И ведь приезжали. И выносили вопрос на бюро горкома КПСС. И бюро – казалось, приличные люди – копалось во всём этом, и исключало, и снимало с должностей. Благо не сажало, хотя желание у них такое было.

Гаишник увидел, что в машине сидят двое, у них хороший вечер, отъехали за город. А он с ними ничего сделать не может, потому что они скорость не нарушают, двойную сплошную не пересекают, под знаком не стоят, всё у них нормально.

В общем, записал номер и настучал. А это исключение из партии, увольнение с работы, волчий билет.

Заседание бюро ГК КПСС.

– Капитан, вы указали в рапорте, что видели этого мужчину в машине с посторонней женщиной и они выпивали.

– Да, видел.

– В котором часу? – пытаюсь я как-то вернуть здравый смысл.

– Где-то в восемь вечера.

– Но было же темно и в машине. Как же вы увидели? А может, это была жена? И пили они не водку, а сок?

– Может. Наверное, не знаю.

– Как же так, товарищ милиционер, вы не уверены, а клевещете.

Такое было много раз, напоминало смутные, тяжёлые, роковые времена. И вдруг стало абсолютно понятно: жива, и ещё как жива, та стукаческая порода. А вы – перестройка, гласность!

Общество «Трезвость» превратилось в такой либеральный карающий меч перестройки. Началась охота на неугодных, добившихся чего-то в этой жизни, успешных людей. Стремительно, в один день трезвенники из преподавателей марксизма-ленинизма превратились в борцов за трезвый образ жизни и далее – в защитников демократии, либеральных ценностей. И с этого трамплина прыгнули в депутаты разных уровней.

Спрашивал потом не одного «трезвенника»: как ты так быстро, на ходу, на лету переоделся-переобулся, ведь вчера ты нам на разных курсах говорил, что «вихри враждебные веют над нами», что деньги – зло, устраивал проверку подписки на «Блокнот агитатора», на газету «Правда», а теперь…

В ожидании праздника

В советское время, да и не только в советское, в начальный период новой России, были общенародные праздники – Первое мая, Седьмое ноября, Новый год. Новый год, безусловно, был особым праздником, для всех.

И у каждого были свои каналы подготовки, обеспечения празднования. В плане поступления на стол полусладкого «Советского шампанского», в плане каких-никаких фруктов – яблок, мандаринов. А больше ничего и не было особо. Отдельная история заключалась в том, что можно было в отдалённых сибирских посёлках приобрести дикое мясо, хорошую рыбу: хариуса, тайменя, ленка, нельму, муксуна.

Существовала ещё такая правильная, на мой взгляд, нужная и эффективная служба – санавиация. Построена она была жёстко. Каждый аэродром обязан был держать наготове одно воздушное судно с экипажем и дежурной бригадой врачей. Особенно важно это было в Сибири, на Севере, на Дальнем Востоке. Люди, которые жили в отдалённых посёлках, часто отрезанных от райцентров и крупных городов реками, десятками и сотнями километров тайги, сопок, могли подать сигнал о помощи. И санитарная авиация, конечно, спешила на помощь. В экстренных случаях, при тяжёлых заболеваниях.

Это, кстати, касалось не только санитарной авиации, но и пограничников, которые прилетали в разные посёлки, в частности к староверам. А староверы всегда, и в советское время, и сейчас, живут крепкой самостоятельной жизнью, у них всегда и свой мёд, и свои соленья, копченья, рыба, дикое мясо. Конечно, была пушнина – лисы, рыси, белки и прочее, прочее.

Иногда два этих явления – праздник и санавиация – объединялись… Прозвучит неоднозначно, но перед праздниками все, кто связан с санитарной авиацией, ждали, чтобы поступил вызов из какого-нибудь отдалённого пункта. И тогда можно будет, пользуясь знакомством с пилотами или за деньги, слетать туда и раздобыть, заказать что-то для праздничного семейного стола, ну и впрок, разумеется. Конечно, если речь не шла о какой-то тяжёлой эвакуации, когда в санитарном самолёте или вертолёте нет места.

Как правило, друзья и знакомые, которые дежурили по линии санавиации, говорили: «О, есть вызов!» То есть, с одной стороны, он плановый, он необходим и надо лететь, а с другой – этим можно воспользоваться, чтобы решить житейские вопросы с таёжными продуктами.

Естественно, не в ущерб оказанию помощи. Просто так не летали. Поскольку каждый вылет, каждый рейс регистрировался.

Итак, это случилось в преддверии праздника, зимнего праздника. Стоял жуткий холод, даже по местным, сибирским меркам. Казалось, промёрзло всё и насквозь. Помню, был полный штиль, никакого ветра, полная тишина. Только звук трескающихся от мороза заиндевевших деревьев.

«Ан-2» полетел на вызов. Сейчас трудно понять, что произошло, ведь у «Ан-2» не было ни речевых, ни параметрических самописцев, чёрных ящиков так называемых, но самолёт пропал… Пропал в горах.

Начали искать. Летали на двух вертолётах вдоль предполагаемого маршрута, смотрели и в конце концов нашли. Чуть-чуть ему не хватило высоты – не знаю, то ли высотомер был неисправен, то ли что-то ещё, – и он врезался в самую вершину горы. Неплохо сохранился самолёт, хотя слово «неплохо» здесь неприменимо, конечно. Единственное – двигатель улетел далеко вперёд.

А внизу была река. Замёрзшая, естественно. С учётом того, что русло было зажато между горами, в некоторых местах снег выдувало и оставался голый лёд. Но на лёд садиться не решились, посадили вертолёты на косе, шедшей от пологой части сопки.

Пока шла работа по поиску и расследованию происшествия, спасать, к сожалению, по тем морозам и по тем условиям было уже некого – хотелось поскорее закончить. Когда есть какая-то надежда, не думаешь об окончании работы, думаешь: «А может, вот здесь или здесь надо искать, может быть, в этой точке найдём или в том районе?» Здесь шансов не было, поэтому хотелось поскорее поставить точку.

Мне трудно сейчас понять, почему мы не разбивали лагерь, не разводили костров. Наверное, потому, что это была жизнь до МЧС. Есть особо нечего было – кольцо колбасы, в камень замёрзшей, такой же хлеб и ещё спирт. Колбасу порубили топором, получились не совсем тонкие и не совсем эстетичные куски. Уже завершая работу, решили как-то помянуть.

Очень своеобразно получалось: когда ты выпиваешь – тут же закидываешь в рот этот кусок колбасы, как речную гальку, согреваешь во рту и начинаешь обгрызать, что оттаяло. А за это время на этом морозе напиток, который ты выпил, становится густым и медленно, как подсолнечное масло, течёт по горлу.

И, казалось бы, завтра праздник, завтра садиться за стол, завтра отмечать, все ждут, вот-вот наступит Новый год, ура! А праздника совсем не хотелось. И желания праздновать никакого не было, хотелось поскорее оттуда улететь. Тем более что среди погибших были две замечательные женщины, которые никакого отношения к этому медицинскому рейсу не имели. Они просто хотели своим близким что-то к празднику в подарок купить.

Вся нелепость истории кристаллизовалась на этой речной косе с выдутым до гальки снегом, с голубым этим льдом прозрачным, с этими лиственницами и соснами в инее. С этой колбасой, вкус которой был не понятен никому, так же как и смысл закусывания.

Катастрофы бывают разные. Редко бывают такие катастрофы, когда ты не думаешь и не пытаешься понять, отчего это всё случилось. И редко бывают катастрофы, когда ты не понимаешь причины произошедшего. Редко, очень редко.

Это только говорят, что неизвестны причины. Но даже когда понятно – землетрясение, за этим дальше стоит нечто более глубокое. Построили не на ту балльность, применили не те материалы, не приняли мер, когда выяснили, что балльность стала другой, и так далее и так далее.

В данном случае как раз понятно, зачем эти женщины туда полетели. Внутренне не было никакого осуждения, нет его и сейчас. Это жизнь, и мы все так жили. Как здесь, в Москве, махнул рукой попутке: «Подвези!» – так же было и там, только немножко по-другому. Так жили все в Сибири, на Севере, и ничего особенного в этом нет. И кто-то заказывал оленьи языки своим друзьям-лётчикам, кто-то ехал за ними сам, кто-то заказывал себе песцов из тех мест, где их было много, как кошек в городе. Но вот эти две женщины… Найти хоть что-то, чтобы осудить их или лётчиков, – нет. Я понимаю, если бы они летели закупиться, потом продать. Нет, они летели так же, как из Сибири и с Урала летели в Москву. Люди им давали деньги: купи то, возьми это.

Гостинцы. Ужасный «подарок» на Новый год.

Багульник

Весна. Весна в Сибири, весна в Саянах – это потрясающей красоты время, потрясающая картина. Особенно в районе строительства Саяно-Шушенской ГЭС, и дальше в Саянах, и через них, в том углу, начинает цвести багульник.

Багульник – это розовые цветы. На расстоянии, когда они сливаются в единое полотно, горы окрашиваются в нежный розовый цвет. И с учётом того, что хвоя сосен, кедров не меняет свой цвет, получается такая розово-зелёная пастель. Когда ты едешь в это время по дороге через Саяны – всегда видишь наступление весны.

Рододендрон, вереск, багульник. Ботаники считают их родственниками, а подмосковные дачники бесконечно экспериментируют с формами и размерами. И вот уже багульник с цветами размером с розу или гиацинт. А там, в Сибири, это маленькие розовые цветы. Куст можно сорвать в любой день начиная с ноября по апрель, поставить в воду – и он зацветёт.

Для нас багульник всегда был предвестником весны. Начинали таять снега, появлялись первые пятна асфальта, по которым приятно было ходить, над ними поднимался лёгкий парок. В Саяногорске асфальта вообще было немного, и эти оттаявшие дорожки откровенно радовали.

Кроме багульника, солнца и тёплых тротуаров, весна в то время приносила с собой… хоккей. Чемпионат мира по хоккею. Его смотрели все, какой бы ни был телевизор в квартире: цветной, чёрнобелый, едва принимающий сигнал. Неважно.

Все ожидания в дни чемпионата были направлены туда, на лёд чемпионата. Все знали, кто, как, с кем уже сыграл, ждали новых игр, собирались вместе. Что под руку попадалось, то и употребляли, что было, тем и отмечали, неважно – победу или проигрыш.

В это же время готовилась и сдача первой очереди завода, ко дню рождения Ленина, сверхсрочно. Ждали приезда огромного количества самых разных гостей. Но чемпионат мира психологически всё-таки был на первом месте.

Самое большое количество асфальта в Саяногорске было уложено возле центра, называвшегося «Комплекс иностранных специалистов». Специалистов было много – из Франции, Германии, Чехословакии. У каждого было своё направление работы – кто-то делал краны, кто-то делал фильтры, кто-то монтировал оборудование, кто-то принимал. Естественно, часть этих людей участвовала в чемпионате мира по хоккею. Заочно, в Сибири, в ранге болельщиков.

Это был 1985 год, один из немногих чемпионатов, когда сборная Советского Союза проиграла чемпионат мира чехам и канадцам.

Представьте город, где средний возраст был чуть старше тридцати лет. Город, где количество холостых граждан и гражданок было огромным – кто-то ещё не успел побывать в браке, а кто-то успел и, разочарованный, приехал один. Город с самым большим количеством матерей-одиночек, поскольку они приехали не только на стройку, но и найти своё счастье в какой-то мере. Жизнь в городе кипела в нескольких местах, одно из таких мест – тот самый «Комплекс иностранных специалистов». Там местные впервые услышали слово «боулинг», там было две или три дорожки. Впервые увидели бар с разнообразными напитками и коктейлями, причём это был музыкальный бар.

Нагрянул день финального матча. Чемпион – сборная Чехословакии. Естественно, все смотрели. Когда матч закончился, у всех наших было огромное желание на чём-то или на ком-то выместить всё, что они хотели сказать и нашим хоккеистам, и судьям, и вратарю лично. Хотя объективно играла сборная СССР довольно прилично. Когда много лет спустя я познакомился с участниками того матча, узнал, что были свои причины у проигрыша.

Повод выместить свою горечь не заставил себя ждать. Торжественно, с флагами специалисты, монтажники, наладчики из Чехословакии решили пройти демонстрацией по улицам, вокруг своего «центра». Навстречу им шла другая бригада – у кого-то дома вместе смотрели хоккей, так и вывалились на улицу, всем коллективом. И тут вдруг вот – та «труба», через которую можно выпустить весь свой пар негодования, горечь поражения на чемпионате мира.

До этого случая мы вместе работали, такая производственная дружба, ходили в этот диковинный музыкальный бар. Если ФРГ и Франция – это были империалисты, то чехи и словаки – почти наши.

Гоняли по Саяногорску чехословацких специалистов недолго, часа два или три, но гоняли по всему городу. Этим год и запомнился. Ярчайшее событие, которое повлекло за собой – в далёком сибирском городе – международные разбирательства. С участием правоохранительных органов, прибывшего консула Чехословакии, с долгими выяснениями и разъяснениями. Закончилось всё взаимными извинениями. И с той поры они в хоккей не выигрывали, а мы их не гоняли. До самого конца стройки. Пока они не уехали.

Вся жизнь тогда вращалась вокруг больших спортивных свершений и событий. Главным из которых был, как это ни странно, не футбол даже, а хоккей. И ещё фигурное катание. Я не был большим любителем, но все мы знали имена всех и вся. И кстати, была большая пропагандистская работа, когда великие спортсмены – и хоккеисты, и фигуристы, и шахматисты, три основные категории, – ездили по предприятиям, по стройкам, по Сибири. Рассказывали про свои победы, как это было, а люди на них смотрели, задавали разные вопросы. И это была обязанность спортсменов – встречаться и воодушевлять.

И когда я сегодня узнаю, что такая же обязанность записана в контракте у хоккеистов НХЛ, – меня это не очень-то и удивляет. У них есть автограф-сессии, когда они расписываются на своей форме, на бейсболках. А у нас это было тогда. И наши спортсмены ездили по металлургическим цехам, по колхозам и совхозам. Встречались с замечательными этими ребятами, юниорами из «Золотой шайбы».

А у нас всё время что-то запускалось, перекрывалось, река какая-нибудь, – и приезжало сразу много известных людей, от космонавтов и спортсменов до народных артистов и композиторов. Мы их всех знали и очень любили. Они, казалось, с одной стороны, очень близкие, а с другой – от них веяло величием. От Яна Френкеля того же, даже по его габаритам.

* * *

На наши стройки приезжали работать иностранцы. Сами по себе – люди своеобразные. Особенно те иностранцы, которые знали русский язык и только-только сталкивались с советской действительностью. Они задавали вопросы, которые тогда нам казались просто идиотскими.

Были японцы, и среди них своеобразный парень – всё время интересовался разными вещами. Тогда строили большой цех и монтировали японское оборудование. Как-то мы переезжали из одного цеха в другой на попутном ЗИЛке. А у японцев были велосипеды, они крутили педали и никак не могли понять, почему мы ездим на машине, это же так просто – сел и доехал.

Но надо понимать и вот ещё что – на этом же велосипеде тебе нужно было ехать домой. Если оставить его в цеху, можно многого недосчитаться, а то и всего велосипеда в целом. В то же время японец нас удивлял – вроде бы и не на машине, но везде на своём велосипеде успевал.

Однажды мы с ним сидели пили чай, и он на вполне сносном русском, хоть и с большим акцентом, говорит:

– Я-то видел, у вас большой план, личный план вашей бригады на соревнование. Там несколько пунктов написано, они меня невероятно заинтересовали! Например, написано, что вы обязуетесь экономить полторы тысячи штук кирпича. Это значит, что вы их не положите в стенку? Значит, стенка будет тоньше? Или ниже?

– Нет, мы будем класть чуть больше раствора, он будет как бы заменять кирпич – получится экономия.

– А в чём тогда смысл? Вы тратите меньше кирпичей, но делаете больше раствора.

Я начинаю говорить ему правду.

– Мы будем разгружать кирпич не просто вываливая из самосвала, в таком случае он обязательно побьётся и станет непригодным, мы будем разгружать его краном.

– Разве это экономия? Это технология. Здравый смысл.

Дальше он начинал мне объяснять то, что и так было понятно. Что делать так нельзя, что это бесхозяйственно и что у них так не поступают. Через несколько дней он принёс мне фотографии, показал, что у них, в Японии, кирпич вообще упакован в полиэтилен, каждый поддон обмотан. Лет через пятнадцать я это увидел своими глазами – у нас тоже стали привозить кирпич, упакованный в плёнку.

Дотошный японец постоянно что-то видел и задавал вопросы. Например, спрашивал:

– У вас там написано, что нужно сэкономить две тысячи квадратных метров рубероида. Это что, значит, не закроете две тысячи квадратных метров кровли?

– Нет, на тех участках, где листы перекрывают друг друга, будем делать нахлёст чуть меньше.

– Не понимаю, если его положено делать по десять сантиметров, как его можно делать меньше? Это же неправильно, это же будет брак. Не экономия, а плохая работа!

Со временем иностранные идеалисты начинали нас понимать. Говорили – и меня это радовало в то время, – что у нас невероятно интересная и правильная жизнь: «Вы живёте так, как считаете нужным, а не так, как вас заставляют жить обстоятельства, пытаются загнать в какой-то угол». И в то же время странные, на наш взгляд, вопросы не прекращались:

– А что, вот этот большой мужчина, который приезжал, он не умеет водить машину?

– Он крупный руководитель, много работает, параллельно решает много задач, очень сильно загружен.

– Да, я понимаю. Я понимаю – он большой босс, у него крупная компания. А этот? Который приезжал на другой машине. Он тоже большой босс?

И в конце концов он дозревал до своего ключевого вопроса: «А нельзя им платить больше, чтобы они сами ездили за рулём?» И такими любознательными, нелинейными, хотя, может быть, наоборот, слишком линейными, были все иностранцы. Но с японцами было особенно интересно.

* * *

Задолго до этого, лет за десять-двенадцать, тогда ещё совсем мальчишкой, школьником, я проводил летние каникулы. Они у всех были разные – кого-то родители отправляли в пионерский лагерь, кто-то ехал к бабушкам-дедушкам. А я попал, сразу же после пятого класса, в археологическую экспедицию. И потом ездил каждое лето, вплоть до десятого класса. Всё это было невероятно интересно. Мы тогда до конца не понимали, почему мы так массово и масштабно занимаемся всем этим. Я тогда не подозревал, что всё это уже связывает меня с будущей Саяно-Шушенской ГЭС. Кстати, до сих пор самой большой в стране.

Потом уже, в 83-м, в 85-м, когда я уже стал инженером-строителем, мне стало понятно, для чего проводились археологические экспедиции, – мы гото вили ложе для водохранилища. Из которого, во-первых, нужно было вырубить весь лес, во-вторых, исследовать, изучить все памятники истории и культуры – курганы скифские, уйгурские, кыргызские.

Пожалуй, из всего этого комплекса задач была выполнена только одна, пусть и не до конца, – археологическая. Должны были вырубить лес – его не вырубили. И до сих пор слоем в десятки метров он лежит на дне водохранилища. Или всплывает, когда отгнивают корни – тогда эти десятки тысяч кубов леса загоняют в заливы, скрепляют тросами и ждут, пока он снова не ляжет на дно.

А Ленинградский институт археологии Академии наук СССР проводил перед наполнением водохранилища регулярные большие экспедиции. Приезжали молодые ребята, невероятно образованные, начитанные, и, помимо всего прочего, сами того не подозревая, не желая, передавали всё это нам, мальчишкам, школьникам. Студенты, много читающие, с иностранными языками, из культурной столицы.

Мы напитывались их знаниями о скифах, о том, как они жили и почему именно так, откуда они к нам пришли и куда ушли. Какая у них была культура, почему скифы погребали именно так – в курганах, а монгун-тайгинцы просто сжигали. Всё это было для нас невероятно интересно, мы как-то на этом воспитывались.

От полевых работ нас, школьников, освобождали чуть раньше, и часов с трёх начиналась весёлая походная жизнь – в палатках, с купанием, рыбалкой, короткими радиальными путешествиями, зарисовкой наскальных рисунков, петроглифов. Разные были способы – можно было намочить кальку, положить на наскальный рисунок, промять её, высушить на солнце, скрутить в трубочку. В свиток – для грамотных учёных людей.

Но мы были ребятами довольно шустрыми, ждать было некогда: мне кажется, я с того времени спешу жить, кстати. Мы делали по-другому – накладывали кальку, двое держали, третий брал пучок травы и тёр наскальный рисунок – проявлялся нужный нам оттиск.

Были у нас и большие походы к дальним петроглифам – на лошадях. Это первые познания верховой езды. И тогда уже мы говорили нашим старшим:

– Ты чего так нарядился? Пойдём спокойно, но без сёдел, так что штаны-то надень.

– Да ладно, у меня вот шорты.

Замечу, не «бермуды» длинные, как сейчас. А обычные короткие шорты, чаще даже купальные плавки. Конечно, через три-четыре часа езды он сползал с коня, у него фактически не было кожи на внутренней поверхности бёдер. Зато были стоны, которые оглашали округу.

Это была жизнь, это была ежедневная практика и для нас, и для них.

Врачей не было, хотя были такие специалисты-антропологи, которые определяли по останкам в раскопе пол человека, в каком возрасте умер, чем болел или не болел. Они нам тоже пытались много интересного рассказывать, но я мало что запомнил. Но хорошо запомнил, что антропологами были молодые симпатичные девушки, которые уходили подальше от нашего палаточного лагеря, ложились загорать. А мы вместе с нашими старшими наставниками-студентами ставили нивелир – прибор, который приближал картинку, но при одном-единственном минусе. В нём всё было вверх ногами. Однако это была сущая мелочь.

Естественно, мы работали и в раскопах. Скифские захоронения – это глубина четыре, иногда даже шесть метров. Те, кто был наверху, загорали в плавках и в резиновых сапогах, а те, кто корпел по нескольку часов внизу, – сидели в валенках и полушубках. Но им все завидовали. Потому что они «копали, копали и докопали до клада» – кисточками бережно снимали слои, очищали артефакты. На острие археологической науки, так сказать.

Нам же чаще доставались груды камней, которые нужно убрать вручную. А самое неприятное – под этими камнями были осиные гнёзда, дикие осы. И мы, растревожив их, бежали прятаться в реку, холодную даже в разгар лета, поскольку течёт с ледников.

Кроме ос – змеи. Но к этому привыкали, это была повседневная жизнь лагеря – вышел из палатки, на общем столе – завтрак. Большая тарелка сливочного масла, таз с варёными яйцами и такой же таз со свежими лепёшками. Если совсем удачный день – какао! Сам стол – и обеденный, и теннисный, в зависимости от времени.

После сидения в реке периодически кто-то заболевал. Но был один персонаж, у которого постоянно вскакивал чирей то там, то тут, но обычно сразу несколько. И вот включались медики. Те самые, что главным образом антропологи. Ни до ни после я не видел, чтобы так лечили. Бралась обычная бутылка, горлышко протиралось спиртом, кожа тоже. На чирей ставилось горлышко, а по дну били со всего маху! Чирей просто выбивало наружу. Жёстко. Но с учётом полевых условий и невыносимых мучений – эффективно и своевременно.

В какой-то из сезонов перед самым началом учебного года пришло наводнение. И мы не могли выбраться. Это не сейчас – вертолёт, эвакуация. Конец сезона, есть уже практически нечего. Я до сих пор терпеть не могу консервированный виноград. И манку. Больше в лагере есть у нас было нечего. Рыбачить бесполезно – наводнение, вода мутная, сетей нет, пару раз поймали налима.

А были ребята, которых сейчас бы назвали «из блатных». Один – Сева, сын начальника экспедиции Александра Даниловича Грача. С ним был его друг, Андрей, оба примерно мои ровесники. Хорошие ребята, с таким естественным столичным гонором, но совершенно умеренным. Общались мы на равных, уровень образования в стране нам тогда это позволял, их преимуществом было только то, что они могли пойти в театр и в музей, могли слушать и видеть, а у нас такой возможности не было. У нас был один канал на телевидении, чёрно-белый, ещё не было Юрия Сенкевича, ещё не было Николая Дроздова, ещё не было даже Элеоноры Беляевой с её «Музыкальным киоском».

Пришло первое сентября, потом второе, и Андрей отправил радиосообщение маме в Ленинград: «Мама, тут такая беда, я застрял». Наверное, в надежде на то, что мама его будет спасать и выручать, бить в колокола. Но от мамы буквально на следующий день пришла спокойная радиограмма: «Работай спокойно, сынок. В школе я обо всём договорилась». Он прочитал, взгрустнул…

Естественно, вода ушла. Естественно, мы оттуда выбрались. Прошло много-много лет, десятков лет даже. Я уже был министром по чрезвычайным ситуациям. И назначили нового министра культуры, как она себя называла, «начальника тюрьм» – до назначения она руководила музеем «Петропавловская крепость». Наталия Леонидовна Дементьева.

На одном из заседаний в правительстве она сидела со мной рядом. И говорит: «Ну что, коллега?» И начинает рассказывать, что была в той же экспедиции, в соседнем отряде, что мы виделись. А дальше ещё интереснее – как-то принесла фотографию:

– А вот Андрюша.

– Ну да, Андрюша. Хорошо пел под гитару.

– Он и потом хорошо пел. И сейчас довольно неплохо поёт.

Это был 1971 или 1970 год. И это был папа Вани Урганта. Андрюша Ургант. Это было наше с ним знакомство. Естественно, связались, обменялись фотографиями тех лет. Тёплые воспоминания.

Мне исполнялось пятьдесят пять лет. И я попросил организатора, чтобы ведущим мероприятия был Ургант. Хороший парень, с которым мне есть что вспомнить.

Организатор говорит:

– Мы созвонились, он сказал «да», но у него там много чего-то наслаивается, много запланировано. Он постарается отменить. И вообще, Ваня сказал, что…

– Почему Ваня-то? – удивился я. – Я же вам говорил про Андрея.

* * *

Отправляясь в экспедиции, мы обычно проезжали мимо двух умирающих городов. Представьте город, где последние пятнадцать лет ничего не строится, не ремонтируется и, соответственно, разваливается. Потому что город должен войти в зону затопления. Зачем тратить на него деньги? Тем более что рядом с водохранилищем, на возвышенностях, будут два новых города, в которые запланирован переезд.

В экспедициях я был пять сезонов и год за годом смотрел на эти города, не понимая, отчего в них такое запустение. А когда узнал, задумался: большая энергетика, конечно, важна, но стоило ли оно того?

Тогда, на раскопках, никто таким вопросом не задавался.

Как-то раз, проезжая один из тех исчезающих городов, мы увидели длинную похоронную процессию. Сначала решили – что-то случилось, огромная трагедия в городе, раз такое количество гробов. Потом поняли, что это перенос могил. Люди переносили родных и близких. У них был выбор: перезахоранивать или не трогать. И это всё уйдёт под воду. Картина, конечно, удручающая. Потом эту процессию показали в каком-то документальном фильме.

Переносить мёртвых и вообще переезжать было недалеко, километров тридцать, но ясное дело, людям всегда тяжело оставлять родные, насиженные места, где жили их деды, прадеды, родители, где они сами родились. Где каждое дерево посажено их руками или руками предков. Особенно старикам тяжело было покидать родные дома. Хотя, конечно, партийные деятели убеждали народ, что на новом месте всё будет отлично: новые школы, детские сады, рабочие места, больницы и прочее.

Атмосфера в этих городах была как во сне.

Однажды в столицу региона приехал цирк, и нас всех – участников экспедиции – повезли туда окультуриваться, на один вечер. Это почти двести километров. В кузове грузовой машины. Проезжая один из тех городов, мы захватили с собой нескольких человек, они тоже ехали в цирк. А когда мы возвращались, эти люди между собой говорили: вот у нас скоро будет новый город, такой же цирк, Дом культуры и всё остальное…

Интересно, что один из этих перенесённых городов хотели сделать портовым городом, чуть ли не центром Азии. Город на берегу великого водохранилища. Но кто-то из больших инженеров то ли просчитался, то ли воды недолил, то ли слишком много денег потратил… Короче, граница водохранилища не дошла до места, где собирались строить порт. И всё это как-то повисло в воздухе, превратилось в сказку. Это стало, пожалуй, разочарованием для переселенцев.

Сейчас, когда я проезжаю эти населённые пункты, вижу, что нет в них рабочих мест, нет кинотеатров, нет современных больниц и школ. Но люди там живут. По сути, города никакого нет, он остался под водой. А здесь только то, что обещали, но не сделали.

Часто возвращаюсь мысленно в то время, когда говорили, что будет большая энергетика, самая дешёвая электрическая энергия для людей, самый современный город и так далее. И у меня от этого сильно портится настроение.

Конечно, что-то появилось с тех пор, что-то построили, но я часто вспоминаю этот огромный период безвременья, в котором оказались люди из умирающих городов. Такое впечатление, что остановилось всё. Да, есть дом, корова есть, ферма есть, но крыша провалилась и другой фермы не будет. Да, школа есть, но в этой школе туалет на улице. И другой туалет никто не построит. Да, есть сельская, поселковая или городская столовая, но в ней уже давно проваливаются полы, а новые настилать никто не будет.

И вот это безвременье – оно бесконечно. По крайней мере, для отдельно взятого человека. Потому что человек смертен и не может ждать, пока одна эпоха сменит другую. Сначала переносилось и затягивалось начало строительства, потом долго устраивали большое событие – перекрытие Енисея, потом шёл пропуск воды, плотина поднималась, вместе с ней поднималась вода. И всё это не дни и не месяцы, это были годы и пятилетки.

Я вспоминаю мёртвые города и вновь думаю: стоило оно того? Чтобы была большая энергетика, большая цветная металлургия? Наверное, стоило. Но здесь должна быть большая преемственность. Да, мы для вас построили ГЭС, алюминиевый комбинат, в Красноярске ещё один, в Братске третий, сейчас в Богучанах четвёртый. Построили для вас, но сегодня управляют этим какие-то новые люди, компании, которые думают только о прибыли. Хотя получили всё это, не вложив ничего: ни души, ни сил, ни времени. Они не имеют своих побед, которые были у каждого плотника, бетонщика, инженера, энергетика. Они отказались от тех обязательств, которые мы брали на себя, строя всё это. И я стараюсь об этом напоминать.

Два поколения ждали выполнения обещаний. Сегодня смотришь: вот на окраине города фундаменты, тут должно было быть предприятие, стоят смонтированные колонны, висит полторы панели, потому что остальные панели уже рухнули. Забвение, бурьян. Сколько ещё таких точек на карте? К сожалению, многие люди в России до сих пор где-то в безвременье, как жители тех призрачных городов.

* * *

Сейчас, когда я бываю в тех местах, спускаюсь по Енисею – вспоминаю экспедиции, вспоминаю нашу жизнь. Очень бурную, очень насыщенную, интересную, познавательную. С этим местом у меня связано очень многое. Меня туда всегда и очень сильно тянет.

* * *

Я возвращался с Таймыра, мы там «колымили», работали, 1974 или 1975 год, окончание студенческих каникул. В красноярском аэропорту ждал своего рейса. Его постоянно задерживали, откладывали, и я пошёл в ресторан в зале ожидания – единственное место, где можно было пообедать.

За соседним столом сидели два таких мощных парня – широкая кость, рост под два метра. Они тоже ели, им принесли то же самое, что и мне, только плюс бутылку водки. Они выпили спокойно, как минералку, ещё под салат. Под суп выпили вторую. Когда они выпивали под горячее шестую бутылку водки – мне стало любопытно, кто они, откуда они.

В Туве у нас не было принято запросто подходить, спрашивать. А они очень приличные, и главное – не было заметно, что они вообще что-то пили. Они не пели песен, не роняли вилок на пол, спокойно разговаривали. И я всё-таки к ним подошёл. Они оказались общительными, пригласили за свой стол.

Естественно, «догонять» я их не стал, даже приближаться. Они откушали ещё одну ноль-пять. Мы говорили ни о чём, какие-то общие вещи, но это тем не менее был разговор о Сибири, кто где родился, где и как жил, кем работал и так далее.

Они выглядели старше меня лет на пять, сейчас я знаю, что на семь: «Мы спортсмены, борцы». А тогда не было в таком объёме информации, мы не знали всех, как сейчас Загитову, Ягудина. Знали, конечно, Роднину, Зайцева, Горшкова, Пахомову, знали хоккеистов.

Это моё первое знакомство с Ваней Ярыгиным. Двукратным олимпийским чемпионом, человеком невероятно широкой души, невероятно добрым, компанейским.

В Абакане был мясокомбинат, и он там какое-то время работал забойщиком. Директор комбината, тоже с очень интересной судьбой, сделал музей Ярыгина. Ваня отправлял туда свою форму, грамоты, награды, и все ходили, гордились земляком. А жил он на другом берегу Енисея.

Так вот, директор мясокомбината в своё время был крупным областным начальником, но на чём-то попался. Его исключили из партии, сняли с должности, но дали последний шанс.

– Дайте мне самое отстающее предприятие. Где уже всё потеряно, всё провалено.

И его поставили на какой-то мелкий цех по переработке мяса. Он развернул невероятно бурную деятельность, он создал большое передовое предприятие. Собрал какую-то консервную линию, начал выпускать мясные консервы – знаменитую на весь Союз «Абаканскую тушёнку».

Но он не остановился, пришёл в вышестоящие инстанции:

– Тут рядом свалка, она же вам не нужна? Отдайте её мне. У нас люди всё время в тяжёлых усло виях, забой животных. Надо, чтобы они отдыхали душой.

Ему отдали эту свалку, и он построил самый большой в Сибири, за Уралом, зоопарк – тигры, леопарды, только слона не было, по-моему.

Он был невероятно деятельным:

– Тут вокзал недалеко, а на одном предприятии выбрасывают старую линию пирожковую.

Его за эти пирожки чуть не посадили – кооперативов ещё не было, а он наладил производство и реализацию на вокзале.

А с Иваном мы поддерживали отношения и когда я уже здесь, в Москве, работал. Для меня было совершенной неожиданностью, когда, полный сил, невероятно авторитетный в спортивной среде, не дожив даже до пятидесяти лет, Ваня трагически погиб в автоаварии.

Я часто вспоминаю, как ему не хватало обычного кресла и, когда он хотел подремать, мы ему уступали, скажем так, пространство, он вытягивал ноги, и ноги эти уходили далеко в салон самолёта. Сегодня, когда я бываю в тех местах, когда переезжаю через плотину на другой берег Енисея, я вижу там храм. Его поставил Ваня.

Говорю искренне: уровень интеллекта, воспитания спортсменов, особенно для попадания в сборную Советского Союза, был если не выше, то на одной планке с уровнем спортивных побед. Члены сборной СССР по хоккею, к примеру, Александр Сергеевич Якушев, Алексей Касатонов, Слава Фетисов, Серёжа Макаров, Саша Мальцев или Сослан Андиев – борец-тяжеловес. Это люди, несмотря на все свои спортивные достижения, не «зазвездившиеся» и невероятно интересные.

Вроде бы зачем вспоминать всё это? Но это люди, это лица, это персонажи того времени, эпохи. Объединённые прямо, косвенно вокруг той большой стройки – Саяно-Шушенская ГЭС, Саянский алюминиевый завод, город Саяногорск.

И песни Пахмутовой и Добронравова, и песня Игоря Морозова «Где-то багульник на сопках цветёт, кедры вонзаются в небо» – это всё оттуда, это всё про них, про нас. И очень хочется туда.



Агитатор

Начало короткой партийной карьеры прошло под сенью разных, не всегда понятных действий и решений Москвы. Я участвовал в различных конференциях, их в ту пору было множество: Общество борьбы за трезвость, кооператоры, фермеры (очень непривычное для того времени слово). Фермеры, пожалуй, меньше всего митинговали и больше всех удивляли Союз. Оказалось, советский фермер может получить себе тысячу гектаров и успешно обрабатывать землю без партийного руководства. Для многих это было непостижимо – своя земля, своё хозяйство, своя техника! Угодья!

В то время Горбачёв с товарищами каждую ночь что-то выдумывали, а наутро изумляли страну. И вот все партийные чиновники получили задачу – разъехаться по городам и сёлам, заводам и фабрикам. И убедить-таки соотечественников, в первую очередь однопартийцев, сохранить статью Конституции о «руководящей и направляющей роли КПСС».

Лето 1989 года. Распределили кого куда.

Мне достались Енисейск и Лесосибирск, небольшие города на юге Красноярского края. Там мне надо было работать – зажигать сердца «шершавым языком плаката», как писал Маяковский.

В Лесосибирске собрали актив – наиболее деятельных членов партии, руководителей. Уже тогда со всех углов наполненного зала сквозило ироничное и снисходительное понимание: «Ну давай, агитируй».

Убеждал, что без «руководящей и направляющей» нам ну никак не понятно, куда идти. И как идти – тоже понятно смутно.

Именно тогда впервые понял и почувствовал: тяжелее всего и утомительнее убеждать в том, во что сам не очень веришь. Без вдохновения такие вещи не получаются. Надо ведь импровизировать, заряжать людей энергией…

Завершив лекцию и вроде уговорив, а если «по-партийному» – сагитировав, я перекусил в местной столовой и к вечеру перебрался в Енисейск – древний городок на левом, низком берегу Енисея.

Рассвело очень рано – в тех местах ночи почти нет.

Умывался, внутренне готовя себя к встрече с «активом»: «Ну и что, что не очень верю сам? Просто скажу то, что должен. Сделаю вид, что убедил, а они сделают вид, что убедились и готовы и дальше идти за “руководящей и направляющей”».

Час позора с известным результатом.

На стене двухканальный радиоприёмник пробил боем курантов шесть утра. Затем гимном ознаменовал: в часовом поясе начало нового трудового дня.

Я смотрел из окна гостиницы на чей-то огород с цветущей картофельной ботвой и слушал новости – одни на всю страну. Вещал голос, стремившийся своим тембром и интонациями к легендарному диктору Левитану. Каждое утро по одному и тому же сценарию: о жизни Родины, о вестях с полей, о триумфально прошедших гастролях или о новых прокатных станах. О погоде в разных уголках страны…

Но в тот день программа началась с сенсационной новости: «Михаил Сергеевич Горбачёв вчера, выступая перед рабочими, поддержал предложение об исключении из Конституции Советского Союза шестой статьи».

Прогноз погоды я уже не слушал.

Первая «ракета»[5] из Енисейска в Красноярск уходила около семи утра. Чтобы успеть на неё, я побежал как в том рассказе юмориста – «огородами, огородами». И всю дорогу спрашивал себя: «Неужели и раньше было так же? И они там, наверху, сами ни во что уже не верили?» Да, мы – на стройках, на заводах, на буровых, в колхозах и совхозах – этого не знали.

Это был день, когда закончилась вера в крепость и силу правительства. Но даже предположить тогда не могли, до чего очень скоро доведут страну этими ежедневными, как сейчас бы сказали, разнонаправленными решениями.

Страна проваливалась в начало 90-х. В нищету и хаос. И в лихорадочное веселье. Миллионы людей не понимали, как жить дальше. Некоторые союзные республики уже говорили о независимости, начинались войны.

С небольшой группой пассажиров я погрузился на теплоход. Занял место на корме. На пустынном берегу, у самой воды, сидела собака и смотрела на Енисей. Наверное, ждала хозяина. «Ракета» отчалила от бело-голубого дебаркадера. Затем набрала скорость, приподнялась над водой и пошла вверх по течению.

Свинство

Михаил Сергеевич Горбачёв сказал с трибуны, что всё, хватит помогать селу, больше никто не будет ездить на картошку, убирать овощи, промышленность будет заниматься своим делом, строители будут строить, заводы будут производить свою продукцию. А если селяне не хотят работать или не справляются – должны рассчитываться с промышленностью на договорной основе.

Я собрал промышленность, собрал селян и говорю: «Такая у нас теперь сказочная счастливая жизнь наступила, будем мы теперь вот в таких отношениях». Глаза у селян квадратные, у заводчан счастливые. Кое-как договорились.

Через двое суток, ночью, приходит телеграмма-шифровка: «Под вашу личную ответственность как партийного руководителя. Немедленно приступить к уборочной кампании с привлечением всех возможных сил и средств, предприятий, строек, коллективов».

Слава богу, я был из их среды, смог им своими словами объяснить, что, мужики, шутки шутками, выступление выступлением, а дело делать придётся, иначе урожай сгноят на корню, угробят и нам жрать будет зимой нечего. И, пока наши партийные затейники ещё что-то не придумали, давайте по-старому.

Всех, кто работал в промышленности, руководил стройками, трестами, объединениями, заставляли содержать подсобные хозяйства.

Никогда не забуду это бюро обкома. Мы сидим, у нас там цеха, литейная, формовочная, электролиз, краны, рук не хватает, трубы не подвезли, суточный темп укладки бетона на грани. А нас спрашивают: «Сколько у вас кормоединиц на центнер привеса в вашем подсобном хозяйстве?»

Я всё время пытался найти какие-то пути избежать этого идиотизма. Потому что строители должны строить, автозаводы – делать машины, а швейные фабрики должны шить трусы и рубашки.

Предложил, мол, давайте поступим по-другому. Вот смотрите, у нас в области есть птицефабрика большая, давайте мы, как строители, построим ещё один птичник, а птицефабрика пусть занимается разведением кур в этом птичнике. Всю эту кормораздачу, транспортёры сделают машиностроители из своего металла, наладят, пустят линию. Тогда эта птица пойдёт нашим рабочим, а не те две свиньи, которых мы держим в подсобном хозяйстве и которых не знаем, куда пристроить. У нас ведь есть большой свинокомплекс, там директор орденоносец, у них там всё как надо. Давайте мы им построим два свинарника из материалов, которые нам даст промышленность. Вместо того чтобы городить эти огороды и возиться со свиноматками этими опоросившимися. Мы понятия не имеем, как их прививать, как их лечить, что с ними вообще делать. У нас одна задача – чтобы нас тут, в горкоме или в обкоме, не драли за эти подсобные хозяйства. Вот мы и держим их кто как может.

Дошло, согласились. Завершить, как и многое другое, нам не дал М. С. Горбачёв.

Квартирный вопрос

Я только-только стал вторым секретарём Абаканского горкома КПСС. В это время возникло мощное движение воинов-афганцев. Тогда приняли постановление, которое приравнивало тех, кто воевал в Афганистане, к ветеранам Великой Отечественной. На афганцев теперь распространялись все ветеранские льготы, прежде всего право получить от государства жильё.

Афганцы объединялись в целые организации, и хорошо, если их возглавлял кто-то из офицеров, закалённых бойцов, которые могли держать всё это в приличных рамках. В Абакане их собрали под эгидой комитета комсомола, и я, как старший партийный наставник, пришёл послушать, посмотреть, что за люди.

А когда ты пришёл с производства, у тебя мысли выстроены довольно своеобразно и не всегда совпадают с общепринятыми вещами. Там же было принято как? Пообщаемся с афганцами, сегодня их успокоим, они разойдутся. А там выходные, вряд ли они соберутся снова, ну или придумаем что-нибудь.

Понедельник – никто ничего, конечно, не придумал, а афганцы снова пришли и требуют жильё. Я начал общаться с ними на свой страх и риск. Как строитель и как человек, принимающий решения, а потом дожимающий до исполнения.

Мой подход был таким. Давайте смотреть. Вот очередь на жильё ветеранам Великой Отечественной, вот ваша. Мы можем их перемешать, можем выставить в алфавитном порядке, что-то ещё придумать. Но всё это дурь и чушь, всё это не по-мужски. Всё это отвратительно выглядит и дурно пахнет. Вы прекрасно понимаете, что в одночасье этот вопрос не решить. Поэтому я предлагаю вам простой вариант: постройте жильё сами, а я договорюсь с Промстройбанком, вам дадут кредит. Город выделит землю, поможет со строителями. Ваша задача – грамотно заказать себе дом и следить, как его строят.

Переговоры были долгими. Сами афганцы сомневались, председатель горисполкома истерил.

– Это сумасшествие, я никогда на это не пойду, это преступление! Этого нельзя делать, потому что там есть вообще неженатые и без детей, мы им дом, а они мало ли…

– Но кредит же они возьмут, будут по нему рассчитываться. Не вы им, они сами себе построят дом. Причём именно такой, какой им нужен. Земля ничего не стоит, она государственная, единственное нарушение – это норма, что им нельзя получать больше восемнадцати квадратных метров на человека.

В итоге это был первый случай в стране, когда мы заложили целый посёлок для ветеранов войны в Афганистане. Он так и назывался – Посёлок афганцев. Не знаю, живут там сейчас эти ребята или нет, но то, что мы его начали строить и построили, – это факт. Как и то, что по десять тысяч рублей их кредита после распада СССР превратились в две копейки.

Да, в какой-то степени мы нарушали законы, наверное. Но мы точно не жонглировали фактами, цифрами, людскими судьбами ради личной выгоды. Мы искали решения и брали на себя ответственность. Когда грянула перестройка, нам казалось, что вот такие, как мы, сейчас изменят жизнь вокруг себя, изменят страну. Восторг сменился удивлением. А потом наступило разочарование, и оно усиливалось с каждым днём. Довольно быстро мы полностью разочаровались во всех идеях и идеалах перестройки. Это был какой-то театр абсурда, ежедневная игра на публику.

Штирлиц

1990 год – СССР в кризисе, на окраинах бунты, Горбачёв отправляет туда разные отряды внутренних и других войск, при этом каждый раз удивляется: «И кто вас туда послал? Безобразие!» Остановить развал сил нет.

Начинает рождаться Российская Федерация – не как нечто общее и само собой разумеющееся, а впервые с семнадцатого года как отдельное государство со своей внешней политикой, окружённое другими независимыми странами.

Членов правительства выбирал Верховный Совет РСФСР. На очередное заседание Верховного Совета вынесли кандидатуры шести членов правительства. Всё бурлило. Одни народные избранники спрашивали: «Почему не порвал партбилет?» Другие негодовали: «Как ты можешь сотрудничать с этой властью?! Ты же коммунист!»

Уже избрались, прошли через всё это пламенный и разговорчивый Явлинский, прагматичный Борис Фёдоров, молчаливый Николай Фёдоров (ставший министром юстиции). Ещё нет Шохина, которого предлагают на главу Госкомтруда. Он придёт позже, когда уже будут не избирать, а проводить через Президиум Верховного Совета.

Исход голосования предсказать было сложно: сторонников и противников примерно поровну.

В этот день Ельцин попал в аварию. Заседание вёл Хасбулатов. Треть депутатов отсутствовала. Но избирали новых членов правительства большинством голосов – пятьдесят процентов плюс один голос от общего числа.

Мы бесконечно ходили по комиссиям и комитетам, где народные избранники изобретали к нам претензии, сказать по сути мало что могли, но желчь выплёскивали обильно и привычно, как на трибунах: «Посмотрите на него. Он ещё не министр, а перед нами, народными избранниками, держит руку в кармане».

Кандидаты, во всяком случае я, ждали, скорей бы это закончилось. С любым результатом, только бы закончилось.

Выходит кандидат в министры иностранных дел – ну что это, какой из него министр! Выходит кандидат на антимонопольное ведомство – ну, не знаем, чем вы там заниматься будете, но какой-то кандидат неподходящий.

Меня предложили на Госкомитет по Чернобылю. Точнее, по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Всё, что про меня знали, – строитель из Сибири. Реакция та же – ну что это, какой из него «Чернобыль»! Получил сорок шесть процентов, это на четыре процента меньше, чем надо, зато чувствую – не закипаю, не ужасаюсь, всё закончилось. И тут вышел Иван Степанович Силаев, его очень уважали:

– Я ручаюсь за этого парня, прошу вас.

После всего Силаев позвал к себе:

– Расскажу тебе анекдот. Значит, 1945 год, 10 мая. Берлин. Нашли в канаве пьяного, грязного, без документов и без чувств человека. СМЕРШ в замешательстве. В пистончике брюк записка: «Юстас Алексу – можете расслабиться».

Налил мне виски, бутылка была большая, с насосом, хватало на всех и на все случаи. Через одиннадцать месяцев был август 91-го и другая страна.

И я уехал, расслабленный и вполне довольный возвращением домой и в профессию.

Через два дня Иван Степанович позвонил мне уже в Красноярск:

– Я подписал распоряжение о назначении тебя заместителем председателя Госстроя России. Неделю на сборы.

Министерство

Мы тогда создавали МЧС. Спасательной службы как таковой просто не было. Теперь можно спорить, анализировать – наверное, что-то можно было сделать по-другому. Но я эти мысли всегда останавливаю. Потому что всегда очень расстраиваюсь, когда понимаю, что можно было лучше, но мы не смогли. На тот момент. Тяжело об этом думать. Хочется всё-таки, чтобы больше оставалось в памяти как раз того, что могли сделать и сделали.

Помню, как набирали первую команду в новое министерство спасателей. Первый состав – он на то и первый. Я этих людей даже добровольцами назвать не могу. Они были невероятно азартными и настроенными очень и очень патриотично, они хотели заниматься этим делом, они были из разных профессий совершенно. Но каждый из них уже видел крупнейшие катастрофы того времени. Начиная с землетрясения в Спитаке, тогда в Армению впервые впустили иностранные группы спасателей, оснащённых от и до, профессионалов с обученными собаками, эхолотами, гидравликой, рациями. А у нас ничего такого не было.

И после Чернобыля мы поняли ещё одну важную вещь: все лекции по гражданской обороне – ерунда, нам рассказывали про розу ветров и противогаз, про то, как этот противогаз надевать и куда ползти в случае ядерного взрыва, а это не работает.

То есть к нам приходили и работали люди, которые понимали, в каком плачевном состоянии абсолютно всё. Они приходили сами, брали на основной работе отпуска без содержания и работали у нас бесплатно. По крайней мере, первые месяцев семь-восемь.

Мы начинали что-то писать, изучать, делиться собственным опытом друг с другом. Интернета не было, мы добывали какую-то литературу, информацию.

Много ребят приходило из Министерства обороны, много было ребят из науки, причём больших специалистов. И конечно, много было ребят из профессиональных управленцев рисками, из советской, «догужиевской» комиссии по чрезвычайным ситуациям.

Тогда был не комитет, а Государственная комиссия при Совете Министров СССР по чрезвычайным ситуациям под председательством Виталия Догужиева. И вот мы, я помню, на Красной Пресне в каких-то подвалах встречались с этими ребятами, которые работали кто в Спитаке, кто в Чернобыле, кто ещё где-то. Которые работали в альпинистских спасотрядах, в контрольноспасательных службах.

У каждого было своё мнение, как это строить, как это делать. И отбор в наши отряды шёл по результатам работы. Не было такого, чтобы специалисты по подбору кадров поговорили, пообщались – этот пойдёт, этот не пойдёт.

Мы параллельно и работали, и строили саму организацию. Писали законы: «О защите населения и территорий от чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера», «Положения о статусе спасателя». В тот момент профессии такой в тарифно-квалификационном справочнике не было. Сколько платить – непонятно, во сколько пойдёт на пенсию – непонятно, какая страховка – непонятно. Ничего не понятно. Тогда впервые появились профессия, закон, тарифы, разряды и так далее.

Тех, кто пришёл, мало волновали власть, карьера, политика. А если говорить ещё точнее, то совсем не интересовали. Они с горящими глазами приходили и говорили: «Вы знаете, появились ребята, которые наладили производство первого гидравлического инструмента. И это будет уже не “Бош”, и не “Блэк энд Дэкер”, и не “Холматро” – это будет наш, отечественный! Давление восемьсот семьдесят атмосфер! Взяли гидравлику от самолёта “Су-25”! Сделали вместе с Институтом стали и сплавов!»

Они были первые, очень достойные, болевшие за дело, рвавшиеся что-то сделать для страны. Время было такое. И люди были такие. Уже сегодня я могу сказать, что считаю их похожими по духу и характеру на пламенных революционеров предыдущего столетия. Людей, ехавших туда, где трудно, – кто-то шёл «путём Че Гевары», кто-то иным путём.

Может быть, это громко сказано про путь Че Гевары, но двое из тех ребят, с которыми мы начинали Корпус спасателей, с которыми проводили первые операции, – их могилы сегодня на территории Боснии и Герцеговины – воевали на стороне сербов, просто бросив всё и уехав туда. Единственное, что они оставили, – заявления об отпуске без содержания.

Ещё двоих я встретил в горячее время в Абхазии. Они тоже оставили такие же заявления.

Я никогда не предполагал, что придётся заниматься созданием миротворческих сил – сначала в Южной Осетии, потом в Абхазии. И, встретив их там, я понял, что они приехали не для того, чтобы просто повоевать, не для того, чтобы пограбить. Они здесь потому, что они – за справедливость.

Всё то время – это время таких контрастов. Сотни тысяч беженцев из разных уголков Советского Союза, освобождаются санатории и пансионаты вокруг Москвы, в Московской области, в соседних областях. Туда заселяются беженцы, беженцы, беженцы… Проходит каких-то восемь месяцев, и в этих санаториях и пансионатах – ряды дорогих иномарок и требование не только статуса беженцев, но и всех сопутствующих льгот.

Ребята, с которыми мы создавали миротворческие силы, а перед этим проводили большую, многомесячную разведку в Южной Осетии, – это замечательные люди, с некоторыми я долго ещё поддерживал отношения, с кем-то сохранил и до сих пор. С теми, кто был тогда со мной из «Альфы», из «Вымпела».

Мы вынуждены были, пока ещё не создали и не ввели миротворческие силы в 1992 году в Южную Осетию, каждую ночь проводить в разных местах. Нам предложили: «Давайте сегодня переночуйте здесь, хозяина давно нет», и я впервые увидел просто огромный дом, в моей жизни в Советском Союзе таких не было, я впервые увидел сад, впервые увидел бассейн в саду. И, когда один из молодых ребят пошёл к абрикосовым деревьям, ему буквально заорали все: «Куда?! Стой! Там заминировано всё! Растяжки!»

Мы переночевали в этом доме. Уходя, у соседа-старика, который налил нам чачи и рассказал легенду, как в Древней Осетии уходившие в горы мужчины-чабаны выпивали эту чачу и весь день на ней держались без еды, я спросил: «А чей это дом?» И он мне сказал, что это дом прокурора республики.

С нами были разные люди из разных структур – из временной власти, самоназначенной, официальной, неофициальной. Но общую мысль высказал один из ребят-десантников, даже не рыжий – апельсиновый: «Ни хера себе!» И добавил: «Жаль, у нас на Вологодчине такие абрикосы не растут, – выкопал бы себе дерево, увёз с собой. Этот-то ведь сюда уже никогда не вернётся».

Мы наслышаны были в советское время, что кавказские мужчины слово держат. В Цхинвале после введения миротворческих сил я общался с властями, и это опять был контраст. Для меня было удивительно, хотя уже был 1992 год, Приднестровье, дальше была Абхазия в 1993-м, – так вот, удивительно, как они легко обещали: «Видишь этот дом? Твой дом. За всё, что ты для нас сделал. Видишь эта улица? Твоего имени улица, имей в виду! Всё успокоится когда – будет большой надпись, твой имени».

Гораздо позже, уже после событий 2008 года, я с иронией напоминал отдельным абхазским друзьям про «нашу улицу». Причём нам ведь не уточняли, чьего персонального имени она будет, просто говорили: «Вашего имени». Спрашивал, кому принадлежит этот дом, который был дачей Сталина, Молотова, Берии. И в ответ слышал фамилии, которые никакого отношения ни к 1992, ни к 1993, ни к 1998-му не имели. Но они оказались в нужное время в нужном месте.

В то время для меня это было удивительно. Мне эти люди казались довольно искренними. Но постепенно они отходили в сторону и становились теми, кем они были на самом деле.

Старики

После распада Союза шло большое строительство структуры Российской Федерации. Республики, нарезанные по революционным лекалам, начинали приобретать границы по национальному признаку. Одной из них была Чечено-Ингушская, которая разделилась на Чеченскую и Ингушскую в 1992 году.

Два народа получили свою, чётко прописанную территорию, по поводу которой спорят до сих пор. Потому что за советское время всё перемешалось, это же была политика плавильного котла наций, никто не обращал внимания на такие мелочи, как родовые земли. Пожинаем всё это сейчас.

Ингушетия. В 1992-м было ещё непонятно, где будет её столица, к 1995-му уже появились первые властные структуры. И естественно, появилось, как и в других регионах, Министерство по чрезвычайным ситуациям Ингушетии. Оно уже было в Кабардино-Балкарии, в Дагестане, но его, к сожалению, не было в Чеченской Республике. По понятным причинам. Потому что там шла первая чеченская.

Сегодня, видимо, мало кто помнит, но начали развиваться эти события довольно бурно. Тогда одной из тяжёлых задач, трудновыполнимых, труднореализуемых, была эвакуация дома престарелых в Грозном, надо было эвакуировать именно из Грозного, из Чеченской Республики. Стариков из числа представителей коренной национальности вообще не было, потому что у них были родственники – считалось постыдным, если у кого-то старик оказался в доме престарелых.

И поэтому старики были в основном из тех, кто занимался там строительством нефтеперерабатывающих заводов, горнорудными разработками, был занят в энергетике. Русские в основном. И надо было их эвакуировать. Это было довольно сложно. И был такой – к сожалению, не так давно он ушёл из жизни – очень энергичный, деятельный и глубоко переживающий за судьбу своего народа министр по чрезвычайным ситуациям Ингушетии Хамзат Беков.

В какой-то момент казалось, нет другого выхода, только идти и требовать у тех, кто контролировал Грозный. И Хамзат сказал:

– Я пойду и добьюсь, чтобы стариков отдали.

Переговоры нужно было вести с Дудаевым. Обитателей дома престарелых тогда уже никто не кормил, не было даже воды, они никому были не нужны. Почти все они пряталась в подвалах. Беков взял с собой десять или двенадцать автобусов и поехал в Грозный.

Отчаянный парень, он добился того, что попал к Дудаеву:

– Стариков надо отдать. Я приехал забирать.

– Не до этого, не до тебя.

Были какие-то бесконечные разговоры, но ушёл Беков с пустыми руками.

И тогда я в первый раз услышал и узнал о том, что сегодня называют «поясом смертника». Он надел длинный, по тогдашней моде плащ – до пят, с большими карманами. В карманы положил по две, по три гранаты и отправился обратно к Дудаеву. Зашёл в кабинет, достал, как помидоры, гранаты и объявил:

– Или вы отдадите стариков, или я сейчас прямо тут и себя, и вас…

Шаг был, конечно, отчаянный. Не знаю, почему он так поступил, эти старики ему никто, не родственники, чужие абсолютно люди. Но, видимо, поскольку он должен был решить задачу, он её решил. По-мужски. И мы тогда забрали этих стариков и вывезли их.

Это, пожалуй, поступок, один из довольно большой череды поступков людей в те времена, который остался у меня в памяти. Потому что я помню всё до деталей, помню этих стариков в пальто не по размеру, кто в чём… Конечно, были и нормальные, добрые люди, которые им чем-то помогали, подкармливали… И, когда старики выходили, я понял, что самого Хамзата нет.

Он вышел последним, я только потом понял – в последний автобус нужно было посадить инвалидов, сами они не смогли бы. И Хамзат до последнего вытаскивал из этого дома всех, кто там оставался. Мне кажется, если смотреть на всё это с позиции сегодняшнего времени, непонятно, почему так поступали, почему вся эта история была именно такой. Если с позиций тогдашних наших, ещё почти советских, смотреть, становится понятно и почему отпустили, и почему он так настаивал. То есть многое из нашего советского воспитания – в части человечности, сострадания – оно было у всех. И у той стороны, и у этой. Старшим надо помогать, о них надо заботиться.

Но это были такие довольно быстро пропадающие, последние капли нашего советского менталитета. Хотя шёл ещё только 1995 год.

Бильярд

Гражданская война в Таджикистане началась одной из первых и пытается закончиться, с учётом афганского соседства, в наши дни. Даже сейчас власть и оппозиция с трудом нашли общий язык, тогда это были непримиримые враги, причём в каждом кишлаке свой правитель. Лозунги были разные, жестокость одинаковая.

Русским там места не осталось за одну ночь. Но потомкам тех, кто строил молодой Советский Туркестан, бежать было некуда и не на что.

Там стояла и стоит наша 201-я сначала дивизия, потом база. Они до сих пор помогают следить за порядком и охранять границу. Это сейчас к нам из Таджикистана едут всеми видами транспорта те, кто ищет работу, тогда же пытались сбежать те, кому не осталось места в захваченной националистами республике.

Самый шумный и дальнобойный из пассажирских самолётов – «Ил-18». В начале 90-х часто приходилось летать именно на них, а ещё – на «Ан-22» и «Ан-12», чтобы не заправляться на обратную дорогу.

Так было и в Душанбе.

Шла гражданская таджико-таджикская война, как её потом нарекли переговорщики. Мы полетели с продуктами: мука, рис, консервы. По железной дороге тянулось ещё длинной вереницей несколько десятков вагонов.

Думали тогда только об одном: нужно наладить хоть какой-то диалог и, главное, помочь нашим соотечественникам выбраться из этой абсолютно безнадёжной ситуации. Тысячи людей вынуждены были бросить всё. Их заставляли продавать, а чаще отдавать квартиру по стоимости контейнера для вывоза имущества. Из паспортов вырывали листы с пропиской. Других документов, подтверждающих право на жильё, у людей не было.

То же самое потом проделывали грузинские власти и в Сухуми, и при эвакуации из шахтёрского блокадного Ткварчели.

Жара, духота необычайная. Какая власть в городе, да и в республике, непонятно. Встречаюсь с депутатами и тремя министрами:

– Заберите помощь.

– Нам она не нужна, – отвечают наперебой, и половина из них покидает зал. Все всех боятся.

На перекрёстках и вокзалах посты. Бородатые, вооружённые, больше похожие на басмачей люди орут: «Досмотри!»

Единственный островок безопасности – это наш гарнизон 201-й дивизии и наши пограничники.

На вокзале тысячи людей: металлурги и гидростроители, врачи и учителя, водители и библиотекари. Все томятся на тюках и чемоданах, сваленных в большие кучи. Ещё больше в городе, на прежних местах работы. И все ждут. Ждут. Уехать невозможно. Квартиру продали или её отобрали. О самолёте никто и не мечтает. Контейнеров нет, вагонов нет.

Поехали в парламент: «Мы ничем не можем вам помочь. Похоже, что и нам скоро никто не сможет помочь».

Вечером приехал Домулло Абдулгафур с большой группой вооружённых бородачей. Он местный муфтий и один из руководителей оппозиции, а если начистоту – самый настоящий бандит: «Мы вас арестовываем, пока Россия не перестанет вмешиваться, пока не выведете войска и пограничников».

Долгий, нудный разговор о прошлом. Кем был? Как жил? А помнишь фильм? А кто отец? Жена? А я из Сибири. Зачем ты здесь?

Объяснились, спокойно попили чаю. Уезжая, он был уже спокоен. Пригласил утром в свою мечеть (новая, только построили). На том и расстались.

Правда, по периметру он своих бойцов оставил.

Утром опять в парламент. Там уже получили записку: «Вашего зама (генерала Филатова) взяли в заложники». Оставил всё, поехал выручать. Казалось, всё это какая-то игра, в которой никто не смеет дойти до края. Взяли и меня, принялись вести долгие переговоры. Сначала в той самой, пахнущей свежей штукатуркой мечети. Ни вентиляции, ни света. Потом перевозили с места на место. Тогда ещё ни у кого в нашей бывшей стране такого опыта не было.

Мы ещё не видели голливудские фильмы про переговорщиков.

– Чего хотите? Выкуп? Обмен?

– Дайте танки.