроде воссозданного театра «Глобус» в Лондоне[103].

Валентин швырнул окурок, встал и вошел в дом. Наташа снова возилась у самовара. Старик аккуратно сворачивал карту. Пленный сидел в прежней позе; на губах его застыла задумчивая улыбка.

Выбравшись из дома через заднюю дверь, я вернул ключ под горшок с розмарином. А потом опять забрался в свою машину и поехал домой в Бостон.

— Валентин, проводи его, — приказал Старик. — Пусть пока поживет в гостинице. В пятом номере.

Это был код, хорошо Валентину знакомый. Номер пятый несуществующей гостиницы означал для пленного овраг. Но тот, конечно, ни о чем подобном не догадывался.

Глава 22

Жора поднялся.

На «Дакбург» я не заходил с две тысячи десятого года, с тех самых пор, как устроил перекрестный обмен убийствами. Но подумал, что сейчас тоже стоит туда заглянуть, просто на случай, если получится связаться с Чарли. Насколько я понял, ссылка на сомнительный сайт еще оставалась в «Избранном» на моем рабочем компьютере. До вечера еще было далеко, и до «Старых чертей» я дошел из дома пешком. Стоило лишь моргнуть, и перед глазами вновь возникало безжизненное тело Ника Прюитта, недвижимо застывшее на диване – голова запрокинута назад, челюсть отвисла.

— Приятного аппетита, — сказал он Старику вежливо.

Толкнул дверь магазина. Эмили пробивала что-то на кассе, а Брендона я услышал еще до того, как увидел.

— Спасибо, спасибо, — скороговоркой ответил Старик, усаживаясь за стол.

– Вся шайка в сборе! – громогласно объявил он в своей обычной манере. Брендон присел на корточки слева от меня, перебирая книги на нижних полках, – видимо, искал какое-то издание для интернет-заказа.

Наташа поставила перед ним чашку и банку с вареньем.

– Я буквально на минутку, – сказал я. – Простите, что в последнее время так надолго оставляю вас одних.

— Пшел, — Валентин толкнул Жору к выходу.

— А помягче нельзя? — Жора все еще улыбался. — Я ведь и обидеться могу.

– Что с тобой вообще происходит? – поинтересовался Брендон, вставая с экземпляром «Шпиона, который вернулся с холода» Джона ле Карре[104].

Нет, не догадывается.

Валентин повел его через городок. Жора шел впереди, посвистывал, часто оглядывался:

– Честно говоря, – ответил я, – что-то неважно себя чувствую. – Это была первая ложь, которая пришла мне в голову. – Просто быстро устаю и вообще недомогается. Сам не пойму, в чем дело.

— Далеко еще?

– Так нечего ходить сюда и распространять заразу! – громыхнул Брендон. – Мы с Эми все прикроем, так ведь, Эми?

— Иди.

— А вы, смотрю, здесь неплохо устроились. Военный городок. Запасы, небось… Жратва, оружие, техника… И хозяин у вас ничего: толковый мужик, профессионал. Думаю, мне у вас понравится.

Эмили не ответила, но я заметил, что она подняла взгляд от прилавка. Покупатель, которого она обслуживала – почти что завсегдатай, имени которого я не сумел вспомнить, но который всегда покупал у нас нового Майкла Коннелли, – уже шаркал к выходу.

— Иди.

– Мне надо немного поработать в кабинете, а потом сразу же двину домой, обещаю, – заверил я, направляясь к двери подсобки, а Брендон тем временем уже в красках расписывал Эмили, как однажды у его матери простуда держалась целый год.

На дальней окраине был овраг. В новые времена кто-то там жил в этом овраге, кто-то из новых хищников. Из людей хищника никто не видел, но мертвецы, сброшенные в овраг ночью, к утру бесследно исчезали. Очень удобно. Своих, конечно, ни в коем случае, своих закапывали, в овраг — только чужих.

Ниро свернулся калачиком на моем кресле за письменным столом, но, когда я вошел, навострил уши и спрыгнул на пол. Я уселся и включил компьютер. На миг кольнуло беспокойство, не удалил ли я закладку со ссылкой на «Дакбург» – вообще-то разумно было бы так и поступить, честно говоря, – но стоило открыть браузер, и вот она. Залогинился, вошел в раздел под названием «Менялка» и быстро проглядел штук пятьдесят последних постов. Обычная фигня – предложения работы с оплатой либо сексуальными услугами, либо наркотой. Попадались и исключения, конечно же, – некто предлагал полную коллекцию туфель своей жены (как минимум восемь пар джимми чу)[105] в обмен на билет на полностью распроданный концерт Брюса Спрингстина. «Незнакомцы в поезде» не упоминались никаким боком. Это меня не удивило. Чарли не требовалось связываться со мной, поскольку он и так уже это сделал, в некотором роде. Он точно знал, кто я такой. И все же стоило попытать удачу и отправить ему сообщение, на случай если он все-таки просматривает этот сайт.

Валентин вел Жору и думал, какой же это будет по счету? По его личному счету. Седьмой или восьмой? Одиннадцатый или двенадцатый? Двадцатый или двадцать пятый? Собственно, он и не считал их никогда. А вы считаете количество пораженных в тире мишеней, занимаясь стрельбой сравнительно регулярно? К тому же сам процесс давно уже был отработан до автоматизма: допрос у старика, словесный код, определяющий приговор, веселый после спада нервного напряжения пленник, овраг, выстрелы в упор. А чем отличается один вечер в тире от другого?

Я создал новый фальшивый аккаунт, назвавшись на сей раз Фарли Уокером[106], и набил сообщение: Уважаемый фанат «Незнакомцев в поезде», хочу предложить еще один обмен. Я знаю, кто ты. Отправив, таращился на экран, наверное, минут пять, гадая, уж не придет ли сразу и ответ, но дудки. Выйдя из аккаунта на «Дакбурге», забил в поисковую строку «Нью-эссекский университет» – проверить, не выскочило ли уже что-нибудь в новостях. Без особого удивления обнаружил, что ничего. Даже если тело Ника Прюитта уже обнаружено, что вряд ли, то крайне сомнительно, чтобы новостные каналы сочли его заслуживающим внимания. Все должно выглядеть, как алкогольное отравление вдруг решившего «развязать» алкаша. Если только Чарли нигде не облажался, это просто идеальное убийство. Никто и не заподозрит, что Прюитта лишили жизни намеренно.

Валентин их никогда не жалел. Для него это было бы просто нелепо — жалеть бумажные декорации. Но взгляда приговоренных, последнего ищуще-умоляющего взгляда, он все-таки избегал. Чисто инстинктивно.

Я искренне терялся в догадках, как Чарли все это проделал. Самое лучшее, что пришло в голову, это что он явился к двери Ника с бутылкой виски в одной руке и пистолетом в другой и силой заставил его пить. Может, и подмешал чего в эту бутылку, кто его знает…

Жора заметил овраг, только чуть не сорвавшись с его края вниз. Он замер там, сразу все понял. В овраге сконцентрировалась, сгустилась особая тьма, черная, непроницаемая для зрения; прыгнуть туда Жора бы не решился: и он тоже знал, как опасны теперь подобные места.

Но что больше всего меня сейчас занимало, так это каким образом Чарли вообще вышел на Прюитта, для начала. Единственные люди, которые знали, что я им интересовался, – это Марти Кингшип и Джиллиан Нгуен. И если Чарли организовал смерть Чейни, то что-то должно было связывать его и с Прюиттом. Тут я вдруг вспомнил про его книгу, «Мелкую рыбку», – вспомнил, что вчера по забывчивости оставил ее в магазине. Эмили теперь сидела за своим собственным письменным столом, наверняка разбираясь с онлайн-заказами, так что я подошел к кассе. «Мелкая рыбка» лежала там же, где я ее и оставил. Я сознавал, насколько инкриминирующим был тот факт, что у меня имелся библиотечный экземпляр этой книги, так что решил, что по крайней мере надо постараться хотя бы сегодня не забыть ее тут.

Он обернулся:

– К тебе тут вчера вечером приходили, – вдруг послышался голос Брендона.

— Нет!

Я поднял взгляд.

– Кто?

Однако Валентин уже вскинул карабин, передернул привычно затвор.

– Жена Брайана Мюррея – Тэсс вроде? – зачем-то тебя искала.

– О, – только и сказал я. – Не говорила, зачем?

— Нет!!!

– Не. Сказала только, что решила заскочить, поскольку сто лет тут уже не была, и, насколько я понял, была малость разочарована, узнав, что тебя тут нет. Она ведь вроде нечасто бывает в Бостоне? Тем более когда тут такой дубак, точно?

Валентин выстрелил.

Пуля попала пленному в живот. Он полетел вниз, мгновенно сгинул во тьме. Вслед с тихим похоронным шорохом посыпались мелкие камушки.

– Брайан сломал руку, – объяснил я. – Я виделся с ними обоими два дня назад. Похоже, она приехала, чтобы помогать ему управляться с хозяйством.

Валентин поставил карабин на предохранитель, забросил его за плечо. Развернулся. Наступил, уходя, на выпавшую гильзу.

– Фигасе, во умора! – гаркнул Брендон, хотя я и не был уверен, что это подходящее слово.

Сегодня ему снова удалось не встретиться взглядом с жертвой. И на какой-то миг это принесло ему облегчение. Он шел и твердил про себя заученно привычное слово, что было для него не только и не столько обоснованием, объяснением случившегося с миром, но и оправданием, в чем он никак не хотел себе признаться: «Декорация, декорация, декорация. Декорация, дьявол вас всех побери!..» 



Меня не особо удивило, что Тэсс решила заглянуть в магазин. В конце концов, она ведь когда-то работала в книжном бизнесе, в рекламной службе. И я был просто уверен, что Тэсс уже сыта по горло, нянчась с супругом. И все же я не мог удержаться, чтобы не подумать о том, как она обняла меня на прощание после того, как мы посидели в баре «Бикон-Хилла».

Антон отложил книгу, давая отдых глазам.

Нельзя сказать, чтобы прочитанное ему очень уж понравилось. Нечто вроде этого, похожее он читал и ранее: то ли у Стругацких, то ли у Саймака. Сама по себе тема мира Земли после Пришествия была одной из основных в современной фантастике, и мало кто из писателей не уделил ей внимания. Но в данном случае, как уже нами отмечалось, Антона привлек не столько сюжет, сколько типаж героя «Обратной связи», его упорное нежелание верить в реальность изменившейся Земли. Валентин с его декорациями в стиле солипсизма хорошо был понятен Антону сейчас, вызывал сочувствие, сопереживание даже, что всегда способствует усвоению художественного текста. Поэтому где-то минуты через две Антон продолжил чтение, увлеченно перелистывая страницы.

– Купила чего-нибудь? – поинтересовался я.



– Не. Зато навела порядок на полках с Брайаном Мюрреем, все переставила, сделала нам доброе дело…

В ПОИСКАХ ОБРАТНОЙ СВЯЗИ (Фрагмент второй) 

– Ничуть не удивлен, – заметил я.

Перед тем как уйти, я переписал громоздкую ссылку на «Дакбург» на листок бумаги, чтобы можно было заглянуть на сайт из дома. Потом подхватил «Мелкую рыбку», сообщил Брендону и Эмили, что на некоторое время оставляю их за старших, и направился домой. Снаружи уже опять кружили мелкие хлопья снега. К вечеру городу угрожала очередная метель. Из головы не шла Тэсс Мюррей, ее неожиданное появление в магазине. Заметила ли она тот экземпляр «Мелкой рыбки»? Да пусть даже и заметила – что тут такого? И все-таки эта мысль не давала мне покоя.

…С двумя или тремя машинами они легко бы управились. Это было бы вполне по их силам. Но в этот раз машины перли одна за другой, и было их никак не менее двух десятков.

Отперев дверь подъезда, я поднялся по лестнице к себе под крышу. Внутри было на удивление холодно, и я осознал, что оставил окна приоткрытыми, хотя и не помнил, чтобы вообще к ним прикасался. Закрыл их и незамедлительно уселся за компьютер, чтобы залезть на «Дакбург». Никакой реакции на мое послание не было. Потом решил поискать что-нибудь про Тэсс Мюррей. Мне пришло в голову, что я ее практически не знаю, если не считать тот факт, что это вторая по счету жена моего делового компаньона и что когда они познакомились, она работала в рекламном отделе какого-то издательства. Тэсс Мюррей нашлась на «ЛинкдИне»[107] – вроде та, хотя не было фотографии. В качестве предыдущего места работы указывалось одно из крупных издательств плюс некое предприятие под названием «Шимэн паблисити», и я вспомнил, что перед тем, как стать Мюррей, она действительно была Шимэн. Ее нынешним местом работы был «Сундук сокровищ» на Лонгбот-Ки во Флориде – небольшой ювелирный магазинчик, которым Тэсс ныне единолично владела и управляла. Интересно, подумал я, уж не бросила ли она книжный бизнес только по той причине, что сошлась с Брайаном Мюрреем. Их свадьба ознаменовалась небольшим скандалом, поскольку Тэсс не только разрушила его предыдущий брак, но и была просто бессовестно молода. И столь же бессовестно привлекательна. И даже тот факт, что они были женаты вот уже более десяти лет, ничуть не изменил общего мнения о ней, как о хищнице, охотящейся за богатыми мужьями.

Почти сразу они прорвали оборону, двинулись на городок страшной лязгающей лавиной, своротив ограждения и поливая все вокруг шквальным огнем.

Припомнилась одна история про нее – по-моему, кто-то из местных писателей-детективщиков рассказывал. Это было, когда Тэсс все еще работала пиарщицей, но уже начала встречаться с Брайаном. На коктейльной вечеринке во время «Триллерфеста»[108] в Нью-Йорке кто-то позволил себе какое-то пренебрежительное замечание в адрес Брайана – мол, строгает старикан годами свои топорные детективы, которые с каждым разом становятся все более и более топорными. Не настолько уж несправедливое обвинение, сказать по чести, но человеку, который высказал его вслух, Тэсс с ходу влепила оплеуху и бурей унеслась прочь. Помню, что тот, кто мне все это рассказывал, больше налегал на то, какая Тэсс психованная, но лично я услышал в этом рассказе лишь подтверждение ее искренней любви к Брайану. Я был уверен, что брак у них крепкий.

Валентину повезло. Он находился там, на переднем крае; рядом взорвался снаряд, осколками изрешетило Романа, тот успел только крикнуть: «Бля-я-я!», потом захрипел, корчась в песке; а ему только опалило брови, да совсем чуть — волосы на голове. И пока он приходил в себя, обалдевший и контуженный, машины прошли мимо, были уже где-то далеко за спиной — оттуда доносились звуки выстрелов, грохот, крики.

Заглянул в «контакты» мобильника посмотреть, записана ли у меня там Тэсс Мюррей. Да, записана – есть и номер телефона, и адрес электронной почты. Отправил ей сообщение:

Валентин сидел минут двадцать, уперев руки в землю, тряс головой. И когда несколько очухался, то оглянулся и увидел прямо позади в полукилометре пылающий механизм, один из своры уродцев, — кто-то все-таки сподобился подпалить его; увидел, как другой, открытая платформа на четырех членистых лапах, прошагал в брешь в ограждении городка, на ходу выплюнул длинную струю огня в направлении сторожевой вышки, откуда кто-то с невероятным бешенством стрелял из пулемета; увидел, как вышка вспыхнула подобно сухой деревяшке, разбрасывая искры.



«Что же это делается?» — замычал Валентин. Он пытался встать, но сил в ногах не было; он снова упал, покатился по земле, по каменному крошеву, по пропитанному кровью песку, почувствовал только, как вдруг сразу намокли брюки. Запахло мочой.

А машины все шли и шли — целый парад механического бреда, и Валентин, лежа на спине, снизу вверх смотрел на это, и, заходясь, колотилось сердце, потому что казалось, так всегда будет: он будет лежать в луже из чужой крови и собственных нечистот, а они будут идти-идти-идти, идти мимо, пока какая-нибудь одна из них не выбьется в обгон остальных из колонны и не перемелет его лязгающими траками, смешав с горячей грязью. Он потерял сознание, а очнулся утром и понял, что сможет теперь встать и идти. Он встал и пошел.

Привет, Тэсс, это Малколм, если ты вдруг не узнала номер. Слышал, что ты была в магазине и спрашивала меня. Давай на днях поужинаем – втроем. Хотелось бы еще пообщаться.

Догорали крайние строения городка; ветер нес запахи паленой резины и крови, запах пороха. Еще с той стороны можно было услышать короткие выкрики, одиночные выстрелы и… кажется, смех? На последнюю отчаянную попытку оказать сопротивление это похоже не было: скорее, победители праздновали победу.



Совсем рядом, в двух шагах, Валентин услышал стоны и направился туда. Стонал кто-то из защитников, однако в сумраке невозможно было опознать его по закопченному изуродованному лицу. Но Валентину показалось, что это сам Маврин.

Отправив сообщение, я погасил экран, но едва успел положить телефон на стол, как тот гуднул, и на экране высветилось сообщение от Тэсс: «Да!!! Давай завтра вечером!»

Человек дышал с хрипом. И Валентин понял, что жить «Маврину» осталось два-три часа от силы, и ничем помочь здесь уже нельзя. Да и смысл какой — помогать кукле? Он побрел дальше, в одном только месте наклонившись и подобрав брошенный автомат. Он шел без цели, в утреннем зыбком сумраке, и ни одной мысли не было у него в голове.

Написал ей, что буду только рад, спросил, когда и что с собой принести.

И повезло Валентину набрести на патруль. Как утопленнику повезло. Таинственный «босс», видно, времени зря не терял, и патрулирование было организовано по всем правилам.

«В семь и себя!!!» – последовал ответ, так быстро, что я лишь подивился, как это она успела набить текст. После восклицательных знаков красовался смайлик в виде ярко-красного сердца.

— Пароль!

Валентин вздрогнул, остановился, но потом, сразу сорвавшись с места, побежал, как безумный, никуда не прячась, не петляя даже, напролом сквозь кустарник в лес.

Я подошел к холодильнику, чтобы достать пиво. Яйца и сыр у меня были, так что я решил приготовить на ужин омлет, пусть даже и не чувствовал ни малейшего аппетита с того самого момента, как утром полюбовался на тело Прюитта. Засунул в свой старый проигрыватель целую стопку дисков Майкла Наймана[109] и первым делом поставил его саундтрек к «Концу романа»[110]. Приготовил омлет, съел половину, открыл еще одно пиво. Подошел к книжному шкафу и отыскал полку, на которой держал книги Брайана Мюррея. У меня они имелись почти все. А уж все последние – наверняка, поскольку выход каждой Брайан праздновал в «Старых чертях» и всякий раз дарил мне надписанный экземпляр. Но хранились у меня и совсем старые книжки в бумажных обложках – те ранние романы про Эллис Фицджеральд, которые я начал читать еще в десятилетнем возрасте. Ранние были действительно хороши, ничем не хуже, чем у того же Росса Макдоналда[111], с такой же легкой иронией. И это было в новинку тогда – чтобы детективом была женщина, причем детективом жестким и бескомпромиссным. Брайан несколько раз говорил мне, что в черновом варианте его самого первого романа серии, «Ядовитое дерево», Эллис была мужчиной. Его агент сказал, что все неплохо, но малость избито, после чего Брайан просто сделал главного героя женщиной, больше ничего не меняя, и тираж благополучно разошелся.

Матерясь, патрульные открыли огонь, очередями сбивая ветки. Но были они поддатые — в такую ночь да чтоб трезвым остаться! — и мазали поэтому совершенно виртуозно. Валентин ушел от них, но в темноте и буреломе леса быстро заблудился, потерял направление, а под конец сверзился в какой-то овраг, прижался к земле; нервы у него не выдержали, он громко разрыдался.

Правила игры изменились. Хозяева декораций откровенно подставляли его. Он со всей отчетливостью осознал, что вполне мог умереть сегодня, погибнуть, как Роман, успев только зло выругаться, стать куском разорванной издыхающей плоти, и мир погас бы, и ничего-ничего навсегда для Валентина не осталось бы, кроме холода и тьмы. Он уже не знал более, во что ему верить. Идея декораций перестала удерживать простотой и убедительностью — настолько страшно ему было в эти минуты.

Я вытащил с полки «Болевую точку» в бумажной обложке – четвертую книгу про Эллис Фицджеральд и первую, которая удостоилась Эдгаровской премии[112]. Для поклонников творчества Брайана это либо их самое любимое произведение во всей серии, либо самое провальное – середины нет. Для меня же эта его книжка самая любимая – по крайней мере, была, когда я впервые прочитал ее подростком. В конце предыдущего романа серии, «Прохладная кровь», дружка Эллис, Питера Эпплмэна, с которым они то сходятся, то опять расходятся, убивает какой-то бостонский мафиозо. В «Болевой точке» Эллис берет реванш, методично и жестоко уничтожая всех, кто мог иметь хотя бы отдаленное отношение к смерти Эпплмэна. У этой книги очень мало общего с прочими в серии. Здесь нет ни гротесково придурковатых клиентов, ни бесконечных острот Эллис – это произведение больше похоже на один из романов Ричарда Старка[113] про Паркера.

Кто-то шевелился рядом в овраге, с трудом дышал, прислушивался к всхлипам Валентина, потом спросил слабым голосом:

Прихватив с собой «Болевую точку» и еще одну бутылочку пива, я устроился на диване. Книжка была настолько зачитана, что некоторые страницы выпадали из растрескавшегося корешка. Помятая обложка была черной, с изображением револьвера с откинутым барабаном, все гнезда в котором были пусты. Я открыл титульную страницу, без всякого удивления обнаружив на ней имя собственной матери, написанное ее почерком в правом верхнем углу. Это было в июле тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Выходит, мне было тринадцать лет, и почти наверняка я прочитал эту книжку сразу после того, как она попала в мои загребущие руки – едва только мать ее закончила. По-моему, тогда она сказала мне, что в этой книге слишком уж много насилия. Не сомневаюсь, что это лишь подстегнуло мое стремление поскорей прочитать ее самому.

— Эй, кто там?

Валентин спохватился, рванул к себе автомат, передернул затвор.

Книга посвящалась первой жене Брайана Мюррея, Мэри. Я никогда не знал ее, но Брайан как-то говорил мне, что единственная причина, по которой он посвятил ей практически все свои книги, – это что она дулась бы целыми днями, если б он хоть раз позабыл это сделать. Сказал, что развод с ней был большим облегчением по целому ряду причин, но в основном потому, что теперь он может посвящать свои книги кому только душа пожелает.

— Не стреляй…

Книга моментально меня зацепила, едва я приступил к чтению. Начинается все с того, что Эллис встречается в баре «Ритца»[114] с главарем бостонской мафии и вручает ему список имен: «Либо вы сами их накажете, либо это сделаю я. Выбор за вами!» Тот глумится над ней, говорит, что лучше б она все забыла и спокойно жила дальше. Остальная часть книги посвящена описаниям того, как Эллис в одиночку преследует тех, кто ответствен за смерть ее бойфренда. Полно саспенса и насилия, и Эллис выведена там несколько психопатичкой. После каждого убийства она мажет губы помадой и чмокает очередного мертвеца в щеку, оставляя красный отпечаток. Кончается книга тем, что Эллис опять в «Ритце», пьет шардоне с главарем мафии, а тот извиняется, что недооценил ее, и вместе они приходят к соглашению, что баланс сил восстановлен. Мафиозо спрашивает у нее про помаду. «Я подумала, что это малость подстегнет полицию, – отвечает она. – Они там просто обожают убийц, которые оставляют личную метку. Воображают, будто они в каком-то кино с Клинтом Иствудом»[115].

Старик!

Валентин испытал настоящее облегчение. Отчаяние рукой сняло.

Книгу я дочитал незадолго до полуночи, постоянно думая о личных метках. В конечном счете, это и было то, на чем строились убийства Чарли, – оставить метку какого-то рода, некий символ, который говорил бы миру, что убийца куда важнее жертвы. Чарли могло вдохновлять чувство мести или правосудия, когда он попросил меня убить Нормана Чейни. Но теперь все было завязано только на него самого. И на мой список. Да и на меня тоже, раз уж на то пошло. Какого рода личность ставит себя выше своих жертв? Какого рода личность способна помешаться на списке книг?

— Это я.

Один из писательских секретов, которыми поделился со мной Брайан, заключается в том, что если не можешь с ходу придумать какой-нибудь сюжетный поворот, то просто заваливайся спать и дай своему подсознанию ухватить ускользающую мысль за хвост. Я решил так и поступить: попробовал – и в конечном итоге обрел сон. А может, и кое-какие ответы.

— Мальцев?

Валентин подполз на голос.

— Вот умираю тут, — сообщил старик.

Глава 23

Он лежал на левом боку, зажимая пальцами рваную рану на животе. Холод почти одолел его. Он не чувствовал рук и ног, но каждая попытка пошевелиться отзывалась ослепительной вспышкой боли.

— Умираю…

Все следующее утро я провел, перекапывая имеющиеся у меня книги Брайана Мюррея. Даже проглядел по диагонали его последний роман, «Умри слегка», в котором Эллис Фицджеральд раскрывает убийство, совершенное подростковой бандой в старших классах местной школы. Роман настолько отстал от жизни, что это вызывало некоторую оторопь. Брайан терпеть не может заниматься всякого рода изысканиями, и у меня возникло чувство, будто все, что он сделал в плане подготовки к написанию своей последней книги, – это сходил на сдвоенный киносеанс из «Ребят по соседству» и того фильма с Мишель Пфайффер, в котором она учит детишек из бандитского микрорайона[116].

— Где мы? — поинтересовался Валентин.

— Лучше не спрашивай, — старик скривил губы. — Это тот самый овраг.

Сразу после полудня мне позвонила агент Перес – напомнить, что я так и не отчитался о своем местоположении и передвижениях во время убийств.

Тут Валентина снова затрясло, да посильнее, чем прежде. Хоть и утро, но все-таки достаточно темно, и тварь может появиться в любую минуту.

– Простите, – покаялся я. – Был занят. Может, прямо сейчас это сделаем? Назовите мне даты, а я попробую проверить, знаю ли я, где был, когда все это происходило.

— Здесь оставаться нельзя, — сказал он старику и предпринял попытку вытащить его из оврага, подхватив под мышки и взбираясь по склону.

Но сил не хватило, песок осыпался под ногами, а старик начал материться.

– Годится, – ответила она.

— Хватит ты, — шипел старик. — Не ерепенься, мать твою за ногу.

Я открыл календарь на лэптопе, и мы начали сверять даты. Первым делом агент Перес спросила меня про Элейн Джонсон.

– Я уже отправил эту информацию агенту Малви, – напомнил я. – Я тогда был в Лондоне. Тринадцатого сентября, верно?

Валентин выпустил его, сел рядом.

– Верно, – подтвердила она.

— Что теперь? — спросил тихо.

После этого настала очередь Робин Каллахан, которую застрелили шестнадцатого августа прошлого года. В моем календаре на эту неделю ничего не нашлось, не считая того факта, что весь тот день я проторчал на работе, о чем и сообщил агенту Перес. Она спросила, может ли кто-то поручиться за меня. Шестнадцатого августа была суббота, так что я ответил, что в тот день оба моих сотрудника наверняка были в магазине и что они с радостью ответят на все ее вопросы. Следующий вопрос касался Джея Брэдшоу – мужчины, забитого до смерти в собственном гараже в Дэннисе, на Мысу. Как оказалось, произошло это тридцать первого августа.

— Теперь я умру, а ты отчалишь… — старик помолчал. — Ты прости меня, Валентин, — сказал он вдруг.

– В то воскресенье я летал в Лондон, – сообщил я.

— За что? — Валентин вытянул ноги, глядя в сторону.

– В какое время?

– Рейс был в шесть тридцать, так что я наверняка выехал в аэропорт около трех.

— Я тебя использовал… — старик снова помолчал, давая себе передышку. — Я знал, как ты думаешь обо всем этом дерьме, что свалилось к нам с неба. Ты по пьянке болтал, а мне доложили… Очень удобная позиция у тебя была — грех не использовать… Легко было тебе приказывать… приказывать убивать; ты вообще был на редкость послушный мальчик…

– Раненько, – заметила она.

– Знаю, – ответил я. – Я люблю приезжать пораньше, если есть такая возможность. Лучше приехать с запасом, чем бежать сломя голову и в итоге опоздать.

— Я и сейчас послушный, — сказал Валентин с горечью в голосе.

На два других отрезка времени, которые ее интересовали – убийств Билла Мансо и Итана Бёрда, – у меня не оказалось надежного алиби, хотя произошли они в те дни, когда я наверняка был в «Старых чертях».

— Ты сейчас другой, меня не обманешь. И никак иначе быть не может, иначе сдохнешь ты…

– К сожалению, больше ничем помочь не могу, – сказал я.

— Не зли, старик!

– Спасибо, вы и так очень помогли, мистер Кершоу. Вас не затруднит прислать точные номера рейсов вашей поездки в Лондон, если они у вас остались?

— Я тебе вот что… Знаешь, перед смертью… где-то слышал, люди только правду говорят. И я тебе правду скажу. Не декорация мы все-таки, Валек… наверное. На самом деле это все с нами, вокруг нас… так уж оно…

– Конечно, не затруднит, – ответил я, решив не напоминать ей, что я уже отправил их агенту Малви.

— Да плевать я хотел! — выкрикнул Валентин, он лгал: не плевать он хотел, а снова плакать навзрыд — до того было муторно.

– И еще: я понимаю, что это было очень давно, но просто чтобы окончательно закрыть тему… Можете сообщить мне, где вы находились двадцать седьмого августа две тысячи одиннадцатого года?

– Сейчас гляну. И что произошло в эту дату? – спросил я.

— Ты посиди еще, не уходи, — попросил старик. — Последнее хочу тебе… Я это время карту составлял… по допросам. Сказки всякие собирал, слухи… думал, прикидывал: правду от лжи трудновато отличить… Она у меня здесь, за пазухой… — он часто задышал. — Возьми ее… Валек… на ней все отмечено: окрестности, кое-какие места интересные. Посмотри… Есть там одна точка, красным помеченная, в двухстах километрах южнее… По слухам, там они и живут… — Валентин сосредоточился, силясь понять. — Уж не знаю, что у них там: космодром или база какая — нам не разобраться… но только там их и можно встретить… найти ее можно…

– В эту дату в дорожно-транспортном происшествии с велосипедом возле Саратога-Спрингс погиб Стивен Клифтон.

— «Ее»?

– Вы уже и раньше упоминали это имя. Я не знаю, кто это такой. Агент Малви тоже ничего про него не рассказывала.

— Обратную связь… Знаешь, наверное, что такое? Инженером, вроде бы, работал…

– Его убийство отражено в ее записях, – сказала Перес.

— Знаю, — Валентин полез старику за пазуху, нащупал карту, завернутую в целлофан.

Я опять принялся прокручивать назад компьютерные календари. Подумывал что-нибудь сочинить, но вместо этого произнес:

– В тот день я наверняка был на работе, но, честно говоря, это было слишком давно. В календаре ничего.

— Сбереги ее, — сказал старик с мольбой в голосе. — Сбереги… И попробуй… знаешь, попробуй добраться… Ведь должно же быть что-то, должно же быть… как-то мы должны им показать… отомстить им… этим скотам, понимаешь? — он перевел дыхание, облизнул губы. — Теперь уходи… и помни, что я говорил… Уходи… и прощай…

– Хорошо, мистер Кершоу. Нет проблем, но я подумала, что все равно стоит спросить.

Старик замолчал, закрыл глаза. Через минуту он совсем затих и умер.

– Ладно, спасибо, – отозвался я.

Валентин в оцепенении сидел на песке, поглаживая карту и думая, что вот теперь, наверное, у него есть новая цель, новый смысл жить, и что, наверное, это самое лучшее, что мог подарить ему старик перед смертью. Он сидел до тех пор, пока из утреннего сумрака стремительной тенью не выскользнула гибкая подвижная тварь.

Подумалось, что на этом наш телефонный разговор и будет окончен, но агент Перес, кашлянув, произнесла:

Тварь вцепилась в старика. Захрустели кости. Видимо, ее интересовала исключительно мертвечина. Валентин увидел сморщенную отвратительную морду, четыре широко расставленных фасетчатых глаза. Его чуть не вырвало. Тогда он поднял автомат и выстрелил твари в голову.

– Я понимаю, что уже спрашивала вас об этом, но когда к вам пришла агент Малви, у вас сразу возникло убеждение, что между вашим списком и нераскрытыми преступлениями есть какая-то связь? Я еще раз хочу услышать ваш ответ.

Потом Валентин выбрался из оврага и пошел прочь через лес, забросив АКМ на ремне за спину и пряча карту в нагрудный карман. Скоро стало совсем светло, и он смог рассмотреть ее подробно… 

– С ходу не возникло, но, может, просто что-то во мне не желало признавать такую связь. Понимаете, довольно противное чувство – составить какой-то дурацкий список, а потом обнаружить, что кто-то использует его для совершения реальных убийств.



Антон поднялся с кушетки и выглянул в окно. Ничего не изменилось. Та же улица, та же вывеска. Антон посмотрел на часы. 20.34. Однако!

– Ничуть не сомневаюсь.

Ким заставлял себя ждать. Хотелось есть. Антон пошел на кухню, но вспомнил, что последнюю корку хлеба доел еще за завтраком. «Булочная в двух шагах, — подумал Антон, — взять и сходить». Он вспомнил, с какой настойчивостью просил его Ким «не высовываться» на улицу до его прихода. Даже записку не поленился написать. Но что может, в конце концов, случиться? Целый день гулял вчера один и ничего, а тут «не высовывайся». Всего-то: выйти, пересечь дорогу, купить буханку и сразу назад. Тем более что — Антон еще разок выглянул в окно — ничего страшного там внизу не происходит. Вон прохожий протопал. С авоськой. «А Ким — перестраховщик!» — окончательно решил Антон и, проверив на месте ли деньги, направился в прихожую.

– Она сначала рассказала мне про эти «птичьи убийства» и о том, как связала их с «Убийствами по алфавиту»…

Оленьих рогов там более не наблюдалось — Ким их припрятал. На гвоздике, вбитом в стену, висела связка ключей. Один подошел к замку, и Антон сунул его в карман. Потом вышел из квартиры на лестничную площадку, захлопнув дверь.

– Это книга Агаты Кристи?

Антон спустился по лестнице, обратил внимание, что лампочек, которые поминались вчера, в этом подъезде просто нет, а свисают пустые патроны. Интересно, от каких таких «Муравьев» зависит, есть лампочки или нет? Может, в Стране Чудес «муравьями» называют электромонтеров? Или соседей?..

С минуту Антон постоял у подъезда (погода, кстати, отличная!), посмотрел налево, потом — направо. Бесконечная тесная улочка, зажатая двумя рядами жилых домов, навевающая воспоминания о детских еще прогулках по Таллинну и Риге, но вздымающаяся здесь вверх и справа и слева, где-то там теряющаяся в белесой дымке. Слева и вниз по направлению к Антону продвигалось некое шествие — целая толпа людей с трудноразличимыми транспарантами.

– Точно. Честно говоря, поначалу это показалось мне несколько притянутым за уши. Однако тот человек, убитый на железнодорожных путях, Билл Мансо… Похоже, что это убийство и впрямь подражало «Двойной страховке», но, как уже сказал, я во все это особо не верил, пока мы не нашли те книги в доме Элейн Джонсон. Тогда все стало ясно. И еще стало ясно, что убийца хотел, чтобы я это понял. Или хотел указать на меня, наверное. На самом деле не знаю. Мы много рассуждали на эту тему, мы вдвоем.

«Демократия», — подумал Антон со скепсисом и перешел улицу.

– Кто? Вы и агент Малви?

За дверью под вывеской «Хлеб» имели место просторный относительно чистый зал и невероятной протяженности очередь покупателей с авоськами. Антон терпеть не мог очередей, и даже в самые тяжелые для Ленинграда постперестроечные времена избегал становиться в них. Потому, разочарованный, он хотел уже развернуться на сто восемьдесят и уйти, но тут заметил, что очередь совершенно неподвижна, и та из женщин, которая стояла первой в ее голове, к кассе подходить, вроде бы, не собирается. За кассовым аппаратом сидела, позевывая, толстая кассирша в безразмерном белом халате. Покупатели переговаривались между собой, и в первый момент, когда Антон только зашел в магазин, в зале стоял гул многих голосов, но тут же все присутствующие замолчали, уставившись на нового посетителя. Антон смутился. Возникло почти непреодолимое желание проверить, застегнута ли ширинка. Однако Антон быстрым усилием воли подавил его и осмотрелся внимательнее.

– Мы подумали, что этот человек, что Чарли – так мы его условно назвали, – попытается довести свою затею с убийствами до конца. А еще пришли к выводу, что он и вправду старается с максимальной точностью передать сам дух убийств из книг, послуживших ему основой.

«Сахара ждут», — подумал он, не заметив пакетиков с ним на полках.

– Можно задать вам вопрос относительно одной из ее заметок? Она записала три имени, которые назвала «птичьи убийства», а потом добавила: «Кто истинная цель?» Можете сказать, что это может значить?

Это было ему знакомо. В Ленинграде наверху сахар тоже бывал приливами. Здесь, оказывается, аналогичные проблемы. Демократия, но оголодавшая. Еще, небось, и отягощенная сухим законом. Хотя по вчерашнему изобилию полок в «Чуме» такого не скажешь. Впрочем, какой смысл голову ломать: придет вечером Ким и все разъяснит.

– В «Убийствах по алфавиту» серия преступлений совершается так, будто это заскок какого-то психбольного, повернутого на буквах. Но убийца держал в голове только одного человека, смерти которого действительно желал. Остальные были лишь прикрытием.

Антон направился к лоткам с хлебом, выбрал себе буханку и пошел прямо к кассе. Очередь перестала дышать. В абсолютной тишине кассирша выбила чек. И назвала сумму.

– Так что вы думаете, что и с «птичьими убийствами» может быть такая же история?

У Антона отвисла челюсть.

– Не то чтобы думаю, но это не исключено.

Благодаря заботе новоявленных демократических правительств на Земле, он успел познакомиться с понятием «инфляция», но здесь эта химера капитализма превосходила размерами все вообразимые габариты. Из посещения «Чумы» Антон вынес еще и некое представление об уровне местных цен. Но чтобы сегодня батон стоил, как бутылка «Столичной» вчера — это уже слишком!

– Равно как и не исключается вероятность того, что вообще все эти преступления – все, привязанные к вашему списку, – прикрывают лишь одно-единственное убийство.

Но тем не менее Антон заплатил, ничего другого не оставалось. Он успел еще наказать себе в другой раз обязательно требовать ценники, а потом его смели.

– Конечно, – согласился я. – Такая возможность действительно существует. Но если так, то вам не кажется, что это уж слишком – убивать такую бездну народу, только чтобы спрятать всего одно убийство?

Единодушно, как по команде, очередь ринулась к кассе, отшвырнув Антона в сторону. Покупатели толкались, орали друг на друга; кто-то кому-то заехал с размаху в глаз; кто-то у кого-то пытался открутить ухо. С криком: «Тише вы! Тише! Господи, да что делается-то!» — кассирша застучала пальцами по клавишам своего аппарата. Через секунду из возбужденно орущей толпы выбралась сияющая женщина средних лет, прижимая к объемистой груди раскрошенную в свалке булку. Кровь стекала у нее с разбитых губ; парик съехал, открывая ежик рыжеватых волос. Антон смотрел на нее снизу вверх, сидя на полу, держа в руках свой дорогостоящий батон, и ничего не понимал.

– Да.

— Что? Что такое? — спросил он.

Наступила продолжительная пауза, и я поначалу даже не понял – то ли звонок разъединился, то ли она просто задумалась.

Очередь вернулась на исходную позицию. Только какой-то интеллигент в мятом костюме ползал у кассы на четвереньках, собирал зачем-то в ладонь осколки линз от разбитых и растоптанных очков.

– Итак, если бы вам пришлось строить предположения, – наконец произнесла агент Перес, – то кто из трех жертв «птичьих убийств» был истинной целью преступника?

Покупательница, победно улыбаясь, ушла. Очередь довольно мирно переговаривалась; в голосах еще проскальзывали возбужденные нотки, но драться никто больше не собирался и в целом, так сказать, обстановка нормализовалась.

– Если вам так уж хочется это знать, то я бы сказал, что Робин Каллахан, поскольку из всех троих она наиболее известна и успела разозлить целую кучу народу.

Антон подошел к кассе.

– Я тоже так подумала, – отозвалась она, и опять последовала пауза. – Не возражаете, если я еще вам позвоню, если у меня возникнут какие-то другие вопросы?

– Конечно же, не возражаю, – ответил я, после чего мы распрощались.

— Что случилось? — спросил он у кассирши.

Я позвонил в «Старых чертей». Ответила Эмили.

— Эх, молодежь! — (здесь, видимо, подобная фраза была в моде). — За курсом следить надо.

– По-прежнему болеешь?

– Не так уж чтобы и ужасно, но хорошего мало.

Впрочем, сидеть без дела ей было скучно, и она, не заставив себя упрашивать, все подробно рассказала. Выяснилось, что и в Стране Чудес, к великому сожалению, население не в состоянии самое себя обеспечить товарами первой необходимости. И зерно для хлеба, например, приходится покупать за рубежом в обмен на золото. Причем, закупается его примерно столько, что каждая вторая булка получается испеченной из импортной муки, а значит, и цена этой самой «каждой второй» булки в сто с хвостиком раз больше, чем у такой же, но своей — доморощенной. Поэтому и очереди, поэтому и давка: любой, не будь дурак, хочет купить хлеб подешевле, тем паче по качеству он ничем вовсе не хуже. Но дешево стоит только первая булка, а кто будет покупать вторую? Вот и приходится ждать таких как ты идиотов, любителей вторых булок.

– Оставайся дома. Тут все нормально.

Н-да… Задетый последними словами кассирши, Антон ушел из булочной.

Я собрался было закончить разговор, но тут решил, что раз уж Эмили на линии, то можно задать ей несколько вопросов.

«Кретинизм здесь царит какой-то, — решил он. — Даже в вечном земном тарараме до такого не додумались. Но, надеюсь, на сегодня это конец».

– Можно я назову тебе несколько имен, а ты скажешь, слышала ли их когда-нибудь? – спросил я.

– Угу, давай, – отозвалась она.

– Итан Бёрд.

Антон ошибался, совершенно зря полагая, что его сегодняшнее приключение закончилось. Дорогу преградила демонстрация. Люди шли плотной толпой по всей ширине улицы, слева от Антона поднимаясь вверх, справа спускаясь вниз. Нескончаемый поток живой плоти. Это впечатляло. Антон пригляделся к несомым толпой транспарантам. Лозунги, выписанные на них, были не слишком понятны, но чем-то, без сомнения, знакомы: «Даешь всеобщую абортизацию и стерилизацию!», «Не можешь прокормить детей — отменяй налог за бездетность!», «Долой самоуправство органов!». Последний лозунг в сочетании с предыдущими Антона изрядно позабавил, и тут как раз он увидел в толпе демонстрантов просвет и устремился туда. И едва не поплатился за свою неосторожность.

Эмили секунду помолчала, потом произнесла:

В одно мгновение демонстрация вдруг рассеялась, разбежалась, бросая транспаранты, прячась в подъездах, ныряя под арки проходных дворов, лихорадочно набивая телами булочную. По улице прямо на Антона скакали казаки. Именно такие, какими он представлял их себе по псевдоисторическим фильмам типа «Тихого Дона»: при полной амуниции, нахлестывая нагайками взмыленных лошадей, с шашками наголо и пиками наперевес. Антон, никогда не отличавшийся быстротой реакции в экстремальных ситуациях, замер, застыл на месте, вытаращившись на несущуюся галопом лавину. Пришла несколько отстраненная от реальности идея снять очки и протереть их. На всякий случай. И Антона неминуемо растоптали бы, но в самый последний момент сильные руки выдернули его из-под копыт.

– Никогда про такого не слышала.

– Джей Брэдшоу.

Казаки с гиканьем пронеслись мимо.

– Нет.

– Робин Каллахан.

Антон восстановил способность соображать лишь в подъезде. Рядом стоял Ким; он закуривал сигарету.

– Ну как же, конечно! Это же та психованная телезвезда, которую убили. Я просто уверена, что когда-нибудь про нее напишут книгу и получится настоящий криминальный бестселлер.

— Я же предупреждал, — заметил Ким укоризненно.

– А почему ты говоришь, что она психованная?

— Спасибо, — только и выдавил из себя Антон.

Теперь он окончательно запутался в происходящем и совсем ничего не понимал.

– Ну, не знаю… Наверное, где-то слышала. Она написала книгу про супружескую измену, так ведь?

– Точно, – подтвердил я.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ 

Закончив и этот разговор, я еще немного поразмыслил, не могла ли Робин Каллахан быть истинной целью трех «птичьих убийств». И хотя никто из троих откровенно не выделялся, все-таки должен быть кто-то, кого Чарли изначально держал в голове. Он знал, что будет подражать «Убийствам по алфавиту», и знал, что не собирается использовать алфавит. Если в первую очередь ему требовалось убить Робин Каллахан, тогда лучшим способом прикрыть это было бы найти еще двух потенциальных жертв, чьи имена или фамилии наводили бы на мысли о птицах. А Робин Каллахан вполне естественным образом просилась на роль основной жертвы, в том смысле, что раздражала людей. Пыталась оправдать супружескую измену, разрушила как минимум две семьи…

…В чешуе златой горя… 


Днем я прилег вздремнуть на диване. Мне опять снилось, что за мной гонятся, как и всегда. Даже когда я был мал, то частенько видел сны, в которых обнаруживал, что мои родители, мои друзья, мои учителя – сплошь злобные монстры и что мне нужно срочно спасаться от них. В самых жутких кошмарах я был неспособен двигаться – ноги тяжелели, вязли в земле. На сей раз в этом сне единственным человеком, от которого я не убегал, была Гвен Малви. Она была на моей стороне, и мы вместе пытались скрыться от настигающей нас смертоносной своры. Проснувшись, я бросился в туалет, думая, что меня сейчас стошнит, но нет, обошлось.

— Садись и слушай, — сказал Ким. — Чисти вон картошку и постарайся пока не перебивать.

Антон сел, взял в руки нож и приготовился слушать.

Переоделся к ужину, заправив синюю клетчатую рубашку в темные вельветовые брюки, натянул свой любимый свитер – черный кашемировый, с высоким горлом, последний подарок, который получил от Клэр на Рождество незадолго до ее смерти. Встал перед высоким зеркалом в прихожей и мысленно спросил у Клэр, как я выгляжу. «Отлично выглядишь, – ответила она. – Ты всегда отлично выглядишь». Я представил, как она пробегает пальцами по моим коротким седым волосам.

Ким рассказывал долго. И очень подробно. Все время, пока чистилась картошка, пока варился суп, за обедом и за кофе. Автору не хотелось бы приводить весь этот рассказ целиком, он ему кажется чересчур затянутым: много лишнего, много воды. Но основные положения Автор все-таки постарается своими словами до читателей донести.

«Что мне делать? – спросил я. – Со всеми этими убийствами?»

В первую очередь Ким рассказал Антону о законах, действующих в Плутонии. Он называл их «солипсическими».

«Ты во все это вляпался, – ответила она, – ты и вылезай».

— Как это? — не понял Антон.

Клэр вообще частенько так говорила, только еще чаще адресовала эти слова самой себе. Примерно те же самые слова она произнесла, признавшись мне, что опять связалась с наркотиками. Я выразил готовность помочь, но Клэр лишь отмахнулась: «Э-э, нет… Это я, блин, во все это вляпалась, мне и вылезать». Я частенько думал, что эта ее черта – ее готовность не открещиваться от собственных ошибок – только к лучшему, однако теперь уже не был в этом настолько уж уверен. Всю жизнь она постоянно во что-нибудь вляпывалась, но важней всего для нее было избегать конфронтации, не расстраивать людей, брать всю вину на себя. Причинять вред самой себе – это было для нее совершенно нормально, но Клэр пошла бы на все что угодно, только чтобы не причинить вред кому-нибудь еще.

— Суть однокоренное слово с солипсизмом, — объяснил Ким, но заметив, что Антон все еще не понимает, дал более полное определение: — Солипсизм — это некая предельная крайность такого интересного мировоззренческого направления как субъективный идеализм. Ну Беркли там, esse peisipi — может быть слышал? Но если тот же Беркли, рассматривая мир в качестве и только представления, не отказывает все-таки миру в существовании (иначе, как говорится, зачем он книги писал?), то солипсисты воспринимают вселенную лишь одной из граней собственного затянувшегося сна, или набором декораций, — Антон вздрогнул, — которые некие высшие существа расставили в пространстве для него одного и ради него одного. Солипсизм — это крайность, и потому является предметом исследования уже не философов, а психопатологов со стажем.

Это было ее первейшее правило – ни в коем случае не допускать столкновений. Не позволять другим людям брать ее проблемы на себя.

«Это я, блин, во все это вляпалась…»

После столь глубокомысленного заявления Ким вернулся к основной теме, то есть к тому, почему собственно законы, определяющие онтологию Пеллюсидара можно назвать «солипсическими». Дело оказывается в том, что они, упомянутые законы, как ничто иное способствуют развитию солипсизма среди населения в массовом масштабе. Конкретно же эти законы проявляют себя следующим образом. Каждую ночь Город меняет обличье: меняются дома, меняются улицы, меняются рекламные вывески, скверы, городские парки, оранжереи, бензоколонки, пропадают лампочки в подъездах, меняется качество и количество производимой промышленностью и сельским хозяйством продукции, меняются сами условия существования и уровень жизни населения. И каждую ночь в Городе сменяется правитель. И собственно все перечисленные метаморфозы в материальной сфере зависят прежде всего от духовной, если можно так сказать, конституции потенциального правителя на момент его спонтанной инаугурации.

Но вот тут-то она ошибалась.

— Некоторые особо продвинутые товарищи здесь, — рассказывал Ким, — вообще полагают, что все мы и сам Город — лишь сон одного из жителей, на данный момент являющегося Муравьем. И в чем-то их теория, знаешь ли, выглядит убедительной. Ведь еженощные метаморфозы происходят, и их характер действительно корреспондируется с характером ежедневного правителя. А против факта, как известно, не попрешь…

Должность себе правитель выбирает сам: мэр, царь, тиран, император, сенатор, президент, генеральный секретарь — принципиального значения это не имеет, все опять же определяется личным его темпераментом и представлениями о власти. Большинство горожан предпочитает пользоваться универсальным с незапамятных времен закрепившимся титулом или прозвищем — Великий Муравей. Почему Муравей? Аналогия очевидна. Незаметен, но держит (снит?) на плечах целый мир: кто же не знает, что муравей — сильнейшее существо на планете, способен поднимать и тащить тяжести, в десятки раз превосходящие его по весу?

Глава 24

— Вполне в духе повального солипсизма, — определил свое отношение к этому грубоватому прозвищу Ким.

— И кто может стать Муравьем? — поинтересовался Антон.

Я вышел из дому, не посмотрев прогноз погоды в телефоне, и обнаружил, что снегопад усиливается. Теперь снег валил пухлыми хлопьями, налипая на деревья и кусты, но тут же тая на проезжей части и тротуаре.

— Практически любой, — Ким при этих словах поморщился. — Каждый житель в этом благословенном городе имеет возможность получить на сутки абсолютную и безраздельную власть над всем и над всеми. Ровно на сутки. И только на сутки. Потом Муравьем становится другой.

Перед тем как направиться к дому Брайана в Саут-Энд, я зашел в винный магазинчик на Чарльз-стрит и купил бутылку «Пти-сира»[117]. Двинулся было к выходу, но вернулся. Приобрел еще и бутылочку «Цвака» – венгерского травяного ликера, который мне очень нравился. А потом двинул в сторону «Старых чертей», где Брендон с Эмили уже готовились к закрытию. Прежде чем войти в магазин, немного постоял снаружи под снегом, глядя сквозь стекло на залитый теплым светом зальчик, уставленный книжными стеллажами. Брендон общался с какой-то покупательницей, и пусть даже мне было не разобрать слова, его голос гулко долетал до самой улицы. Позади него за прилавком с кассой хлопотала Эмили. Обычно по пятницам и субботам все мы – работники книжного магазина «Старые черти» – работали вместе с утра до ночи, и казалось странным стоять на улице, заглядывая внутрь. Впрочем, судя по всему, мир из-за этого не перевернулся вверх ногами.

— Никогда не слышал о системе демократичнее! — заявил Антон восторженно.

Толкнув дверь, я поприветствовал Брендона, протянув ему бутылку «Цвака».

Ким снова поморщился.

– Это еще что такое? – громогласно вопросил он, растягивая слова.

— Неужели ты еще не понял? — с нажимом спросил он. — Люди-то не меняются. Нет ни у кого желания их менять. Люди остаются такими, какие они есть.

– Это в порядке компенсации, – объяснил я. – В последнее время я совсем вас позабросил. Вы, ребята, успешно справились, несмотря на потери личного состава.