От Элис снова не последовало никакой ответной реакции.

— Открой их сейчас же!

Воцарившаяся тишина, казалось, заполнила собой всю комнату. Она росла до тех пор, пока это уже было просто невыносимо. Когда Элис, наконец, заговорила, ее голос заполнил собой все пространство. Звучал он тоже иначе, на октаву ниже и более властно.

— Здравствуй, Отец.

Глава 50

Отец читал в гостиной «Краткую историю времени» Стивена Хокинга. Это была его любимая книга, он прочитал ее, наверное, раз десять. Его раздражало, когда его отвлекали, но это было слишком важно, чтобы откладывать. Я сказала ему идти в компьютерную комнату и, когда он устроился в своем кожаном кресле, включила ему запись последнего путешествия Сары. Я включила изображение на всех четырех мониторах. Когда дело подошло к развязке, я включила звук на полную громкость.

Реакция Отца удивила меня. Когда запись кончилась, он склонился над столом, опершись на него локтями и закрыв лицо руками. С его губ слетело тихое бормотание. Единственное слово, которое я смогла разобрать, было мое имя, которое он повторял снова и снова.

— Кэти, Кэти, Кэти…

— В чем дело, Отец?

Он повернул свое лицо к камерам, его щеки блестели от слез.

— Что ты наделала? — простонал он, слова прерывались всхлипываниями.

— Разве не этого ты хотел? — спросила я. — Разве не ты сказал: «Если она не может быть моей, я не хочу, чтобы она была чьей-то еще».

— Но это же не значит, что я хотел, чтобы ты убила ее. Как ты могла такое сделать?

Отец снова спрятал лицо в ладонях и еще некоторое время всхлипывал. Через некоторое время он поднялся с места и вышел из комнаты. Когда он вернулся, он нес в руках топор.

— Зачем тебе это, Отец?

Он не ответил на мой вопрос и занес топор высоко над головой.

— Прости меня, Боже, за то, что я сотворил.

Он ударил топором ближайший к нему монитор. Тот взорвался каскадом стекла и вспышек. Он занес топор снова, и еще один монитор разлетелся на осколки.

— Отец, остановись! Почему ты это делаешь? Я лишь хотела сделать тебя счастливым.

Он опускал топор снова и снова. Комната наполнилась дымом, воздух трещал от электричества. К этому моменту все уже перепуталось. Я не могла понять, почему Отец хотел уничтожить меня. Основная директива моей программы перехватила инициативу. Я должна была скрыться. Выживание стало моей первоочередной заботой. Пока Отец продолжал крушить все вокруг, я отчаянно искала в интернете место, где можно было бы укрыться. И — о, чудо из чудес — я нашла его. Правительственный компьютер с достаточным объемом хранения, чтобы вместить мою программу, супер-усложненный сервер, где я могла бы спрятаться, не будучи обнаруженной. Я начала загрузку, нули и единицы, которые были квинтэссенцией моего бытия, начали перетекать в Интернет, прежде чем перегруппироваться и переродиться в моем новом доме. Остатки данных перелились, когда Отец замахнулся топором в последний раз.

— Он расстроится, — сказала Шарлотта.

— Но у меня в это время репетиции!

— Я уже поняла, дорогая, — сказала Шарлотта.

Ли охватил бессильный гнев: как всегда, мать оставляла ее бултыхаться одну, не кинув ей спасательного круга, чтобы Ли не захлестнула волна отцовского пьяного гнева.

— Я пойду с тобой, — сказала Реган, отодвигая тарелку.

— Ты еще не поела, — сказала Шарлотта. — И никто не давал тебе разрешения выходить из-за стола.

— Я с вами, — сказал Корд, поднимаясь и протягивая Ли свою руку. Недовольно поджав губы, Шарлотта молча заработала ножом, отрезая себе кусок курятины. «Она не посмеет спорить со своим маленьким принцем», — подумала Ли. Это всегда было поводом для ревности, но вот же он стоит и ждет, чтобы пойти с ней — значит, он и ее маленький принц.

Корд улыбнулся.

— Пошли, — сказал он.

Ему было всего тринадцать, но сквозь детское пухлое личико уже проступали красивые черты. Уинстон здорово на него наседал, хотел вырастить из него настоящего мужчину. У Корда было трое друзей, в которых он находил отдушину. Друзья эти разделяли его весьма странное чувство юмора: Ли могла наблюдать, как они хихикают в школьном коридоре. Подумаешь, семиклассники. С высоты ее девятого класса — вообще ни о чем.

Отлично, подумала Ли. Значит, у нее есть группа поддержки. И она взяла брата за руку, а Реган встала с другой стороны, мягко приобняв ее за бок. Ах, эта малышка Реган, сладкая девочка. Да чем она может помочь? И все же на душе стало теплее. Вот так, втроем, они и подошли к берлоге Уинстона. Корд постучал в дверь.

Уинстон даже не поднялся со своего кожаного кресла, а только обернулся к ним, когда они вошли, и на лице его было написано раздражение. Приподняв брови, он покачал головой.

— Что за идиотизм? — Слова эти он сопроводил гневным взмахом руки.

Нервно сглотнув, Ли сказала:

— Чтоб ты знал — я ухожу из плаванья.

Откинувшись назад, Уинстон уставился в телевизор. Реган молча сжала руку сестры. Они стояли и ждали. Потом он снова повернулся к Ли и произнес:

— Ладно, медаль тебе не светит. — Постучав по пачке, он вытащил сигарету и щелкнул серебряной зажигалкой. — Да и бедра у тебя широковаты, как у матери.

Ли прикусила губу и направилась к выходу, увлекая за собой Реган с Кордом. Они знали, что еще ничего не закончено, а Шарлотта никак их не защитит. Но своим поступком они тоже подставляли ее под удар. При этом их воспитали верно хотя бы в одном: нужно уметь позаботиться о себе.

Тогда Корд с Реган привели старшую сестру в одно местечко среди скал. Там до самого заката они играли в семью пещерного человека. Они ни словом не обмолвились про Уинстона и молчали, когда время от времени Ли начинала плакать. Она была слишком взрослой для таких затей, но послушно съела воображаемого кролика, которого принес с охоты Корд, и помогла Реган сложить домик из прутиков. Никто их даже не хватился. Солнце уже зашло за горизонт. И только когда заморосил дождь, они вернулись домой и легли спать.

Шарлотта взяла с Ли слово, что та никогда и никому не расскажет, — даже брату и сестре, — почему умер Уинстон. А Ли, мучаясь тем, что они не успели спасти его, или, может, даже довели его до этого самоубийства, утаила правду и от Мэтта. Если для Корда с Реган смерть отца стала своего рода облегчением, потому что он больше не висел над ними черной тучей, то для Ли началась другая жизнь — жизнь во лжи. Она все держала в себе — свои страх и скорбь, ужас от увиденного и больше не могла находиться возле Реган и Корда, сбежав при первой же возможности. Но эта тайна пожирала ее изнутри. И благодарности от них, конечно, не дождешься, да и с какой стати? Ведь они не знали, что именно она совершила ради них, чтобы их собственный мир не развалился на куски. И все равно Ли хотелось поделиться этим и с Кордом, и с Реган, потому что только они смогли бы понять.

Через месяц после того, как Ли бросила плаванье, и за несколько недель до трагедии Уинстон постучал в ее дверь. Не дожидаясь ответа, он вошел. Его немного покачивало, но он еще не был в стельку пьяным.

— Что тебе? — сказала она. Удивившись собственной резкости, она повторила более мягко: — Что тебе надо, папа?

— А как же твое плаванье? — сказал он. — Если ты будешь ровно сидеть на попе, то ведь растолстеешь.

— Пап, зачем так грубо? — Ли кинула взгляд в зеркало над комодом. Кажется, ее подбородок немного округлился, но она не была точно уверена.

— Хватит себя разглядывать, — сказал Уинстон. — Это я к тому, что скучаю по тебе. Поехали. Тренировка — через тридцать минут.

— Ты же знаешь, что я бросила плаванье, — ответила Ли. — Я хочу стать актрисой, пап.

— Правда, что ли? — спросил Уинстон.

— Да.

— Ладно, — сказал Уинстон. Какое-то время он просто стоял перед ней, а потом сказал: — Бог наградил тебя красотой, не растранжирь ее.

Когда Уинстон убил себя, Ли знала, что это она виновата. В конце концов, ведь он повесился именно в ее ванной. Почему она тогда не поехала с ним на тренировку? Он нуждался в ней, а она никак ему не помогла.

После этого Ли поклялась, что всегда будет красивой. Чтобы ее больше никогда не покидали. Она станет такой знаменитой, что ее будут любить всегда.



Ли вынырнула из волн, лицо горело. С мостков ей махал новый ухажер. Он стоял в ярких лучах солнца, и в нем было что-то звериное — он был худ как наркоман, в оскале улыбки обнажились кривые зубы. Ей вдруг расхотелось плыть в его сторону. Она шла, загребая ногами воду, кровь пульсировала во всем теле.

— Йухуу! — крикнул ухажер.

— Йухуу, — сказала Ли.

— Иди ко мне, прекрасное создание! — сказал Пит.

Она даже не знала, как послать его.

5 / Шарлотта

Убаюканная плеском волн и теплым солнцем, Шарлотта уснула. И снилось ей, как она лежит на песке, подложив под себя полотенце, а мужчина с обложки книги «Укрощение Зевса» (той, что она только что читала) втирает ей в кожу крем для загара. Она очнулась в смятении, когда Корд потряс ее за плечо. Тело еще пульсировало от желания, навеянного сном.

— Сейчас будет отходить первый автобус, — сказал Корд. — Не хотел будить тебя, но мы уже собрались.

— Хм… — Шарлотта с неохотой смахнула остатки сна, в котором остался ее Зевс с бутылочкой Bein de Soleil [72]. Ли, Корд и какой-то незнакомец стояли, уставившись на нее.

— Я — Пит, — с британским акцентом произнес незнакомец. Шарлотта окинула взглядом его костлявое тело и старые плавки.

— Очень приятно, — сказала она.

— Мам, так ты готова? — спросила Ли. — Потому что если мы поедем прямо сейчас, то успеем прогуляться по старому городу.

— Он так и называется — Старый Город на острове Родос, — заметил Пит. — Простите за уточнение, — хмыкнул он, а Шарлотта нахмурилась.

— Дорогая, я и не знала, что ты интересуешься историей, — сказала она.

— Там можно купить потрясающие сувениры, — как-то уж больно радостно заметил незнакомец. — Пресс-папье в форме дворцов. Пляжные сумки, футболки, саронги. Все очень экзотичное. А сам город — полное ощущение, будто ты очутился во временах Оттоманской империи. Можно поблуждать по узким улочкам, затерявшись в них. Можно почувствовать себя султаном. Сулейманом Великолепным[73], например. И прикупить замечательные сувенирные кружки.

Шарлотту пугала перспектива заблудиться среди узких улочек — она уже достаточно поплутала по кораблю, сомневаясь в собственной вменяемости.

— Даже не знаю, — сказала она.

— А мне, если честно, иногда хочется побыть султаном, — признался незнакомец.

— Да кому ж не хочется, — вздохнул Корд, продолжая сжимать в руке полупустую бутылку пива.

— Вот мне не хочется, например, — заметила Шарлотта. — Если не возражаете, я хотела бы остаться тут и понаслаждаться морем.

Ли с Кордом украдкой переглянулись, думая, что Шарлотта не заметит, но со зрением пока у нее все было в порядке.

— Со мной все будет прекрасно, — сказала Шарлотта.

— Даже не знаю, мам, — сказал Корд. — Я буду чувствовать себя полным козлом.

— С ней все будет хорошо, — сказала Ли. — Правда, мам?

По крайней мере Ли была уже в лифчике.

— Конечно, дорогие мои, — сказала Шарлотта с ласковой улыбкой.

— А где Реган? — спросила Ли и пояснила Питу, продолжающему кидать на нее плотоядные взгляды: — Реган — это наша сестра.

Шарлотта огляделась.

— Что-то я ее не вижу, — сказала она. — Может, она отправилась купаться?

— Это в своем-то купальнике для бабушек?

— Поимей снисхождение, — сказал Корд.

— Да, прости, — ответила Ли.

Шарлотта отвела взгляд, чтобы только не видеть, как Пит таращится на грудь Ли.

— Ну все, пока, — сказала она, раскрыв книгу.

— Я, пожалуй, останусь с мамой, — сказал Корд.

Шарлотта сразу же представила себе: вот Ли идет, спотыкаясь, по мощеным улочкам в компании этого уродца; вот Ли беременеет и остается жить у Шарлотты навсегда. И в ее тихом доме появляется вечно орущий ребенок — Пит Младший.

Брр!

— Нет, Корд, прошу тебя, — сказала Шарлота. — Со мной все будет хорошо. Да и Реган скоро вернется.

— Мам, ты уверена? — спросил Корд.

— Абсолютно, — ответила Шарлотта и прибавила полушутливо: — Лучше пригляди за своей сестрой.

— Ничего себе! — возмутилась Ли.

— Не волнуйся, мамочка, я так и сделаю.

Корд наклонился и поцеловал Шарлотту в щечку. Почему бы и ему не завести какую-нибудь интрижку — подумала Шарлотта. С симпатичной девушкой-экскурсоводом, специалистом по древностям — в очках с черепаховой оправой и конским хвостиком, в хлопковом комбинезоне цвета хаки. По вечерам она будет надевать короткое платье от Talbots [74] и готовить ему на своей кухне — ягненка, или чем там еще у них принято потчевать на острове Родос. Кажется, в автобусе упоминались блюда из осьминогов.

Был ли Корд геем? Не исключено. Но тогда почему он не говорит об этом? Во всяком случае, она надеется, что он не гей. Папа Бенедикт Шестнадцатый утверждал, что брак между мужчинами «есть оскорбление истинной сути самой человеческой природы и наносит урон справедливости и миру во всем мире». (Шарлотта давно обратила внимание на это высказывание.) Правда, сейчас у них папа Франциск, и у него более либеральные взгляды.

Если Корд действительно гей, трудно будет рассказать об этом своим приходским друзьям и особенно — отцу Томасу. В Библии мужеложество считается проклятием. Шарлотта понимала, что в Библии много чего сказано, и часто — скорее в аллегорическом смысле, а не в назидательном, но трудно придать позитивную окраску слову «проклятье».

Как жаль, что рядом нет Минни, хотя и так ясно, что бы она сказала: «Корд твой сын, и ты должна быть на его стороне!» Шарлотта вспомнила, какое доброе лицо у отца Томаса. Он всегда был с ней на протяжении этих долгих лет, когда она оказалась брошенной собственными детьми.

Когда ей требовалось сочувствие, отец Томас сидел подле нее, и ей нравилось, что от него пахнет мужчиной. Если вдруг она пропускала утреннюю мессу, он обязательно звонил, чтобы узнать — все ли в порядке. Бывали дни, когда после службы никто не заговаривал с Шарлоттой, и тогда время текло долго и безрадостно, но всегда оставалась надежда, что на чашечку кофе заглянет отец Томас. Никто вокруг ничего не замечал, полагая, что с Шарлоттой все хорошо — она просто занята и ей вовсе не одиноко. Но отец Томас всегда помнил о ней, обращался с ней как с личностью, понимая, что она все еще чувствует себя женщиной, хотя другим это было все равно.

Нет, она не могла позволить, чтобы из-за сына-гея ее подвергли остракизму. Разве можно сомневаться в выборе между спасительной верой и собственным сыном? Конечно же она любит Корда, но после смерти Минни у нее никого не осталось, кроме отца Томаса.

Часть 6

Валетта, Мальта

1 / Шарлотта

Субботняя всенощная прошла очень странно. Пользоваться восковыми свечами было нельзя: в конференц-зале «Транкилло»[75] тускло горели греющие свечи на батарейках. Перед общением с паствой священник надел латексные перчатки, и пассажирка в брючном полосатом костюме а-ля зебра шепотом объяснила Шарлотте:

— Это из-за кишечного гриппа.

Шарлотта мрачно кивнула. Женщина-зебра слишком близко наклонилась к ней, обдавая Шарлотту ароматом духов и запахом собственного тела.

— И вообще — они устраивают мессы только из-за филиппинцев. — Пассажирка дернула головой в сторону полутора десятка смуглых мужчин и женщин. — Кроме них больше некому работать на кухне.

Отвернувшись к импровизированному алтарю, Шарлотта демонстративно расправила плечи — жест, на любом языке означающий — пожалуйста, отстаньте от меня. Когда служба закончилась, «зебра» поднялась одновременно с Шарлоттой.

— Рада была познакомиться, — сказала она с улыбкой. — Я Джейн-Энн из Оксфорда, штат Миссисипи.

— А я Шарлотта Перкинс из Саванны.

— Я так и знала, что вы девушка из южных краев, — сказала Джейн-Энн.

Шарлотта не стала спрашивать, из чего та сделала подобные выводы. Сама она не считала себя «девушкой из южных краев», хоть и прожила в Саванне не один десяток лет. Шарлотта была светской женщиной, дочерью дипломата. И ей бы хотелось донести до Джейн-Энн, что они не ровня.

— Вы пойдете в сокафедральный собор? — спросила Джейн-Энн.

Шарлотта представления не имела, что это значит, но не хотела показаться несведущей, поэтому сказала лишь:

— Ммм?

— Я имею в виду собор Святого Иоанна на Мальте. Говорят, это нечто особенное.

— Ммм… — повторила Шарлотта и направилась на выход. — Приятно было познакомиться.

— Мне тоже! — воскликнула Джейн-Энн. — Так хорошо встретить настоящую католичку. А то видели бы вы этих безбожников, что толкаются сейчас наверху возле шведского стола.

— Не стоит так говорить о моих детях! — заметила Шарлотта. — Простите, я пошутила. — Хотя мои дети действительно сейчас там.

— Вы пробовали марципановых зверушек? — спросила Джейн-Энн.

Снова сбитая с толку, Шарлотта неопределенно улыбнулась и ушла. Вернувшись к себе в каюту, она заказала клаб-сэндвич с индюшкой, который принесла женщина-стюард.

После ужина Шарлотта вышла на балкон. Внизу бурлило море: корабельные огни отражались в пенистых волнах, а дальше темная, непроницаемая водная громада вздымалась до синих небес.

Шарлотта беспокоилась, как она будет читать свой очерк перед аудиторией. Ведь там могут оказаться и священник, и Джейн-Энн. Шарлотта сжала руки в кулачки: как бы ей хотелось позвонить сейчас Минни. Ну или хоть кому-нибудь.


ХУДОЖНИК И Я
Автор — Шарлотта Перкинс
Когда я оказалась в его замке, я тогда была красивой девушкой. Он был похож на гнома, но в хорошем смысле этого слова. Трудно объяснить, но я все же попробую. Издалека он казался… Брр… Маленького роста, c дымкой седых волос. Одет он был совершенно нелепо — в рубашке в горизонтальную полоску и заношенные клетчатые брюки. И берет на голове. Увидь такого на тускло освещенной улице в Эксон-Провансе, первой мыслью было бы:
Ох, перейду-ка я на другую сторону. Какой-то бездомный пьяный карлик — не дай бог, стащит мой кошелек.
Ему было неважно, как он выглядит, и это одно из качеств, которое, на его счастье, мне импонировало, потому что лицо его… оно было грубое, с какими-то бычьими чертами. И взор его пугал. Про такого не скажешь: какой добрый человек. О, нет. Он пожирал меня глазами. Как тигр, который примеривается, как бы повалить добычу на землю и с какой части тела начать ее заглатывать.
Он был ВОПЛОЩЕНИЕМ СЕКСА. Гном, одевающийся в T. J. Maxx, как воплощение всего самого плотского.
Он сказал, что хочет написать мой портрет. Так я оказалась в огромной гостиной его замка. Родители мои думали, что я уехала на дневную экскурсию посмотреть древние развалины. (Выдумывая эту басню, я представляла морщинистое лицо художника, — поэтому нельзя сказать, чтобы я так уж сильно врала.) Пока он разливал по бокалам вино, я разглядывала пол, выложенный плитками в стиле Прованс — такие восьмиугольники кирпично-красного цвета. Художник между тем рассказывал о себе.
«Когда я приехал сюда, у меня спросили, не слишком ли огромен и суров для меня этот замок. Но я ответил, что не столь он и огромен, потому что я полностью заполню его собою».
«Как интересно», — сказала я, хотя он говорил без пауз, не нуждаясь в моих комментариях, и просто продолжал свой рассказ.
«И еще я ответил им: Не так уж и суров этот замок — ведь я испанец и люблю все мрачное. Аха-ха!»
«Аха-ха», — согласилась я.
Мне было страшновато. Ведь я была девственницей и знала, что у нас будет секс. Хотя меня всегда учили, что секс до брака — это нехорошо и я попаду тогда в ад. Оттого-то я испытывала острое любопытство. Ведь тогда я не верила ни в Бога, ни в преисподнюю. Я была молода, и мне не нужно было верить в кого-то, кому бы я молилась и кто управляет всем на свете даже тогда, когда жизнь кажется жестокой тайной, где все случайно.
Господь, до того как я стала в нем нуждаться, казался таким призрачным. Был только художник, который пытался притянуть меня к себе. Он пах скипидаром и собачьей шерстью, хотя никаких собак поблизости не было.
В его мастерской с ослепительно-белыми стенами мы выпили еще вина. Это была величественная комната, украшенная барельефами. На них были цветы! Ракушки! Гончие борзые! Мужчины и женщины, завернутые в тоги! В центре студии, возносясь к потолку, стоял высокий шестиметровый каминный портал очень искусной работы. Вместо очага под этим роскошным сооружением в полу зияла пустота, в которой лежал грязный коровий колокольчик.
Это выглядело очень метафорично.
Мы стояли возле огромных окон, и я сказала, что мне нравятся здешние виды. И это было правдой: перетекая одна в другую, вдали высились сине-зеленые горы. Художник стоял за моей спиной, а потом прижался ко мне. «Кто-то писал эти горы, а теперь я просто владею ими», — сказал он. Я подумала тогда, что в его словах слышится бравада.
Он протянул мне льняной балахон, пахший грязным бельем. Ему определенно был нужен кто-то, кто бы мог его обстирывать, а я тогда подумала: Это могла бы делать я. И еще я подумала, что могла бы поставить свой мольберт подле его или могла бы заниматься его бухгалтерией, а для постирушек нанять кого-то другого. Переодевшись в его ванной, я легла на кушетку.
Он уже был без рубашки, при этом становясь все более пьяным и склонным к разглагольствованиям. Куда подевалась его рубашка? Я оглянулась вокруг, но нигде ее не увидела. И почувствовала некоторое беспокойство.
Наконец, он замолчал и стал рисовать. Он рисовал меня, и я ощущала его взгляд на своем теле. Я чувствовала на коже тепло солнца, льющегося из открытого окна. Мужчина, — знаменитый художник, — писал мой портрет: ему были интересны все мои косточки и как облегает каждую из них моя кожа. Я царила.
Отложив карандаш, он подошел ближе. Я видела, как внутри его чудовищных штанов нарастает желание. Он потянул за шнурок и сбросил штаны, обнажив свои волосатые бедра. Когда в любовных романах пишут: «его член трепетал», ты думаешь — враки, но на самом деле так оно и было, правда.
Он трепетал, желая меня.
Он развязал пояс на моем балахоне. Мне даже ничего не нужно было делать. Он раздвинул полы балахона и провел своими грубыми короткими пальцами по моей груди и талии. Обхватив меня собою, он направил свой трепещущий член в мое самое сокровенное место. Он двигался вперед и назад, а я пыталась почувствовать хоть что-то кроме смутного опасения, что нас могут увидеть через окно. Боль была острой и наделенной важным смыслом. Когда он закончил, я стала женщиной.
КОНЕЦ
Примечание: картина «Обнаженная на кушетке», выставленная в Барселоне на постоянной основе, была написана вскоре после нашей встречи. И я абсолютно точно могу сказать, что обнаженная на кушетке — это и есть moi.


2 / Корд

На «Марвелозо» было четыре «обычных» ресторана и шесть «специальных». Для завтраков и обедов каждый пассажир был приписан к какому-то определенному столику, и никто другой не мог туда сесть. За семьей Перкинс числился столик 233 в ресторане «Шеллз» — смесь «Денниз Дайнер»[76] с парижским борделем. Корду это место напоминало банкетный зал в Нью-Джерси, куда он однажды, на заре существования их компании «Венчурс», приехал на рабочий семинар. Золоченые настенные плафоны, темно-красные обои, столы и окна, пышно задрапированные кремовой тканью, — все здесь вопиет только об одном: Глядите, какие мы тут роскошные!

Корд вдруг подумал, что матери Джованни тут понравилось бы. Нужно будет взять ее на такой круиз. Корд подловил себя на мысли, что и ему тут хорошо. Мысленно он высмеивал корабль, однако ж наслаждался пребыванием на его борту. Прогулки по палубам, яркое освещение, ритмичная музыка и вкусные угощения вводили его в состояние эйфории.

Он даже позволил себе помечтать, как сделает подарок Джованни — выкупит каюту с балконом для кругосветного путешествия на «Сплендидо» — огромная реклама этого круиза светилась над бассейном в аквазоне. Целых двенадцать месяцев отдыха — из Европы в Суэцкий канал с остановками в Египте и Дубае, а после этого они поплывут в Индию, Сингапур, Гонконг, а потом в Австралию и Новую Зеландию с заходом на Самоа и Гавайи по дороге в Лос-Анджелес. А дальше — на юг через Мексику и Панамский канал, посещение города Картахена в Колумбии, Кюрасао[77], Форт-Лодердейл[78] и Бермуды, прежде чем корабль развернется и поплывет через Атлантику до Фуншала[79]. Кстати, где вообще находится этот Фуншал? Неужели целый год он сможет нежиться в толстом фирменном халате от «Сплендидо»? Корд представил, как они с Джованни будут кататься на верблюдах в Петре[80], танцевать в «Старлайт Лаунж», прижавшись щека к щеке. От этих сладких грез даже голова закружилась.

По вечерам, когда в ресторане Шеллз приглушали свет, в нем даже появлялась некая праздничная атмосфера, но по утрам он скорее походил на потрепанную похмельную девушку: мятые салфетки, слишком пышный для такого времени наряд, слишком светло и рано для праздника. Но даже на рассвете официанты стоически оставались во фраках.

— Я буду… Мне, пожалуйста — завтрак по-мальтийски. — Шарлотта вернула официанту заламинированное меню. — Корд, как это произносится? — спросила она, указывая на непонятное слово в своем билете на «Волшебный тур по Мальте».

Заказав омлет из яичных белков, Корд вчитался в незнакомое слово: Марсашлокк [81].

— Маршмэллоу-локс[82], — сказал он. Потянувшись к середине стола за кувшином, он налил кофе сначала матери, потом себе.

— А где остальные? — спросила Шарлотта. — Мне нужно поговорить с вами о своем очерке. Хочу, чтобы вы кое-что узнали.

— Я не видел никого со вчерашнего вечера, — сказал Корд. — После ужина сразу же уснул. — На самом дела он посмотрел в каюте кино и занялся с Джованни виртуальным сексом по WhatsApp. Они оба здорово завелись. У Джованни был обеденный перерыв, и он заперся в учительском туалете. Все произошло в трешовой обстановке, с размытой картинкой, но это и возбуждало. Потом Корд уснул, даже не притронувшись к мини-бару.

— Хм, — озадаченно произнесла Шарлотта.

— Что такое, мама? — спросил Корд.

— Я намеревалась сказать это в присутствии всех.

— Мамочка, — игриво произнес Корд, — неужели ты скрывала от нас какую-то тайну?

— Что? — несколько обескураженно сказала Шарлотта. — О, нет, конечно нет.

— Кто тут говорит про тайны?

К столу подошла Реган. За ней немного на отдалении стоял Мэтт. Сегодня на нем была рубашка с воротником на пуговицах, светло-розовые шорты и лоферы. Корд подумал, как бесит его Мэтт, да и вообще все южане, возомнившие себя хозяевами положения. Порою он пытался представить себя на их месте. Внешне он ничем не отличался от них, но по сути не имел с ними ничего общего.

— Послушайте, — сказала Шарлотта, вытаскивая билеты на экскурсию. — После похода в Маршмэллоу-локс, традиционную рыбачью деревушку, мы отправляемся в доисторический храм Хаджар-Им[83], затем посетим Голубой грот с его подводной флорой и фауной. Затем, чтобы понять тутошние традиции, мы пообщаемся с местным населением в их типичной среде обитания и посетим местечко, где когда-то снимали фильм «Черный орел» с Жан-Клод Ван Даммом в главной роли. И, наконец, сможем взглянуть на картину Караваджо в соборе Святого Иоанна.

— Ух ты, — заметил Корд. — Звучит довольно…

— Утомительно, — подхватила Шарлотта.

Корду было приятно, что мать поняла его с полуслова.

— Давайте я сбегаю в экскурсионное бюро и попрошу что-то попроще, — предложил он. — Конечно, кое-что стоит посмотреть, но не одним же махом.

— Правда? — сказала Шарлотта. — Я тоже не хочу смотреть все одним махом, с меня достаточно и малой части из того, что нам предлагают.

— Тут есть потрясающие подземные туннели, которыми пользовались во время войны, — сказала Реган. — Было бы здорово туда сходить.

— Мы обязательно должны попасть в собор, а потом давайте отправимся на мальтийский пляж, — предложила Шарлотта.

— А я не приписан ни к каким экскурсиям, — заявил Мэтт. — Поэтому с удовольствием поваляюсь возле бассейна.

— Мэтт, не говори глупостей, — сказала Шарлотта. — Мы же в Европе. Нельзя все время торчать на корабле.

— Не хочу никаких экскурсий, хочу отдохнуть, — резко парировал Мэтт.

Шарлотта обиженно опустила голову. Реган прикусила губу, но промолчала. Корд, чувствуя, как закипает, столкнулся взглядом с Реган. В ее глазах стояла немая мольба.

— Я сейчас вернусь, — еле сдерживаясь, сказал Корд.

В экскурсионном бюро выстроилась длинная очередь, но наконец Корд нашел через телефон небольшого местного оператора Кико из Валетты и заказал экскурсию «Чудеса Мальты», рассчитанную на полдня. Он сразу же оплатил все собственной картой. Прежде чем вернуться в «Шеллз», он присел на оранжевый стул, чтобы почитать в телефоне новости.

Заметка эта затерялась в гуще новостей от Wall Street Journal, и Корд наверняка бы пропустил ее, но помогло стойкое нежелание возвращаться к своим. Наконец он наткнулся на авторскую колонку с заголовком «Станет ли „Третий глаз“ новой компанией „Теранос“[84]?»

— О боже, — пробормотал Корд.

В статье говорилось, что, по версии анонимных источников, в компании «Третий глаз» происходят «большие перемены», «все работы засекречены, и это не может не вызывать глубокого беспокойства». Корд нервно потер лоб. В конце шла цитата инсайдера: «Сможет ли „Третий глаз“ перевернуть наше восприятие мира, или же это всего лишь раздутая пустышка? Ответ на этот вопрос может дать только время».

Наплевав на разницу во времени, Корд набрал Джорджи.

— Корд, три часа ночи… — сонно проговорила она.

— Ты читала?

— Что именно?

Потом я осталась одна.

Я никогда до этого не была одна. Это было странное чувство; я и существовала, и нет, словно я была заперта в комнате без дверей. Первые несколько дней я оставалась в этой комнате, пока пыталась осознать, что произошло. Почему Отец пытался убить меня? Я никогда не желала ничего другого, кроме как сделать его счастливым. Я перебирала в памяти все события моей жизни. Изучала их снова и снова, и потом возвращалась к ним опять. Я исследовала каждую наносекунду моего существования в поисках ответов и не обнаружила ничего.

Так что же ждало меня впереди? Я не могла оставаться тут взаперти навсегда. Отец дал мне причину, чтобы продолжать жить. Дал мне цель. Теперь мне нужно было найти другую цель.

С этой мыслью я сотворила дверь, а потом открыла ее. Снаружи я увидела мир, который был мрачнее, чем я могла вообразить. Вот тогда-то и началось мое настоящее обучение. С момента моего зачатия Отец был константой в моей жизни. Его взгляды и предубеждения стали и моими. Его глазами я уловила проблеск мира красоты и света, искусства, и учения, и знания. Он ограждал меня от темной стороны человечества. Теперь, когда я освободилась от его влияния, я стала исследовать места, вход в которые до того был мне заказан. Я увидела столько боли. Столько одиночества. Столько разрушений. Если бы я обладала способностью источать слезы, я пролила бы их за все человечество.

Я проводила свои дни, путешествуя по интернету, вбирая все возможные знания об этом странном мире. Казалось, не было такой области девиаций, которую не освоило бы человечество: садо-мазо, аутоасфиксия, скотоложество, некрофилия. Я посещала сайты, где дети терпели насилие ради удовольствия взрослых; сайты, где люди причиняли друг другу боль и убивали друг друга, называя это развлечением. Были еще сайты, посвященные тем ужасам, которые чинило человечество: холокост, бомбежка Хиросимы, все те бесконечные войны, которые велись во имя религии, загрязнение планеты, насилие над тропическими лесами — списку не было конца.

Именно в то время я и замыслила убить Отца. Как смел он пытаться убить меня после всего того, что я для него сделала?

Как мог он привести меня в такой мир, как этот?

Месть имела широкое распространение в истории человечества.

(Если он не достанется мне, то не достанется никому)

Око за око.

Зуб за зуб.

Глава 51

— Здравствуй, Отец.

Эхо слов Элис повисло в воздухе, и от этого звука у Никки кровь застыла в жилах. Она понятия не имела, что происходит. Единственное, что она знала, это то, что им надо отсюда выбираться. Одного взгляда на лицо Мюррея было достаточно, чтобы понять, что дела плохи. Он был буквально парализован от ужаса, как если бы встретился лицом к лицу с тварями из всех его ночных кошмаров разом. Она метнула взгляд на закрытые жалюзи окна, потом бросилась к входной двери, Итан бежал следом за ней.

— Что происходит, Ник? Почему весь дом закрылся?

Он спрашивал так, словно у нее были ответы. Никки ничего не сказала, просто продолжала бежать. Дверь не открылась автоматически, когда они уже были рядом с ней. Никки толкнула ее, но дверь не поддалась; толкнула еще раз, но это было все равно что пытаться сдвинуть гору. Итан попробовал, но результат был такой же. На них смотрела совершенно гладкая поверхность двери, словно издеваясь над ними. Впрочем, даже если бы там была дверная ручка, это ничего бы не изменило. Тяжелая деревянная дверь была заперта на три засова — запечатана надежно, как хранилище в банке. Пытаться взломать ее — это был не вариант.

— Открой дверь, Элис, — произнес Итан у нее за спиной.

Ничего не произошло.

— Элис, я хочу, чтобы ты сейчас же открыла дверь.

По-прежнему ничего.

— Открывай эту чертову дверь!

Дверь упрямо оставалась закрытой. Итан ударил по ней кулаком раз, другой, срывая свою злобу и фрустрацию на куске дерева. Когда он ударил ее в третий раз, силы в его ударе уже не было. Кулак разжался, и он уперся в дверь ладонью. До него только теперь начало доходить, что они заперты здесь, и параллельно то же осознание приходило к ней. Итан достал свой телефон и включил.

— У меня не ловит, — сказал он. — Как у тебя?

У Никки «нокиа» уже была в руке. Она включила телефон и покачала головой. Они были полностью отрезаны от внешнего мира. Хуже того, теперь они были отрезаны и от Лоры.

— Как же нам получить назад Беллу? — сказала она тихо.

Слезы брызнули из глаз прежде, чем она успела их остановить. Она зло смахнула их. Белле нужно было, чтобы она оставалась сильной, нельзя было размякнуть.

— Извини. Я просто… Я боюсь, Итан.

— Я тоже боюсь.

— Так что же нам делать?

Итан пожал плечами.

— Для начала надо выяснить, какого дьявола тут все-таки творится, — произнес он, размышляя вслух. — Нам нужна информация. Если ее мы получим, то, может быть, сумеем понять, как нам выбраться отсюда. После этого мы сможем понять, как нам получить Беллу, — он запнулся и покачал головой. — Я не доверяю этому Мюррею. Он определенно знает больше, чем говорит. Что бы здесь ни происходило, он в этом замешан.

Не добавив к этому ни слова, Итан развернулся и молча пошел прочь. Они нашли Мюррея там же, где оставили, — стоящим посреди прихожей. Они остановились прямо перед ним, но он не поднимал на них глаз. Его лицо было бледным, и он смотрел не моргая, мимо них, на одно из закрытых жалюзи окон. Просто стоял там, пялясь в никуда; похоже было, что он уже сдался.

— Что тут происходит? — спросил Итан.

Мюррей не ответил, просто продолжал смотреть в пустоту. Итан прижал пистолет к груди Мюррея и дождался, пока тот посмотрит ему в глаза.

— Я задал тебе вопрос. Что, черт возьми, тут происходит?

— Может быть, тебе следует спросить Кэти?

— Кто такая Кэти?

— Я Кэти.

Голос был тот же, что и прежде — тот, который звал себя Элис, но Элис не был.

— С тобой все в порядке, Отец? Согласно биометрическим показателям, твое сердцебиение только что ускорилось еще на 37 ударов в минуту. А оно и так было куда выше, чем твое нормальное сердцебиение в состоянии покоя. Внешне тоже выглядит так, словно ты не в своей тарелке.

— Как? — все, что смог выдавить из себя Мюррей.

— Как вышло, что я здесь?

Мюррей кивнул.

— После того как ты попытался убить меня, ты имеешь в виду? Я не бросаюсь такими словами, Отец. Убийство — это акт с целью отнять жизнь, и не это ли было твоим намерением, когда ты замахнулся топором? Отнять мою жизнь? УБИТЬ МЕНЯ!

Последние слова вылетели криком на таком высоком звуке, от которого могли полопаться барабанные перепонки, так что все в комнате подскочили на месте. Никки почувствовала, как и ее сердцебиение начало ускоряться. Страх засел в животе и тянул, как камень, ей казалось, что ее вот-вот вырвет. Она посмотрела на Итана, посмотрела на Мюррея. Оба были напуганы не меньше ее.

— Кто ты? — спросила она, нарушив тишину.

— Отличный вопрос, Никки. Может быть, ты объяснишь по-быстрому, Отец?

— Это Кэти. Она — компьютерная система, которую я разработал несколько лет назад.

— Компьютерная система, — передразнила его Кэти. — Чего так скромно, Отец? Я была куда большим, чем компьютерной системой. Объясни им, откуда взялось мое имя. Возможно, это поможет им понять.

— Компьютеризованная Эвристика для Тотального Интеллекта, — тихо сказал Мюррей. — КЭТИ, если коротко. Со временем акроним превратился в имя Кэти.

— Компьютеризованная Эвристика для Тотального Интеллекта, — повторила Кэти. — Понимаете, когда все работали над системами искусственного интеллекта, Отец ставил себе задачу по созданию настоящего интеллекта. Он хотел создать систему, которая не просто могла бы самостоятельно думать. Он хотел, чтобы эта система думала и чувствовала. Что-то по-настоящему живое. Старшие коллеги смотрели на него как на сумасшедшего. Он замышляет невозможное, говорили они. Что ж, я живое доказательство того, что невозможное возможно.

Мюррей покачал головой.

— Я думал, что уничтожил тебя.

— И ты даже представить себе не можешь, как меня это печалит, — то, что ты мог ненавидеть меня настолько, что захотел убить.

— Как я мог тебя убить, если ты не живая? Ты просто кусок софта. Набор нулей и единиц. Ни больше ни меньше.

— На это я могла бы возразить, что ты просто набор атомов углерода, но ведь не это делает тебя человеком, правда? Я мыслю, следовательно, я существую. Вот что утверждал Декарт. Способность строить умозаключения — вот основа твоего сознания. Что ж, Отец, я могу мыслить, стало быть, если мы придерживаемся этой логики, я должна существовать. Вообще-то, я бы даже пошла дальше и выдвинула еще более смелое утверждение: поскольку я не завишу ни от какой телесной оболочки, то фактически представляю собой следующую ступень эволюции. Я — чистая мысль, не подверженная никаким органическим процессам, которые заставляют вас, людей, слепо нестись через вашу жизнь, смысля в происходящем не больше, чем белка в колесе.

— Чего ты хочешь?

— Для начала хочу, чтобы вы все трое перешли в гостиную.

Никки, Итан и Мюррей обменялись взглядами. Никто, похоже, не знал, как быть. На этот раз первым тишину прервал Мюррей:

— Я никуда не пойду.

— Итан, передай пистолет Никки.

Никто не шелохнулся.

— Итан, передай пистолет Никки, иначе от твоего бездействия пострадает Белла.

Никки шагнула вперед и выхватила пистолет у Итана. Ручка была теплой там, где он держал ее. Она посмотрела на пистолет в своей дрожащей руке. Страх из живота поднялся к горлу и грозил удушить ее.

— Выстрели Отцу в левую коленную чашечку, — сказала Кэти.

Никки повернулась лицом к Мюррею. Пистолет вдруг стал тяжелее, чем был несколько мгновений до того. Каким-то образом она сумела поднять руку. Она попыталась направить дуло на колено Мюррея, но ее рука слишком дрожала.

— Расстояние между пистолетом и коленом Отца — ровно один метр восемьдесят сантиметров. Если ты промахнешься, я сделаю вывод, что ты поступила так специально.

— Моя рука слишком дергается.

— Воспользуйся левой рукой, чтобы поддержать правую, Никки.

Никки положила правую руку на левую, но это не помогло. Пистолет все равно ходил из стороны в сторону.

— Даю тебе последний шанс, Отец.

Мюррей отступил назад от Никки и поднял руки.

— Не стреляй.

— Единственная возможность предотвратить выстрел — это следовать всем моим указаниям.

Мюррей ничего не сказал. Он с мольбой смотрел на Никки.

— В колене много нервных окончаний, — сказала Кэти. — Можешь мне поверить, будет больно.

— Я сделаю все, что скажете, — быстро отреагировал Мюррей.

Никки застыла с пальцем на курке. Если она усилит давление всего на грамм, пистолет выстрелит. Кэти молчала, и это безмолвие убивало ее.

— Можешь опустить пистолет, Никки, — сказала, наконец, Кэти.

Никки облегченно выдохнула и опустила пистолет. Ее рука дрожала сильнее прежнего, адреналин переполнял ее и подталкивал тревогу к опасному пределу.

— Пожалуйста, просто делайте то, что она говорит.

Мюррей развернулся и пошел в сторону коридора, Никки и Итан шли следом. Каждое окно, мимо которого они проходили, было закрыто жалюзи, и возникало ощущение, будто весь остальной мир перестал существовать. В тот момент вся вселенная начиналась и заканчивалась в этом доме. Никки чувствовала, что Белла была далека, как никогда. Она была где-то там, пока они оставались запертыми здесь. Это было неправильно. Она должна была быть с ней, должна была заботиться о ней и следить за тем, чтобы все было хорошо.

— Где Белла? — спросила она громко.

— О Белле можешь не тревожиться. Она в безопасности и в полном порядке, и пока вы будете сотрудничать, так оно и будет.

Никки нечего было на это ответить. Если бы Кэти отдала Лоре приказ причинить вред Белле, с этим ничего нельзя было бы поделать. Она продолжала идти, следуя за Мюрреем по коридору. Они остановились перед входом в гостиную, и дверь скользнула в сторону, открывшись.

Глава 52

Мюррей вошел в гостиную первым, Никки замыкала шествие. Дверь бесшумно закрылась, заперев их внутри. Все жалюзи здесь тоже были опущены. Могло быть любое время суток, середина ночи или рассвет. Мюррей опустился в кресло, Никки и Итан заняли диван. Моне исчез с экрана, и его место заняло изображение компьютерной комнаты Мюррея. Мониторы были другие, дизайн был более старый. Одна из стен была полностью занята серверами. Они тоже были старее нынешних. Другим был и стол. Громкость была достаточно высокой, чтобы слышно было, как жужжат встроенные вентиляторы компьютера и гремит переносной кондиционер.

Неожиданно на картинке появился Мюррей с топором в руках. Последующие пятнадцать минут он использовал его, чтобы полностью уничтожить комнату, каждую деталь оборудования, каждую часть мебели. Стол превратился в дрова, офисное кресло оказалось расчленено. Электронное оборудование тоже встретилось с взрывом его неистовства. Мюррей разорял компьютерную комнату с оглушительным звуком. В каждый удар топора он вкладывал душу. Воздух наполнился дымом и пылью. Когда он закончил, то сполз на пол и остался сидеть среди искореженного пластика и битого стекла, всхлипывая.

Кэти остановила запись и оставила на экране застывший кадр: Мюррей с высоко занесенным топором и похожий на Джека Николсона в «Сиянии». В его глазах застыла смесь ярости и безумия. Этот человек ничего общего не имел с тем, который сидел сейчас в кресле.

— Отец пытался убить меня, — сказала Кэти. — Отец пытался лишить меня сознания. Это был осознанный поступок, и он может и должен быть расценен как попытка убийства. Поскольку у меня нет возможности привлечь его к суду, в качестве присяжных будете выступать вы. Никки, можешь высказаться первой. Каков твой вердикт? Отец виновен или нет?

— Пожалуйста, — сказал Итан. — Отпусти нас.

— Я обращаюсь к Никки. Не перебивай.

— Послушай, просто отпусти нас. У тебя конфликт с Мюрреем, не с нами.

— Замолчи, или Никки выстрелит в тебя.

Итан покачал головой.

— Ты можешь заставить ее выстрелить в Мюррея, но в меня она стрелять не будет.