Миа морщится, как от боли, и на лице появляется непроницаемое выражение. Опять эта отчужденность, враждебный настрой.

– У Кэролайн не хочу.

Странно. У них раньше были прекрасные отношения. Однажды, когда они секретничали, я даже приревновала дочь к подруге.

– Ты могла бы встретиться с друзьями.

– Господи, мама, тебе недостаточно намека? Хочешь, чтобы я назвала вещи своими именами?

– Ты о чем?

– О том, из-за чего ты наглоталась таблеток.

Теперь моя очередь вздрагивать как от удара.

Дочь бледнее обычного, ее щеки пылают.

– Я думала, – говорит она срывающимся голосом, – ты так наказывала папу за измену.

У меня перехватывает дыхание. Ее слова, как она и рассчитывала, попадают в цель, ранят в самое сердце. Вспоминаю письмо, с которого все началось. Женский почерк на конверте. Его, как подсказывал инстинкт, нужно было спрятать, похоронить, забыть навсегда; притвориться, что никогда не брала то письмо в руки.

Знала ли я? Подозревала ли?

– Я их видела. Только поцелуй, но было ясно, чем они занимались. – Миа трясет головой, будто хочет избавиться от тяжелого воспоминания. – Но я тебя не осуждала. Как я могла? Я бы тоже решилась на самоубийство. Если папа мог обманывать тебя с твоей подругой, с этой…

– Что?!

Миа смотрит мне прямо в глаза.

– Он целовался с Кэролайн.

Не верю своим ушам: с Кэролайн?

Кэролайн?!

* * *

Ты всегда мечтал. Мы встречались на берегу и, спасаясь от ветра и дождя – без них не обходится ни одно воспоминание, – жались к скалам. Перекрикивая шум ветра, ты посвящал меня в свои мечты, а твое дыхание, сладкое и горячее от украденной из дома выпивки, было там единственным теплым дуновением. Тогда ты еще не завязал с алкоголем. Смешно: кто, черт возьми, бросает пить в восемнадцать? Твои мечты о фантастическом будущем вдохновляли меня, зажигали воображение. Ты говорил, что мы – ты и я – пойдем против всех и всего добьемся. И ты стал карабкаться наверх, а мне никак не удавалось выбраться из трясины. Теплилась надежда, что придешь, протянешь руку, поможешь. Но этого не случилось. Ты не пошевелил даже пальцем и оставил меня гнить и умирать.

Можно было догадаться, что так и будет. Ты ведь бросил меня, как только понял: мне никогда не достичь того уровня, на который поднимешься ты.

Глава 16

Сара

Выставив только лицо, лежу в ванне. Она такая полная, что при каждом движении на кафельный пол выплескивается вода.

Миа, конечно же, не права. Она могла что-то заметить и не так понять, ошибиться. Но… Кэролайн Патрика терпеть не может. Дочь просто увидела их рядом и решила, что они целовались. И вдруг меня как подбросило. Мы были неразлучны с Кэролайн почти двадцать лет. Она моя лучшая подруга. Она знала обо всем: как я познакомилась с Патриком, влюбилась, как была на седьмом небе от счастья, упиваясь близостью со своим первым мужчиной.

Неправда. Это не может быть правдой. Однако внутренний голос воскрешает забытые эпизоды – и колкости, которыми Кэролайн обменивалась с Патриком, теперь кажутся флиртом. Вспоминаю, что при моем появлении в комнате они часто прерывали разговор: конечно, они не спорили, не обсуждали меня, а просто договаривались о встрече. И тогда в клинике, уговаривая меня отказаться от переезда, Кэролайн волновалась вовсе не из-за меня, а из-за Патрика.

Каждая догадка острой иглой ранит мне сердце. Хочу позвонить ей, умолять, чтобы разуверила меня, сказала, что ничего не было. А что, если было? Вдруг она все подтвердит? Что я буду делать тогда? Боже, я просила ее найти родственников Джо. Кэролайн могла все рассказать Патрику. Может, уже рассказала. Закрыв глаза, сползаю глубже в воду, а внутренний голос все не умолкает.

– Кто это сделал?

От резкого крика я подпрыгиваю. Вода переливается через край. Выскакиваю из ванной, спускаюсь вниз. Патрик трясет сына за плечи.

– Что случилось? – спрашиваю.

Они оборачиваются. Сын испуган, а от искаженного холодным гневом лица Патрика меня бросает в дрожь.

– Кто это сделал? – снова орет он, обращаясь к Джо.

– Что сделал? – бормочет мальчик.

Патрик тащит его в кухню. Иду следом. Открыв дверь, ведущую в сад, муж выталкивает сына наружу.

– Смотри! – Патрик показывает пальцем на растущее под окном Джо старое дерево.

Сначала мне кажется, что там болтается пара кроссовок. Не понимаю, чего Патрик так злится. До ветки дотянуться нетрудно, и Джо вполне мог их повесить. Подойдя ближе, понимаю: это не кроссовки Джо и не кроссовки Миа. Эта обувь не принадлежит никому из обитателей нашего дома. На дереве качаются атласные пинетки с шелковыми лентами – те самые младенческие ботиночки, которые нашел, а потом выбросил Бен. Или только сказал, что выбросит?

Муж – дыхание неровное, учащенное – одной рукой цепко держит сына, вторая – до белых костяшек – сжата в кулак.

– Послушай, это не Джо. Зачем ему вешать перед окном детские башмачки? Я думаю, их случайно забросила игравшая на улице ребятня.

Патрик, не отрываясь, смотрит, как ветер треплет розовые пинетки. Мне становится жутко: я и раньше видела этот полный ужаса взгляд, но не знаю, в чем его причина.

– Извини… – говорит муж и, отпустив Джо, взъерошивает волосы. – Конечно, ты права. Убери их отсюда, – с каменным лицом кивая в сторону яблони, бросает Патрик и возвращается в дом.

Хлопает входная дверь. Замираю. Только услышав рокот мотора и звук отъезжающего автомобиля, перевожу дыхание.

– Мам, ты и теперь скажешь, что нам здесь будет лучше? – спрашивает Джо, расправляя смятую отцовской рукой футболку. – Все еще думаешь, что этот дом нам подходит?

* * *

Разве это нормально? Ненавижу себя за то, что задыхаюсь при ходьбе. Кажусь себе старой, больной, не следящей за модой домохозяйкой. Я никому не интересна, даже в собственной семье меня видят как сквозь матовое стекло.

«Мне ведь только тридцать шесть», – бормочу себе под нос, спускаясь по грязной тропе.

Далеко впереди, поскользнувшись на мокрой глине, хохочет Анна. Рядом шумит река, и мне вспоминается одно свидание с Патриком из тех времен, когда мы жили в Кардиффе.

Мы только начали встречаться и ходили, держась за руки. В тот раз мы сидели на берегу реки и по очереди откусывали от одного бутерброда. Мы смеялись, потому что куски сэндвича падали на землю, а Патрик не хотел отпускать мою руку. Он всегда так крепко держал меня.

– Давай быстрее, – обернувшись, кричит Анна.

Небо чистое, день солнечный, но воздух холодный: изо рта вырываются облачка пара. Впереди блестит море. В страхе перед пустыми холстами, которые еще только предстояло заполнить красками, я попросила Анну показать ее секретный пляж. Но сегодня утром я вдруг передумала. Даже запирая дверь, я все еще искала отговорки. Нарочно пошла в другую сторону – не от города, а в город, и, разрываясь между желанием увидеть обещанные Анной красо́ты ее тайного пляжа и вернуться домой, остановилась на ярмарочной площади. Вдруг я увидела Джо – он прятался в тени, за палаткой с сахарной ватой. Стараясь остаться незамеченной, я тут же повернула обратно, но все-таки успела разглядеть рядом с ним другого парня в школьной форме. Он целовал моего сына.

Я пустилась бежать – не фигурально выражаясь, а почти буквально. Что бы я сказала, попадись им на глаза? Какую-нибудь глупость, вроде «почему вы не в школе?», или «я так за тебя переживаю», или «только не говори отцу». От подобных вопросов улыбка на лице сына – я так давно ее не видела! – сразу бы погасла.

Ноги сами привели меня на прибрежную тропу, туда, где мы условились встретиться с Анной. Она – совсем как на картине, выставленной в витрине галереи, – сидит на скамейке и смотрит на море.

– Ну как? – спрашивает Анна, пока мы спускаемся по каменистому склону.

Выпрямляюсь и смотрю вниз. Анна права: как и берег около дома, этот пляж покрыт галькой, только камешки здесь разноцветные – сотни оттенков голубого, зеленого, розового. Вода местами кобальтовая, местами нефритовая, кое-где серая. Кажется, что тусклый пейзаж из витрины разрезали на кусочки и опять собрали. Сложенный заново, он заиграл настоящими красками природы. Вдоль берега на мили тянутся мягкие, поросшие зеленой травой утесы. Если бы сегодня у меня был с собой альбом, думаю, мне захотелось бы рисовать.

Бросаю взгляд на Анну: спускаясь, она разрумянилась, прыгает с камня на камень, отчего и выглядит моложе своих лет.

– Мне так это было нужно, – говорю. – Сегодня плохо спала, а здесь утреннюю вялость как рукой сняло.

Хочется рассказать о муже, о Кэролайн. Впрочем, Анна их не знает, поэтому разубедить меня не сможет. Чего доброго, еще поверит, что так и было. Накатывает страх.

– Как вы познакомились с Патриком? – спрашивает она, когда мы оказываемся у кромки воды, которая то подкрадывается к нашим ногам, то снова отступает.

– На вечеринке. Я еще училась в художественном колледже. Была молодой – всего девятнадцать – и глупой. Слишком молодой.

– В таком возрасте засесть дома с детьми? Не жалеешь?

Джо и Миа – помню их малышами: первые зубки, слезы, истерики и заливистый младенческий смех; помню, как впервые отвела в школу сына, потом дочь, как они выступали на школьных концертах.

– Я никогда не пожалела ни об одном дне, проведенном с детьми.

– Странно. Трудно представить, что Патрик Уокер, с которым училась в школе, остепенился, обзавелся семьей, – произносит Анна, отступая от набегающей волны.

– Почему странно?

– Он всегда твердил, что никогда не женится. Он раньше всем говорил, что достаточно насмотрелся на своих родителей и никогда не повторит их ошибку.

– Но…

Слова Анны никак не вяжутся с рассказами Патрика. Я думала, что брак его родителей был счастливым и им хорошо вместе даже в старости. Мне это нравилось.

Мы нашли подходящий камень и сели. Разгоряченная прогулкой, я сняла куртку, закатала рукава.

– Слушай, а почему ты согласилась сюда переехать?

– У меня… У меня был срыв. Умерла мама, еще кое-какие причины. Короче, я сломалась. Потом, правда, почти пришла в норму, но нам всем нужно было что-то изменить в жизни, начать с чистого листа. Только это не совсем то, чего мы хотели.

– А галерея? По-моему, неплохо для начала. Настоящая новая жизнь.

– Патрик против выставки. Думает, что я опозорюсь.

Вспоминаю, как он комкал рекламный листок. Это было больно и унизительно.

Какое-то время сидим молча, смотрим на море.

– Я открыла это местечко еще девчонкой – взбалмошным, неуравновешенным подростком, когда настроение меняется каждую минуту: то летаешь, то хочется лечь и умереть. Помнишь то время?

Я киваю.

– С Джо и с Миа сейчас происходит то же самое. Мне тяжело это видеть. Вот бы они снова стали пятилетними малышами. Тогда я знала, как сделать их счастливыми.

– Приведи их сюда. Здесь жизнь кажется легче и ярче.

– Твой секретный пляж мне очень нравится.

– Тогда он станет и твоим, – улыбается Анна, – будет у нас в общей собственности – пятьдесят на пятьдесят.

Ну вот, еще один секрет от Патрика.

– Нарисуй это место. – Она протягивает мне на ладони несколько мокрых камешков, сверкающих, как самоцветы. – Устрой выставку. Хоть что-нибудь сделай для себя.

Облизываю пересохшие губы. Они соленые.

– Я сделаю. Обязательно сделаю.

* * *

Иду в галерею, чтобы поговорить с Беном. Около двери останавливаюсь в нерешительности: Анна считает его странным, и эти башмачки на дереве… Однако Бен – он занят с посетителем, – заметив меня, расплывается в улыбке. Вхожу внутрь и, не прерывая их тихий разговор, брожу по галерее. Полированные деревянные полы, белые стены, огромные окна. Здесь красиво, светло и тепло.

Попрощавшись с посетителем, Бен подходит ко мне. А я целиком поглощена одной картиной. По размеру она невелика, но так прекрасно передан простор, стелющийся по земле туман… Кажется, что дюны парят в воздухе.

– Ваша?

Бен утвердительно кивает.

– Она великолепна. Отличная работа… только от нее веет одиночеством, тоской.

– Есть другие, более удачные. Эта слишком грустная.

Точно. Грусть – вот каким настроением дышит эта картина.

– Одна из тех, что я писал после развода. Сейчас в моих работах гораздо больше радости, – говорит Бен с улыбкой, но я понимаю, что она скрывает печаль.

– Вы сказали, что поможете с подготовкой к выставке.

С минуту Бен смотрит на меня, потом, заперев галерею изнутри, направляется к двери во внутренние помещения. Мне становится не по себе. Зачем я это сделала? Может, я его неправильно поняла?

– Постойте, – шепчу еле слышно. – Вы, когда выбрасывали пинетки, повесили их на дерево?

– Что? Какие пинетки?

– Детские ботиночки, которые вы нашли перед нашим домом.

– Повесил на дерево? – Бен хмурится. – Да нет же. Как обещал, я положил их в мусорный бак.

– А они оказались не в баке, а в саду, на дереве. Висели на ветке.

– Клянусь, я… Я как сказал, так и сделал: взял и отнес их в бак. Вот и все.

– Значит, их повесил кто-то другой.

– Сара, в чем вы меня сейчас обвиняете? Мне кажется, это дело рук неизвестного шутника, – говорит Бен. Я отступаю. Он мрачнеет. – Честное слово, я не преследую вас, не пугаю младенческими туфельками, не замышляю против вас ничего ужасного, но, если вы не чувствуете себя в безопасности, не стану вас задерживать. А по поводу выставки с вами свяжется кто-нибудь другой.

Из-за слежки за домом я совсем рехнулась. Настоящая паранойя. Я в общественном месте и пришла сюда сама.

– Извините, – говорю, – но вы заперли дверь, и…

– Запер, потому что мы уйдем отсюда, а картины представляют определенную ценность. Просто я хотел вам кое-что показать, вот и все. – Медлю с ответом. – Взглянете? Это не займет и минуты, – вздыхает Бен.

По лестнице, что скрывалась за дверью, поднявшись на пролет, входим в большую комнату. Один угол занимают заляпанная краской раковина и дребезжащий холодильник, от растрескавшегося пола тянет сыростью; довершают картину облупленные стены. Впрочем, сквозь два огромных окна льется свет, поэтому в помещении тепло и солнечно.

– Что скажете? – спрашивает хозяин.

– О чем?

– Это студия. – Осматриваюсь: тихо, много света, воздуха. Я могла бы здесь работать. – Я дам вам ключи. Тут есть еще отдельный вход. Вы сможете приходить и уходить, когда захотите. Пока не купил домик, я здесь жил, – подходя к окну, добавляет Бен.

Он меня не знает и предлагает место для работы? За что? За нелепые обвинения, с которыми я на него напустилась?

– Как? Почему? – спрашиваю удивленно.

– Почему нет? – говорит он, пожимая плечами и улыбаясь, когда мы выходим из комнаты. Моей мастерской! – Я тут больше не пишу. А вам это помещение необходимо. Здесь всегда было что-то вроде убежища. Еще в детстве тут какое-то время жил один мой друг… Когда у него дома жизнь становилась невыносимой.

Молча возвращаемся в галерею. Не знаю, хорошо ли принимать его… Нет, это не жалость. Скорее сочувствие. Или забота? Не знаю что, но раньше ни один чужой человек не делал для меня ничего подобного.

– Сара, если есть что-то еще, – говорит Бен, прощаясь, – если что-то будет нужно или вообще понадобится помощь, дайте знать. Договорились?

Я киваю и отворачиваюсь. Чувствую, как горят щеки. Я захожу слишком далеко. Он предлагает больше, чем дружбу, и я готова броситься ему на шею, расцеловать, заставить снова запереть дверь, раздеть меня прямо здесь, на полу этого тайного убежища. А потом я вернусь домой, и пусть Патрик – по моему виноватому взгляду – поймет, что теперь мы квиты.

* * *

Снова и снова прокручиваю в голове былое время, былые годы. Мне представлялось тогда, что мы – два верных друга – окружены враждебным миром. Наркотики, выпивка – где какая найдется – помогали не думать, не вспоминать, а просто плыть по течению. Но стоит протрезветь – включается проектор, и в который раз смотрю старый знакомый фильм.

Середина лета, вечер, берег моря. Начался отлив. Ты разжег костер. Ближе к полуночи еще двое, что были с нами, ушли домой. Ты спросил, не волнуются ли мои родители, когда я не ночую дома. Мне нужно было задать вопрос про твоих, но вместо этого ты услышал правду: без меня предкам даже лучше. Когда прихожу, у них делаются такие кислые лица: как же, меня надо кормить, со мной надо разговаривать. Ты поворошил палкой костер, и огонь разгорелся с новой силой. «Господи, если у меня будут дети, с ними все будет по-другому», – сказал ты той ночью.

Думаю, ты сам не понимал, как искренне и честно прозвучали тогда твои слова. А если бы понял, то наверняка бы смутился.

Глава 17

Сара

Домашние заняты каждый своим делом, а я, дождавшись, когда все стихнет, достаю из кармана куртки разноцветные камешки. Поднимаюсь наверх, открываю шкаф. Там, в глубине, лежит старая деревянная коробка. Ее сделал для меня отец, и я всегда хранила в ней свои сокровища. Туда же, чтобы, когда захочется, любоваться цветной галькой, собираюсь положить и частичку тайного пляжа.

Проверяю, заперта ли дверь спальни, и сажусь на пол. Открываю крышку – и по телу пробегает дрожь: что-то не так, что-то изменилось. Закусив губу, вынимаю связку исписанных выцветшими строчками почтовых открыток. Отец присылал их из таких уголков, о которых я раньше никогда не слышала. Под открытками должна быть мамина шкатулка с драгоценностями – старинными ожерельями и сережками. Ничего из этого я бы не надела, но в них много золота – такие вещи всегда прячут в надежном месте. Вытряхиваю из коробки открытки, детские дневники, младенческие кофточки, что когда-то для Джо и Миа связала мама. Шкатулки на месте нет.

Убираю коробку обратно в шкаф и опускаюсь на кровать. Ноги меня не слушаются. В комнату заглядывает Патрик.

– С тобой все в порядке?

Киваю. Сердце бьется так сильно, что кажется, муж тоже слышит гулкие удары.

– По-моему, я не смогу встать, – шепчу еле слышно. – Подожди, – говорю, останавливая его на пороге, – ты не видел маминой шкатулки с украшениями?

– Шкатулки с украшениями?

Патрик бросает взгляд на туалетный столик: крышка моего сундучка открыта, но там нет ничего, кроме нескольких пар серег и спутанных серебряных цепочек. Все мои драгоценности не стоят и сотни фунтов. Их можно не прятать.

– Не эта. Украшения моей мамы – золотая цепочка, обручальное кольцо…

– А почему я должен был ее видеть?

– Она пропала.

– Детей спрашивала? – Муж явно озабочен.

Думаю о новых туфлях дочери, о незнакомых вещах, которые она теперь носит, о сыне, часами не выходящем из своей комнаты.

– Наверное, переложила куда-нибудь при переезде. – Я делаю над собой усилие и улыбаюсь.

– Ну да. А ты опять рисуешь? – мрачно спрашивает Патрик, увидев на полу, около кровати, мой альбом. – Можно посмотреть?

– Нет, работы сырые, там пока нечего смотреть.

Вспоминаю о заметках, которые нацарапала на его страницах, о незаконченных набросках и спешу убрать, пока до него не дотянулся Патрик.

– А это что? – подняв с пола брошюру, спрашивает муж.

Альбом лежал поверх книги о домах-убийцах, которую я забыла спрятать.

– Ничего особенного. Нашла в городе, в комиссионном. Подумала…

Смотрю на Патрика. Он с непроницаемым видом листает страницы. Если бы муж увидел в альбоме записи, которые я делала, читая эту дурацкую книгу, мои безумные мысли по поводу странных предположений автора, то нашел бы там помеченное вопросительным знаком свое собственное имя и увидел связанные стрелками имена Джона Эванса, Бена и Яна Хупера.

– Зачем ты это читаешь?

– Из любопытства, – отвечаю виновато.

– Черт возьми, какое любопытство могут удовлетворить эти выдумки?

– Это все неправда, я знаю. Но…

– Неправда? «Что касается Уокеров, то дом был изъят у них за долги. Общеизвестна также их ненависть к его новым владельцам – Эвансам», – перевернув страницу, вслух читает Патрик. – Похоже, тебе очень понравились эти строчки, ты их даже подчеркнула. – Он сверлит меня взглядом. – Сара, ты что? По-твоему, мы с матерью пробрались сюда, вырезали целую семью, а потом, сунув нож в руку Хупера, вылили на него ведро крови?

– Да нет же! Но…

– Какое, к черту, «но»? – Патрик принимается вырывать из книги листы, комкает их, разбрасывает по комнате. – Ты знаешь, что эта злобная, дьявольская клевета чуть не убила моих родителей?

Отрицательно качаю головой. После случившейся в этом доме трагедии мы почему-то стали реже их навещать. Не бывали месяцами.

– Родителей одолела пресса: журналисты неделями ходили по пятам, все выведывали подробности о так называемом доме-убийце. – На лбу Патрика выступают капли пота. – У отца начались проблемы с сердцем, – добавляет муж, переведя дыхание, – а теперь эту мерзкую дрянь читаешь ты.

Листы как гигантские конфетти разбросаны по полу. У Патрика в руках осталась одна обложка. Он закрывает ее, словно это все еще книга.

– Прошу тебя, не читай больше подобных выдумок, – говорит он и уже в дверях добавляет: – Уберешь здесь, ладно?

Начинаю собирать порванные листы, но в голове крутятся выхваченные взглядом слова и фразы:

«дом-убийца»
«избитый и плачущий»
«все дело в новом доме. Он изменил мужа до неузнаваемости»
«запущенное состояние»
«пятна крови»
«ужас»
«разрушения»
«действительно ли дело в самом доме?»
«в доме ли дело?»


Смотрю на шкаф и, прижимая к груди обрывки книги, думаю о коробке, о пропавшей шкатулке с драгоценностями. Когда мама умерла, Патрик уговаривал, чтобы я их продала. Мы не ссорились. Он просто не мог понять, зачем хранить украшения, которые не собираешься носить.

Нужно отнести ему все смятые листы, пусть сожжет. Он ожидает от меня именно этого. Однако я опять прячу их в ящик, на самое дно.

Спускаюсь следом за Патриком. По дороге поднимаю с пола куртку дочери. Джо, сбежав по ступенькам, пытается незаметно проскользнуть к выходу, но отец преграждает ему дорогу.

– Никуда не пойдешь, – приказывает он, обращаясь к сыну. – Никто никуда не пойдет. Скоро ужин, это время, когда семья должна быть в сборе.

– С каких это пор? – удивляется Джо.

– Марш в свою комнату и сиди там до ужина.

– Нет. Я ухожу.

– Разговаривать со мной в таком тоне? Да как ты смеешь?

– Что тут происходит? – Это пришла Миа.

Задев меня – я стою на пути, – Джо пытается за спиной Патрика пробраться к входной двери. Отец отталкивает мальчика к стене, а потом, судорожно вцепившись в его футболку, притягивает к себе и с такой силой отбрасывает вновь, что дыхание сына прерывается, а его упиравшиеся в грудь Патрику руки повисают как плети.

– Перестань! Патрик! Прекрати немедленно!

Хватаю мужа за рукав, и Патрик мгновенно отпускает мальчика. Скрюченный, он задыхается, заходится в кашле.

Миа плачет.

– Как ты? – шепчу, склонившись над сыном.

– Ты видишь? – Его едва слышно, в глазах стоят слезы.

Шатаясь, Джо расталкивает нас и вырывается на улицу.

– Парень совсем выходит из-под контроля, – переводя дыхание, говорит Патрик и тыльной стороной ладони вытирает мокрый лоб. – Он чуть не сбил тебя. Не ударилась?

Молча качаю головой.

– Знаю, – бормочет муж, – я зашел слишком далеко. Но ты слышала, как он разговаривал? Надо его найти. – Патрик откидывает со лба волосы. – Обещаю: я все улажу.

– Подожди. Тебе нужно…

– Нужно что? Успокоиться? Я совершенно спокоен. Разве я ругался? Разве кричал? Отыщу Джо, приведу домой, и мы поговорим. Поговорим спокойно.

– Патрик… – Тревога нарастает, внутри все сжимается.

Он оборачивается: волосы приглажены, застегнут на все пуговицы. Передо мной снова невозмутимый и улыбающийся Патрик.

– Сара, ты не ходи. Останься. Джо успокоится и вернется домой.

От порывов ветра раскачивается и дребезжит почтовый ящик.

– Собирается дождь, – озабоченно говорит муж, – надвигается шторм. В такую погоду нечего делать на улице. Не волнуйся, я его найду.

– Именно этого я и боюсь, – шепчу одними губами.

Но Патрик уже вышел. Он меня не слышит.

* * *

Заглядываю в комнату Джо. На кровати его альбом. Сажусь, перелистываю страницы. На нескольких первых листах – зарисовки, которые сын делал с меня. На каждой странице два изображения: грустная и счастливая, плачущая и веселая, спящая и едва открывшая глаза. Чтобы понять, когда я настоящая, сын словно разделил мой образ надвое. Мне всегда хотелось представить, какой меня видит Джо. Теперь точно знаю: потерянной, нервной, балансирующей на грани срыва.

Думаю, что на следующем развороте должна появиться Миа, но вместо дочери нахожу полдюжины набросков с незнакомого темноглазого юноши. У него приятная улыбка, и мне кажется, разглядывая эти страницы, я вторгаюсь в чужую личную жизнь. Может быть, Джо и сейчас у этого парня?

Откладываю альбом, иду к себе. С тревогой смотрю в окно. Надеюсь, что буря улеглась и сейчас к дому подъедет совершенно спокойный Патрик и на пассажирском месте я увижу Джо – целого и невредимого.

На противоположной стороне дороги, вдоль парапета, кто-то идет. Остановившись, едва заметная в сумерках фигура вдруг поворачивается лицом к дому. Наверное, вернулся Джо. Хочу помахать ему через окно, но, вспомнив о неизвестном, который следит за домом, опускаю руку. На фоне темнеющего неба этот кто-то стоит неподвижно, он смотрит на меня, я – на него. Кажется, что наползающая тьма его постепенно «съедает». Дождавшись, когда он исчезнет совсем, задергиваю шторы.

Светящиеся цифры на будильнике показывают десять. Снова накатывает тревога: Джо нет дома уже два часа, и Патрик уехал почти сразу. Пытаюсь дозвониться до обоих, натыкаюсь на автоответчики.

– Не вернулись? – заглядывает в дверь Миа.

Отрицательно качаю головой, открываю штору и опять всматриваюсь в темноту за окном. Дочь подходит ко мне.

– Ты видела? Там был тот, кто наблюдал за домом раньше, – шепчет она так тихо, будто ее могут услышать на противоположной стороне улицы.

Я вздыхаю.

– Видела.

– Как ты думаешь, кто это?

– Не знаю.

– Я думала… Я подумала, может, тот мальчик, – говорит она тихо, – тот, что выжил. Сейчас он, конечно, не ребенок, но я иногда думаю… Если пережил такой ужас, если потерял в этом доме всю семью, разве можно о нем забыть?

Мысль о Томе Эвансе меня не пугает. Хупер – другое дело. Почти двадцать лет провел в тюрьме, недавно вышел на свободу. Раньше я детям о нем не говорила, однако, думаю, пришло время это сделать.

– Для меня дом навсегда останется домом-убийцей. – По голосу слышу, что девочку бьет дрожь. – Что бы папа ни делал, сколько бы ни рассказывал, как потрясающе жилось здесь раньше, ничего не изменится.

– Отец любит вспоминать о своем прекрасном детстве, но мне кажется, что все это неправда.

* * *

Притворяемся, что смотрим телевизор, хотя ни я, ни Миа не смогли бы сказать, что там идет. Она держит в руках учебник, он открыт на одной странице. Опять беру телефон. Ни Джо, ни Патрик не отвечают.

Половина одиннадцатого. Прошло уже два с половиной часа, за окном бушует непогода, а сына все нет.

Кто-то колотит в дверь. Подскакиваем – книги и тетрадки летят на пол. Вслед за Миа выбегаю в прихожую.

В дверях насквозь промокшая и продрогшая Анна.

– Джо, – говорит она, с трудом переводя дыхание. – О господи! Там Джо. Я вызвала «Скорую», но… Сара, я пришла слишком поздно.

Миа, чуть не сбив Анну, вырывается на улицу.

– Вернись! – кричу дочери, выскочив на крыльцо. И вдруг посреди дороги, прямо под фонарем, в темной луже, вижу распластанное тело. Боже, что это? Кровь? Столько крови?

Анна… Она сказала… слишком поздно…

– Джо, – шепчу одними губами.

Не чувствуя ног, опускаюсь на колени. Хочу только одного: упасть и, как мой мальчик, неподвижно лежать на холодной мостовой. Но Анна не дает – подхватывает под мышки, тащит, пытается поднять.

– Вставай! – Ее пальцы больно впиваются в тело. Издалека доносится звук сирен, с каждой секундой он все громче, все ближе. – Поднимайся, там твой сын, иди к нему! – яростно трясет меня Анна. – Да очнись ты, дьявол тебя побери! Ради всего святого, Сара, проснись!

Часть III. Просыпаясь

«Ян Хупер и Мари Эванс были любовниками». Заголовок из «Саут Уэльс эко» через неделю после трагедии в доме Эвансов
Источник, близкий к семье, свидетельствует, что роман длился несколько месяцев и Мари собиралась уйти от Эванса к Хуперу.

Есть ли связь между убийствами и предполагаемой любовной интрижкой? Местный писатель Уэйн Мэттьюс, работающий над книгой, посвященной дому-убийце, отвечает на этот вопрос утвердительно.

Глава 18

Сара

Я решила, что сын умер. «Ты видишь?» У меня не выходит из головы его шепот. Чтобы унять боль, прижимаю руки к животу. Не могу вдохнуть… Так уже было после смерти мамы, когда Джо разбил машину. В тот момент я подумала, что он умер. К счастью, тогда все обошлось.

Говорю себе снова и снова: «Мой сын жив», распрямляюсь. Джо привезли не в ту больницу, где лежала я, но и здесь тот же запах, те же гулкие коридоры без единого окна, тот же сухой воздух, и так же берет за горло клаустрофобия. Прислоняюсь к стене и спиной чувствую, какая она холодная. Вышла из палаты глотнуть свежего воздуха, но в этих длинных коридорах тоже нечем дышать. Только бы выбраться из этих коридоров. Миа осталась с братом. Она не отходит от него ни на минуту, держит за руку, а я, бесполезная, не нахожу себе места.

Закрываю глаза и вижу шрамы на руках мальчика. Когда я еще ждала на улице, меня окликнул врач: «Миссис Уокер, эти шрамы на запястьях вашего сына, он что, сам себя увечит?» Пытаясь избавиться от навязчивой картины, закрываю глаза ладонями.

– Мам! – Дочь тянет меня за рукав. Бледная как полотно, со следами растекшегося макияжа под глазами, она кажется и взрослой, и маленькой девочкой одновременно. – Джо проснулся.

Она еще в шоке, вся дрожит. Обнимаю ее, дочь меня отталкивает.

Там, на улице, когда я подбежала и увидела, что Миа держит голову Джо и плачет, то решила, что сын мертв. Задыхаясь, я опустилась на колени прямо в кровавую лужу. Джо умер, и во всем виновата я.

Но Анна – она тоже была там и уже вызвала «Скорую» – заставила меня подняться, собрала рассыпанное по мостовой содержимое моих карманов. Мне все еще кажется, что одна часть моего существа – обессиленная и безвольная – осталась лежать на дороге перед истекающим кровью сыном. Анна же тормошила, тащила меня, помогла встать. Это она шептала: «Проснись!»

Усаживаю Миа в кресло, набрасываю ей на плечи свою куртку, но девочку трясет не от холода.

– Неужели это дом? – говорю. – Неужели из-за него Джо резал себе вены?

Дочь смотрит на меня как на идиотку.

– Ты что, ничего не знаешь?

– О чем?

– Он делает это давно, – трясущимися губами шепчет Миа.

– Как?

– Ты, во всем виновата ты. Все его шрамы на твоей совести. И все, что случилось сейчас, – твоя вина. Ты представления не имеешь, что с нами происходит… Ни с ним, ни со мной… А он боится что-нибудь рассказать: вдруг ты опять наглотаешься таблеток. Но у тебя, мамочка, теперь все хорошо. Чувствуешь себя куда лучше, разгуливаешь по городу с новыми друзьями. Черт возьми, ты же мама, ты взрослая. Ты обязана его защитить.

– Послушай…

Но Миа не дает мне договорить.

– Мама, зайди, наконец, в палату. Ты должна увидеть Джо. Неужели теперь, зная правду, ты опять сбежишь? – Дочь судорожно роется в сумочке и протягивает мне мятую упаковку нурофена. – Бери. Вдруг на тебя опять накатит? Ешь все сразу – и дело с концом.

* * *

Джо смотрит в потолок. Крови не видно, на голове швы. На шею падает тень, так что синяки не заметны. У него сломаны два ребра, на одной руке раздавлены два пальца. Джо так избит, что его невозможно узнать: на опухшем лице нет живого места.

Вижу шрамы на руках – новые и старые, белые и розовые, давно зажившие и совсем свежие. Миа права: это моя вина. Все время сплю, все время прячусь… Превозмогая боль в груди, делаю глубокий вдох и проглатываю подступивший к горлу комок. Плакать нельзя. Сын должен знать: я сильная.

– Джо, – шепчу, наклонившись, и глажу его по голове.

Он ойкает от боли и отстраняется.

– Прости, – говорю, убирая руку.

– Только не… – Джо едва шевелит губами.

– Что?

– Не уходи. Не оставляй меня одного.

– Не волнуйся. Я не уйду. Я буду с тобой, сколько захочешь.

– Мам, ты знаешь, о чем я. Обещай, что ты никогда меня не бросишь.

И он, словно через пропасть, что пролегла между нами после истории с таблетками, протягивает мне здоровую руку.

Беру ее в ладони.

– Джо, я никогда тебя не брошу. Ни-ко-гда.

Я готова бесконечно долго сидеть около постели, охраняя его сон, но, пока мы вдвоем, нужно кое-что выяснить.

– Джо, помнишь, ты говорил, что папа… Что он кричит на тебя… – Наклоняюсь ниже. – Это сделал отец?

– Я ничего не помню.

Джо отворачивается к стене. По опухшему лицу мальчика катятся слезы.

Я думала, он умер. Доктор «Скорой помощи» сказал, что после такого жестокого избиения сын вряд ли выживет. Неужели это сделал Патрик?

– Нам придется уйти, – шепчу я мальчику.

Он опять проваливается в сон.

– Откуда?

Это Патрик. Стоит прямо передо мной, на изувеченного сына даже не смотрит.

– Из палаты, – говорю, – сейчас ему нужно спать.

– Что произошло? – спрашивает муж, не сводя с меня глаз.

Вид у него ужасный: мятая рубашка наполовину выбилась из-под ремня, волосы мокрые. Наверно, получив сообщение, со всех ног помчался в больницу. Бегал по городу, искал сына. Но… Вспоминаю, с каким лицом Патрик набросился на Джо, как швырнул его в стену, как крушил рулевое колесо после фиаско в мебельном салоне. В броне самообладания невозмутимого прежде Патрика появились трещины, и после переезда они стали намного глубже.

Что произошло бы тогда на пляже, случись ему встретить Джо вместе с другом? Смотрю на Патрика: нет ли на его руках, на рубашке следов крови? Крови Джо.

Выходим в коридор. На трех составленных в ряд стульях, укрывшись курткой, спит Миа. Патрик гладит ее по щеке, отводит с лица прядь волос и подходит ко мне.

Вздрагиваю. Хочу отодвинуться, однако, прижатая к стене почти вплотную, не могу этого сделать.

– Что случилось? – спрашивает он снова.