Маниакальное упорство в его глазах не могло не пугать. Он не отступит. В следующую минуту Кшати обрушил на меня всю свою силу, так что меня вмазало в стену. Резкая боль от удара пронзила спину, но этого было мало, чтобы вывести меня из строя. И все же мне уже надоело играть в девочку для битья. Пора было переходить к решительным действиям. Иначе это могло плохо кончиться. Прежде всего для меня. Ещё несколько таких ударов — и мне каюк.
В: Не выражал ли её вид злобу или угрозу?
О: Что я про неё Джонсу наплела, это всё, прости Господи, поклёп. А по правде, я лишь то разобрала, что платье и манеры у неё не наши, что она чудо как хороша и простодушна. Хоть ни Англии, ни обычаев наших не знает, зато держится так свободно и нестесненно, как ни одна англичанка не умеет.
Холодный мозг воина уже подсовывал план. Надо навязать ближний бой, так мои шансы увеличатся. Вдруг одежда стала мешать, и я содрала с себя блузку и отодрала брючины. Теперь я стояла босиком в эдаких рваных коротких шортах и майке. Мои руки и ступни тоже слегка видоизменились. Можно было услышать лёгкий цокот звериных когтей об пол. Наполовину человек, наполовину пантера. Нечто общее с теми девушками, которых рисуют в японских мультиках, их ещё неками называют. Только хвоста у меня не было. Он отрастает на более поздней стадии. Но его мне с лихвой заменял ветер. Мой ветер. Я щёлкала им как кнутом, от чего на полу оставались глубокие царапины.
В: Что же было дальше?
Кшати неотрывно следил за этими щелчками, будто действительно мог видеть этот ветряной бич. А я приближалась. Когда нас разделяла всего пара метров, я хлестнула ветром прямо ему по лицу. Удар достиг цели. Щеку вампира рассекла длинная и глубокая царапина, почти такая же, какая была у меня. Он чуть отступил, дотронувшись до щеки. И в этот самый момент я пригнула. Прыгнула как кошка, стараясь подмять Кшати под себя.
О: Она вновь сложила руки вот так, а потом повернулась и пошла прочь. Идёт как ни в чём не бывало, точно гуляет на досуге по своему саду. Сорвала цветик, понюхала — и дальше. Про нас будто и думать забыла. Тогда Его Милость встал с колен, и мы поднялись туда, откуда она появилась. Тут-то нам это место и открылось, и пещера показалась. А у пещеры стоит та самая леди и указывает на озерцо, будто бы велит подождать возле. И исчезла в тёмной пещере.
Но реакцию вампира не стоило недооценивать. В последний момент он успел выставить перед собой руки и удар пришёлся вскользь по рёбрам. Треск ткани, рвущаяся плоть, запах крови. Четыре кровавые полосы от моих когтей шли вдоль всей груди Кшати. Но это скорее раздосадовало его, чем причинило боль. Единственным утешением мне мог служить лишь тот факт, что раны от когтей заживали на нем гораздо медленнее.
Глядя на руку, испачканную в собственной крови, вампир криво усмехнулся:
В: Тропа, которой вы поднимались, казалась торной? Часто ли по ней хаживали?
— Вот уж не думал, что дойдёт до этого.
О: Едва-едва заметная: одно название что тропа.
— А ты думал, что я буду покорно стоять и смотреть, как ты пытаешься подчинить меня себе? Этого никогда не будет! — азарт битвы овладел мной, не оставляя место другим чувствам.
В: Не полюбопытствовали вы у Его Милости, кто такая эта леди?
В: Я спросила, и он ответил так: «Дай Бог, чтобы она сделалась тебе подругой». Только и сказал.
Прежде чем он успел хоть что-то ответить, я снова атаковала, прыгнув ему на грудь, пытаясь разодрать её в клочья. Руки Кшати упёрлись в меня, пытаясь отодрать от себя, но не слишком получалось. Я старалась прижаться к нему как можно теснее, царапалась и кусалась, пытаясь добраться до сердца или горла. При этом я почти не замечала ударов Кшати, сыплющихся на моё тело. Он хлестал по мне своей силой, как раскалённым кнутом. Да и руки не бездействовали. Конечно, на них не было звериных когтей, как у меня, но сила в них таилась о-го-го какая! У меня все бока и спина уже были исцарапаны. А наискось, через позвоночник, шла глубокая рана, будто ножом полоснули. Вот она-то полыхала болью практически нестерпимо. Но, чтобы заставить меня отступить, нужно было нечто большее.
В: Дальше.
Кшати взмахнул рукой, снова пытаясь скинуть меня. Но я провела обманный приём и ударила всем телом. Он не удержался и упал навзничь вместе со мной. Так удачно, что незащищённое горло вампира смотрело прямо на меня. Это был шанс. Или сейчас, или никогда.
О: Подошли мы к озерцу, к стоящему, где пещера, камню. Его Милость остался в сторонке, а я опустилась на колени у самой воды. Умылась, напилась — а то ведь солнце пекло, мочи нет как жарко.
Я уже изготовилась для удара, но что-то заставило меня остановиться практически в миллиметре от пульсирующей вены на шее Кшати. Его кожу пересекла лишь едва заметная царапина.
Я не могла! Будь все проклято, я не могла убить его! Любовь связывала мне руки. Но как же мне хотелось вырвать её из своего сердца!
В: А что, сударыня, не пошатнулся ли у вас разум от хождения по этакой жаре? Я не говорю, что вы лжёте, однако ж не могло ли статься, что вы в смятении ума увидали не въявь случившееся, но то, что показало вам разгорячённое воображение?
Что же до самого Кшати, то он, видя моё замешательство, тотчас перешёл к действиям. Он просто отшвырнул меня. Пять секунд полёта, потом удар, от которого у меня искры из глаз посыпались, в ушах зазвенело, а где-то внутри что-то хрустнуло. Наверное, ребра. Оказывается, меня впечатало в стену. Да так, что, по-моему, на ней вмятина осталась. Больно было до чёртиков. А где-то рядом взвизгнула Ами.
О: Нет тут никаких сомнений.
Чтобы мне снова подняться на ноги, потребовалось время. Но даже когда я встала, меня покачивало из стороны в сторону, как лодку на волнах. Первым, что я увидела, была физиономия Кшати, на которой играла эдакая снисходительная улыбка.
В: Женщина, мало того, знатная дама и в придачу иноземка — и вдруг совсем одна в этой глуши. Я таких примеров не припомню.
— Ты не можешь меня убить, Лео. Ты все ещё любишь меня, я вижу это в твоих глазах. Так может прекратим это бессмысленное сражение? Вернись ко мне, стань моей. Покорись, и я забуду обо всем об этом.
О: В этой истории будет много ещё беспримерного. Дай досказать и суди сам.
В: Что ж, досказывайте.
Опять этот соблазн, в котором скрывалось обещанье исполнить все твои самые заветные мечты. Но примешивалось и ещё что-то, как ложка дёгтя в бочке мёда. Он знал, что я слаба, убедился в этом, так как у меня не хватило воли его убить. И если я покорюсь, то это будет вечной кабалой, хотя в некоторых смыслах и приятной. Но себя я потеряю навсегда. Я это ясно читала в его глазах.
Кшати приближался, а я продолжала стоять, вжавшись спиной в стену. Неужели у меня и правда остался только один путь? Никогда ещё я не была в таком тупике! А внутренний голос шептал: сейчас не время для чувств! Забудь о них! Борись! Ты прежде всего воин! Подумай, что будет не только с тобой, но и с другими, если ты покоришься!
О: И вот Его Милость подошёл ко мне и промолвил: «Пора, Фанни. Хранители ожидают». А надобно тебе знать, что, пока мы пребывали в этом месте, у меня на душе вдруг сделалось тревожно. Не понравилась мне эта мрачная пещера: не путь к целебному источнику, а сущие врата адовы. И я призналась Его Милости, что мне боязно, и он отвечал: «Поздно теперь бояться». Я просила его дать мне слово, что эта затея не обернётся для меня бедой, но он на это пригрозил, что за ослушание меня ждёт беда и того злее. Я стала выведывать про хранителей вод, и тут он вышел из терпения и прикрикнул: «Довольно слов!» — и потащил к камню, где стоял Дик, и принудил надеть майский венец. Дик ухватил меня за руку и повёл к пещере, а Его Милость следовал несколько позади, как бы из почтения. Но мне в тот миг с перепугу вообразилось, будто это на тот случай, если я вздумаю убежать. Иду ни жива ни мертва. Господи помилуй, думаю, не бесы ли это в человечьем обличье? А воды, о коих речь, — не те ли воды, в которых кипят грешники в бездне адовой? А хранители их, которых я вот-вот увижу, — уж не сам ли это дьявол? И как ударило мне это в голову, так я тотчас бросилась на колени и взмолилась, чтобы Его Милость открыл мне правду. Подлинно, что я грешна, но мало ли на свете есть людей грешнее меня? Неужели же он не умилосердится, не избавит меня от неведомой кары? На это Его Милость в сердцах обозвал меня малоумной: если я думаю, что они хотят ввергнуть меня в ад, то для чего мне страшиться адских мук? Напротив, там меня приветят как родную: большую я аду службу сослужила. Не я ли была верной приспешницей нечистого? Уж если мне чего и бояться, так скорее гнева небесного. Сказал — и потащил дальше.
В: Не грозил ли он вам шпагой?
Все эти мысли оглушали, я понимала их здравость, но ничего поделать не могла. Глаза Кшати сияли ликованием, он торжествовал, думая, что одержал верх, и был недалёк от истины. Но в этот момент в моем сердце было какое-то новое чувство, которое очень трудно было описать. Самым точным было бы сказать «свет». Ослепительно яркий белый свет, но не тёплый, а обжигающе-холодный и пугающий своим безразличием. Этот свет разрастался, вытесняя самое моё \"я\". Но самое пугающее было то, что это тоже была я. Новые грани личности выходили на свет, разрубая старые.
О: Нет. Шпагу достал, это правда, но угрозы никакой не делал. Он не злобился, а словно бы досадовал, что я не в ту сторону принимаю его замысел.
Меня словно отодвинули в сторону, и в то же время сделали главным действующим лицом. Где-то в моих мыслях всплыло лишь одно слово: «Ашана». И тотчас я переключилась в боевой режим. Все чувства, сомнения куда-то улетучились, оставив лишь ледяную решимость. Это пугало, но и завораживало своей мощью. Я растворялась в Ашане.
В: Вернитесь немного назад. Прежде чем Его Милости к вам подойти, не получил ли он из пещеры какого знака о том, что время приспело? Может, женщина в серебре его поманила или слуга?
Моя рука просвистела быстрее мысли. Удар обрушился на Кшати. Его голова неестественно дёрнулась назад, и он рухнул навзничь, но тотчас вскочил. Из уголка его рта текла кровь, и мне хотелось, чтобы её было больше.
О: Не знаю. Я тогда была отвлечена своими страхами и недоумениями, а на пещеру и не смотрела.
Вампир покачал головой.
В: А не приметили вы подле пещеры выжженного места?
— Я думал, мы выяснили, что все это бесполезно, — изящным жестом он утёр кровь кончиком манжета.
О: И верно. Забыла рассказать.
В: И как оно вам показалось?
О: Пепелище свежее, но пепла мало наберётся. Кругом выжжено, как после большого костра.
— А я так не думаю, — очень нехорошая усмешка заиграла на моих губах.
В: Хорошо. Дальше.
О: После солнечного света я сперва ничего в пещере не видела — тени какие-то. Шла, куда Дик ведёт. И вот поворотили мы налево, а там…
— Лео, не стоит. Ты хочешь, чтобы я тебя убил?
В: Что же вы запнулись?
— Лео уступила место мне, Ашане, — снова злая усмешка. Я и правда чувствовала некоторое раздвоение, и в то же время казалось, что это и есть истинное положение вещей.
О: Червь.
На лице Кшати отразилось искреннее недоумение. Он даже спросил:
В: Какой такой червь?
— Ты о чем?
О: Висит на воздухе посреди пещеры как бы раздутый белоснежный червище преогромной величины.
Рассмеявшись колким смехом ему в лицо, я проговорила:
В: Что за притча!
— О, ты скоро узнаешь! Ты так старался разбудить моего зверя — считай, тебе это удалось. Ты разбудил спавшую многие жизни.
О: Да-да. Видом совершенный червь, хоть и не взаправдашний. Смотрит на нас сверху, глазище горит. У меня кровь в жилах заледенела. Я ведь тогда не понимала, что это за тварь. Не удержалась и в крик. Тут Его Милость вышел вперёд, взял меня за другую руку. Подвели они меня ближе и поставили на колени.
— И что теперь? — он все ещё не вник в смысл сказанных мной слов. — Думаю, мне понравится твоё новое \"я\".
В: Только вас или все опустились?
Ухмылка и удар последовали почти синхронно. Моя рука погрузилась в его тело, прямо под рёбрами, на целую фалангу. Замешкайся Кшати, и я, вернее Ашана, могла бы вырвать его сердце. Но он был ловок, чертовски ловок. Схватив меня за горло, вампир снова приложил меня об стену, чуть не передавив гортань. На этот раз контакт был полным. Основной удар пришёлся на лицо и грудь. Я рассекла лоб, и кровь заливала левый глаз. Но я встала, вскочила, и снова бросилась на Кшати. Из глотки вырывался рык.
О: Все, точно в храме. Или как тогда на тропе.
Удар, ещё удар. Призвав ветер, который, казалось, только этого и ждал, я ткнула им в грудь вампира. Он отлетел, будто я шандарахнула его молотом. Поднялся Кшати очень медленно. У него хлынула горлом кровь. Но не страх был в его глазах, а недоумение. Он не понимал, как я могла сотворить с ним такое. Его рубашка пропиталась его же кровью и превратилась в грязные лохмотья. Вампир содрал её с себя, прошипев:
В: Расскажите-ка пространнее про этого червя. Какой он имел вид?
— За это ты заплатишь! Страшно заплатишь, когда я подчиню тебя!
О: Весь белый. Да не из плоти, а точно как покрытое лаком дерево или свежелуженое железо. Три кареты одну за одной поставить — вот какой большой, если не больше. Голова и того огромнее, а в ней свет извергающий глаз. И вдоль боков глаза, и тоже горят, но как бы через зеленоватое стекло. А у другого конца чёрные-пречёрные впадины — исторгать из чрева ненужное.
В: Не имел ли он зубов, челюстей?
— О, какие далеко идущие планы! — от того, как это было сказано, у меня самой мурашки поползли по спине.
О: Не имел. И ног не имел. Снизу было только шесть чёрных отверстий — шесть пастей.
Глаза Кшати сузились, и тут рухнули последние барьеры, сдерживающие его силу. Меня будто бросили в пламя обжигающего, но холодного огня. И этот огонь бился о мою кожу, стараясь проникнуть внутрь, в самое сердце. Но мой ветер не пускал этот огонь. Не зная, сколько ещё сможет длиться эта ментальная битва, я ринулась в атаку, а за мной как шлейф тянулся щит из ветра.
В: Он, говорите, не на земле лежал? На чём же он был подвешен? Приметили вы канаты, балки?
О: Нет, ничего такого.
Прыжок. Я выпростала вперёд руку. В этот раз мне удалось завершить начатое. Я вырвала сердце Кшати. Вырвала, как сорняк с грядки, и смотрела, как оно продолжает биться в моей руке. Такое горячее и влажное. Смотрела, не испытывая при этом ничего. Вот что было самым страшным!
В: Как высоко?
О: Выше двух человеческих ростов. Не мерила я: не до того.
Вампир лежал на спине, под рёбрами у него зияла страшная дыра. Как ни странно, сами ребра остались целы, и из раны вырывались свистящие звуки. Но Кшати был жив. Черт побери, он все ещё был жив!
В: Отчего же вы называете его червём?
О: За такого я его вначале почла. Всё как у червя: голова, хвост. И цветом похож, и толстый.
Я держала его сердце в руках, а то место, где оно ещё совсем недавно билось, восстанавливалось, заживало. Это казалось невероятным, но так оно и было. Внезапно Кшати распахнул глаза. Непонимание и изумление в них сплелись со страхом. Выплюнув изо рта сгусток крови, он спросил, с трудом выговаривая каждое слово:
В: Он шевелился?
— Что ты такое?
О: Сперва, когда мы перед ним стояли, — нет. Просто висел на воздухе, точно воздушный змей, хоть и без бечёвки. Или как птица, только что крыльями не плескал.
Ашана рассмеялась лязгающим смехом, потом проговорила:
В: Толщиной каков?
О: Побольше человеческого роста. Чуть не вдвое больше.
— Я воин Сейши-Кодар. Воин куда более древний, чем ты сам. Даже смешно, что ты так старался проникнуть в эту часть моей души.
В: А в длину больше трёх карет? Уж это из веры вон! Завралась, сударыня. Может ли статься, чтобы этакая громада, которая ни в устье, ни в проход не влезет, оказалась внутри пещеры?
О: Может или не может — не знаю, а вот оказалась. А не веришь, так я и вовсе рассказывать брошу. Всё, что ни есть на душе, стеснено, точно вода в запруде, излиться хочет — так стану ли я лгать?
Снова смех. Потом пальцы сами сжались, и сердце лопнуло, как перезрелый помидор. Я, а может и не совсем я, с брезгливым отвращением отбросила его ошмётки. Но рука осталась в крови. Не отрывая глаз от вампира, я вылизала её. Потом я склонилась над ним.
В: Скорее поверю тому, что ты наплела Джонсу — про трёх ведьм да про твои шашни с дьяволом.
Рана на груди Кшати уже стала вдвое меньше, заживление шло очень быстро. А сам он пристально следил за мной. Вампир протянул ко мне руку, и она дрожала. Проведя рукой мо моей щеке, шее, он проговорил:
О: На то ты и мужчина. Мужчины обо всех женщинах так понимают, как ты обо мне. Знаешь ли, мистер Аскью, что есть блудница? Блудница — это та, кого вашему брату угодно видеть во всякой женщине, чтобы было чем оправдать своё худое о нас мнение. Мне бы столько гиней заиметь, сколько мужчин досадовало, отчего я не их жена или отчего их жена на меня не похожа.
В: Довольно. Сыт по горло твоими дерзостями. А что до твоих россказней, то душу я тебе изливать не препятствую, но заливать не позволю. Этот пренелепейший червь — имел ли он на себе ещё какие знаки?
— Как ты можешь меня убить? — их уголка рта снова показалась кровь. — Я же… я люблю тебя, Лео!
О: Изображение колеса на боку, а дальше в ряд шли какие-то начертания. То же на брюхе.
В: Что за колесо?
Казалось, он говорил это искренне, но вот на дне его глаз промелькнуло что-то… что-то, что заставило воина во мне просто-таки взвиться. Вампир успел лишь чуть сдавить мою гортань, как я полоснула силой по его горлу. Ветер обратился в острейший клинок, который отсек Кшати голову напрочь.
О: Краской выведено по белой коже. Синее, точно море летней порой. Или небо. А спиц в ступице множество.
В: А начертания?
Смотря, как голова катится по полу, я успела подумать: «Ну, вот теперь все. Все кончено». И словно в подтверждение сказанного, тело вампира обратилось в прах, закруживший по залу.
О: Мне они неведомы. Стоят рядком, как буквы или цифры, — чтобы человек понимающий мог прочесть. Все одинаковой величины. Одно имело вид птицы: словно бы ласточка в полёте. Другое — цветок, но не как в натуре, а как малюют на фарфоровых чайниках. А ещё такое: круг, а внутри дугой поделён, одна половина круга чёрная, другая — белая, как луна на ущербе.
Я попыталась встать… и не смогла. Моё тело, моя душа словно вбирала в себя всю ту силу, что была тут пущена в ход, будто измерительная рулетка скручивалась. Внезапно я почувствовала себя полностью раздавленной. Каждая клеточка моего организма наполнилась болью, и вместе с тем происходило медленное осознание того, что же я натворила.
В: Буквы либо цифры имелись?
Когда все это с трудом уместилось в моей голове, из меня вырвался дикий крик. То кричала сама моя душа. Кричала, пока не обессилила. Я словно впала в безумие, молотила руками об пол, пока не разбила их в кровь. Боль слегка отрезвила меня, но оказалось, что шла она не только от рук. Болело все, буквально все. Поломанные ребра, исцарапанные бока и ноги, глубокая рана, пересекающая позвоночник. Черт знает, какие ещё у меня были травмы.
О: Нет.
С трудом, спотыкаясь и стиснув зубы, чтобы вновь не завопить, я лишь с третьей попытки поднялась на ноги. Мой беснующийся дух попал в паутину апатии. Как далёкий гул я слышала стаю, которая, казалось, пыталась дотянуться до меня своей силой. Но мне было все равно. Как сомнамбула брела я по залу. Остановившись возле забившийся в угол Ами, я глухо проговорила:
В: А знаки, относящиеся до христианской веры?
— Идём. Идём отсюда, — она вытаращилась на меня, но послушалась.
О: Нет.
Да. Уйти. Уйти отсюда прочь. Чтобы никогда больше не видеть всего этого. Никогда! Эта мысль как единственный огонёк удерживала меня на грани сознания, толкала вперёд.
В: Производил ли он какие звуки?
Не помню, как вышла на улицу. Просто внезапно надо мной оказалось хмурое ночное небо. Небо… Потом хлынул дождь… или он уже шёл? Холодные капли обрушились на моё лицо, волосы, израненное тело. Мир будто исчез за этой мокрой безликой стеной дождя.
О: Гул. Глухой, правда. Как от пламени в закрытом горне. Или как печь, когда для стряпни поспеет. Или ещё на кошачье урчание похоже. И тут я, как тогда в капище, различила благоуханный дух и увидала, что на меня льётся свет, что озарял нас сверху в ту ночь. И сердце моё успокоилось: я уверилась, что зрелище это лишь по видимости ужасно, а по правде, никакого зла от него не будет.
Где-то вдали маячил мой мотоцикл. А ведь я ставила его у самых дверей! Идти становилось все труднее. Тело ломило. Я пыталась найти ключи, и не могла. Может, они остались в том зале, вместе со штанинами брюк. Но я искала их с таким остервенением, будто жизнь от этого зависела. Потом я споткнулась и упала. Растянулась прямо на мокрой земле. Мир вокруг завертелся и исчез в темноте, сопровождаемый криком Ами, показавшимся почему-то очень далёким. Но мне было… все равно.
В: Как же это? Мерзостная диковина, ни с одним законом природы несообразная, — и вы от неё никакого зла не ждёте?
О: Да, я по запаху догадалась, что она мне вреда не сделает, что это не более как труп львиный, имеющий внутри себя мёд
[141]. Вот ты сам увидишь.
Глава 16.
В: Никак вы добро и зло по запаху разбираете?
Меня окружал свет, такой осязаемый, словно его можно потрогать. Не могу сказать, лежала я, стояла или что-то ещё. А открывать глаза категорически не хотелось.
О: По такому разберу. Потому что это запах невинности, запах благодати.
Но вот рядом появилось какое-то движение, и глубокий приятный голос сказал:
В: Экие, право, тонкости! Так растолкуйте мне, чем пахнут невинность и благодать.
— Мне кажется, мы с вами стали встречаться слишком часто. Я всегда рад вас видеть, Лео, но не таким образом. Это слишком опасно.
О: Словами я выразить не умею, хоть и теперь его чую.
Я медленно открыла глаза и тотчас увидела обращённое ко мне обеспокоенное лицо. Оно было мне знакомо. Открытое, в обрамлении длинных золотых локонов, оно принадлежало идеально сложенному, как греческий бог, мужчине в серо-синем костюме с золотым кантом. Причём пиджак более всего походил на китель. Выглядел мужчина лет на двадцать восемь, но его глаза говорили, что ему гораздо, гораздо больше. Холодные, в которых отражалась глубина бездны и все время мира.
В: Как я — смрад твоей самомненной добродетельности: его и такими ответами не отобьёшь. Вам говорю: опишите, каков показался бы этот запах тому, кто такой, как вы, благодати не сподобился.
— Танат, — одними губами проговорила я. Хотя это не было его настоящим именем. Вернее, было одним из многих его имён. Он — Смерть в истинном смысле этого слова. И я, судя по всему, опять оказалась в его мире.
О: Как собрание всего что ни есть лучшего во всех запахах.
— Здравствуйте, Лео, — он улыбнулся.
В: А всё же — нежный или по резче? Запах ли мускуса, бергамота ли, розового масла, мирра? Цветочный ли, плодовый или же как у искусственных вод: кёльнской
[142], венгерской? Аромат ли курений или того, что от природы душисто? Что молчите?
Мы находились где-то, даже невозможно описать где. Казалось, не было ни верха, ни низа. Ничего. Один свет, цвет которого тоже не поддавался определению. Да я ничего и не чувствовала: ни холода, ни жара, ни боли. Ничего. А это могло означать лишь одно!
О: Дух жизни вечной.
— Я… умерла? — слова вырвались как-то уж слишком просто.
В: Вот что, сударыня, когда бы я спрашивал о ваших подозрениях и чаяниях, то такой ответ был бы ещё извинителен. Но я сделал вам вопрос иного рода. Сами говорите, что и теперь слышите этот запах. Вот и славно. И не смейте мне зубы заговаривать.
— Пока нет. Но вы подошли к этой грани слишком близко. Гораздо ближе, чем в прошлый раз. Поэтому я и здесь. Пришлось прервать отпуск.
О: Тогда скажу, что более всего он сходствовал с благоуханием розы, что растёт в кустах на меже. Когда я была маленькой, мы её звали «девичья роза», и если в пору её цветения игралась свадьба, то невеста, идучи под венец, всегда украшала себя этим цветком. Век у него короткий: день-другой — и отцветает. А как распускается, то благоухает как сама чистота. И сердечко золотое.
— Отпуск? — как-то в голове не укладывалось, что у Смерти может быть отпуск.
В: А, так вы про белый шиповник?
Моё изумление вызвало у Таната лишь загадочную улыбку. Потом он посерьёзнел:
О: Ну, роза, немощная такая, без подпоры всё к земле клонится. Душистее садовых будет. Так вот точно и благоухало, только крепче, будто вытяжка, из этой розы добытая. А всё же по запаху судить — всё равно что угадывать душу человека по его обличью.
— Не скрою, мне приятно с вами общаться. Но вам пора возвращаться назад, в своё тело. Иначе последствия могут стать необратимыми. Идёмте, я провожу вас.
В: Не горел ли в пещере костёр, о коем вы сказывали Джонсу?
Он протянул мне руку. Рука как рука. Я приняла её, и тотчас меня понесло куда-то вперёд. Я словно летела, летела сквозь ветер, пытающийся меня остановить. Последнее, что я подумала, было то, что Танат как-то изменился с нашей последней встречи. Потом меня куда-то засасывало, мгновенное чувство удушья, потом тишина.
Я распахнула глаза, ловя ртом воздух, как утопленник. Тотчас чьи-то руки легли мне на плечи, удерживая, не давая встать, а голос Иветты проговорил:
О: Костёр не горел, но костровище имелось — такое точно, как снаружи. Уже старое, только потемневшая зола осталась.
В: Но при вас огонь не горел?
— Ну-ну, не дёргайся! А то швы разойдутся.
О: Давным-давно отгорел. Ни искорки, ни красного уголька.
В: Точно ли? И даже гарью не пахло?
«Какие швы?» — хотела спросить я, но тут ко мне вернулись чувства, первым из которых была боль. Она окатила меня от пяток до макушки как раскалённый жидкий металл. Казалось, не было ни единой клеточки, которая бы не вопила о боли. Я еле перехватила готовый сорваться с губ крик. Сквозь стиснутые зубы просочился лишь стон.
О: Точно, точно. Не пахло.
В: Теперь, сблизи, не разобрали вы, что же именно, какое светило производит столь яркое сияние?
Заботливые руки переместились на лоб, и стало чуть легче.
О: Не разобрала: глаз был укрыт от меня как бы млечным стеклом или плотной кисеёй. Сколько живу, не видывала такого яркого фонаря ни пламенника.
— Наконец-то ты очнулась! — снова проговорила Иветта. — Я боялась, что ты не выживешь. У тебя почти минуту сердце не билось!
В: Какую же он имел величину?
— У меня все болит! — прошипела я, стискивая зубы, иначе завопила бы!
О: Примерно фут в поперечнике.
— Ещё бы! У тебя сломано четыре ребра, вывихнуто колено, вспорота спина чуть ли не до самого позвоночника, и это не считая многочисленных царапин, ушибов и кровоподтёков разной степени тяжести.
В: Не больше?
— А-а, — протянула я. Глаза слипались. Меня утягивало в сон, в исцеляющий сон оборотня.
О: Нет, как я сказала. Но при этом ярче солнца. Смотреть глазам больно.
Когда я проснулась снова, боль уже не была такой нестерпимой, а затаилась где-то глубоко в теле далёким гулом. Это обнадёживало. Одежды на мне не было, а на талии покоилась чья-то рука. Иветта спала рядом, мирно посапывая. Во сне она совсем не была похожа на грозного вожака вервольфов, но выглядела немного усталой. Я осторожно, стараясь не разбудить её, выбралась из кровати и пошла в ванную.
В: На каком удалении стояли вы от этого висящего на воздухе предмета?
О: Не так чтобы далеко. Как от меня вон до той стены.
Осмотрев себя в зеркало, я поняла, что все не так уж плохо. Царапины и ушибы почти все зажили, ребра срослись. Лишь рана на спине давала о себе знать царапающей болью. Но и она выглядела лучше, чем должна была.
В: И вы положительно утверждаете, что то была машина, перелетевшая с капища в пещеру, что она имеет свойство взмывать в поднебесье подобно птице?
Моё тело излечивало себя, а вот душа… Медленно возвращалось ко мне осознание содеянного, и будто ледяная рука сжимала моё сердце. Как мне не хотелось убедить себя в том, что это была не я, а Ашана, ничего не выходило. Ведь Ашана я и есть.
О: Да, и многое ещё.
Прижавшись лбом к холодному кафелю, я закрыла глаза. Казалось, я не выдержу этого! Хотелось хоть секунды покоя, но перед глазами продолжали возникать яркие картины битвы с Кшати.
В: Без колёс, без крыльев, без лошадей?
Боже! Моё сердце словно танком переехали. Беда в том, что за рулём того танка была я сама. Не то, чтобы я жалела о содеянном, но почему мне так больно?
О: Дай срок, узнаешь, мистер Аскью. Я тебя понимаю. Тебе удобнее видеть во мне полоумную, обмороченную собственным бредом. Ты ждёшь, что я снаряжу дыхание Божие колёсами да крыльями. Ясное дело: женщина неучёная, грамоте хорошо не знает, да ещё из простых. Только вот что я тебе скажу: мне это было явлено не в бреду и не во сне, а по виду было больше как те диковинки, что выставляют в лондонских балаганах. Ты скажешь, балаганные чудеса не истинные, а сплошь обман, работа ловких искусников. Но в пещере я ничего этого не обнаружила.
В такой позе, носом в кафель, меня и застала вошедшая Иветта.
В: Не приметили вы при всём том, как держал себя Его Милость? Встревожился ли он при виде этого диковинного чудовища, перепугался ли?
— Ты так долго не выходила… Лео, что с тобой? Тебе нехорошо?
О: Скорее, как бы ждал чего-то. А шляпу держал под мышкой.
Её тёплая рука коснулась моего лба.
— Да нет, все нормально, — попыталась было отмахнуться я.
В: Словно в присутствии высокой особы?
— А по-моему нет, — покачала головой волчица. — Что это? — она дотронулась пальцами до моей щеки, и на кончике одного из них замерцало что-то влажное. — Никогда ещё не видела, чтобы ты плакала!
О: Так.
— Я не плачу! — буркнула я, но отражение в зеркале говорило об обратном.
В: А что Дик? Тоже не показал испуга?
— Может, расскажешь, что так терзает твоё сердце? Ты же моя кайо, я чувствую, как мечется твоя душа!
О: Его, должно быть, обуял священный трепет. Стоит и глаз от земли не поднимает.
Я обессилено опустилась на край ванны и, буравя взглядом свои сложенные на коленях руки, проговорила безжизненным тоном:
В: Дальше.
— Я убила его. Убила, планируя и желая этого. Ну не совсем… Но в общем так оно и вышло. Я была сама не своя… вернее являлась именно сама собой. Но он любил меня! Черт побери, в каком-то своём вывернутом смысле он меня любил! И я его тоже, — последнюю фразу я проговорила еле слышно. Дальнейший рассказ проистекал несколько сумбурно, мысли путались. Но на ясность рассуждений я сейчас была неспособна.
О: Стоим мы, как я сказывала, на коленях, Его Милость шпагу уставил остриём вниз, руки на эфесе — будто джентльмен из стародавных времён перед королём. Вдруг от летучего червя повеяло ветерком, и он начал опускаться. Медленно-медленно, точно пёрышко. Опустился так низко, что едва не доставал брюхом до земли, и лишь тогда остановился. А из брюха выставились четыре тонкие лапы с большими чёрными ступнями. И едва он на этих лапах утвердился, как в тот же миг сделалась в боку его отверстая дверь.
Слушая, Иветта присела рядом, приобняв меня за плечи. Словно опасаясь, что иначе я рассыплюсь. Когда я замолчала, она сказала:
В: Как так — дверь?
— Ты поступила правильно. Прими ты его предложение — и ничего хорошего их этого не вышло бы.
О: Покуда он парил наверху, я её не замечала, а как опустился, то различила я посреди тулова дверь. А от двери до земли откинулась складная подножка на хитрых петлях, как у кареты. Ступеньки три-четыре, серебряные, решётчатые. А кто её откинул, я того не видала.
— Да знаю я! Он бы не успокоился, пока не подчинил меня. Я прекрасно осознавала, кем он был. Но мне все равно фигово!
— Понимаю. Любовь так просто не уходит, — проговорила волчица с какой-то затаённой грустью.
В: И что же вы усмотрели внутри?
— То-то и оно. Но больше меня беспокоит то, что я смогла убить свою любовь. Убить не дрогнув, практически наслаждаясь. Я вырвала ему сердце и отрубила голову.
О: Не сердце, не кишки, нет. А как бы стену, сложенную из блистающих самоцветов. Каких тут камней не было: изумруд и топаз, рубин и сапфир, коралл и хризолит и не знаю ещё какие. Не самой чистой воды самоцветы, чуть затуманенные. А горят так, точно с оборотной стороны за ними поставлены свечи. Ну, сама-то я свечей не видела. Такие в колокольнях разноцветные окна бывают, только в тех стёклышки покрупнее.
— Ведь он был вампиром, и просто так его не убить, — она поглаживала меня по спине, как ребёнка, старясь при этом не задеть рану.
В: Что-то я не совсем понимаю. Растолкуйте ещё раз: то был не истинный червь, не одушевлённая тварь, но рукотворное устройство, машина?
— Все равно. Никогда не забуду глаз Кшати, когда я снесла ему голову! — выдохнула я, спрятав лицо в ладони. — Ашана поднялась тогда из меня вместе с моим зверем. Но я не могу винить её, ведь она — я сама.
О: Да. И изнутри на нас ещё ощутительнее пахнуло благовонным бальзамом. И тогда Его Милость склонил голову, как бы давая понять, что те, кого он называл хранителями вод, сейчас будут здесь.
На это Иветта ничего не сказала, но я ощутила, как её тепло коснулось меня, укутывая, согревая, как тёплый плед в зимнюю ночь. Этот плед был живым, под ним чувствовалась энергия стаи. Иветта пыталась залечить ею мою душу, и, надо сказать, действительно стало легче. Но я все же сказала:
В: Эти лапы — откуда они выступили?
— Не надо. Да, я так и не спросила, как я оказалась у тебя?
О: Из тулова, из тех чёрных отверстий, о которых я сказывала. Тонкие: я думала — подломятся. Ан нет, выдержали.
В: Какой они были толщины? Имели они икры, ляжки?
— Ты моя кайо, я сразу почувствовала, что тебе стало плохо, и отправилась на поиски. Благо, это оказалось не трудно, я предполагала, где ты можешь быть, к тому же помог Андрэ, — при упоминании этого имени я нахмурилась, но промолчала. — Я так испугалась, когда увидела тебя возле того дома окровавленную, в разорванной одежде на земле под дождём. А потом ещё остановка сердца… Я привезла вас к себе, ведь дома у тебя сестра…
О: Да нет, толщины всюду одинаковой. Не толще молотильного цепа или жезла пристава. Но под такой тушей смотрелись совершенно как паучьи лапки.
— Она все знает. Но ты правильно сделала, не стоит её пугать. И кого это «вас»?
В: Дальше.
— Тебя и ту девушку-оборотня, Ами. Она так старалась укрыть тебя от дождя, и наотрез отказалась расставаться с тобой. Насилу мне удалось уговорить её пойти поспать.
О: И выступила из двери та, в серебре, которую мы видали, и в руках она имела букет белоснежных цветов. Улыбнулась, быстрым шагом сошла по ступенькам и остановилась перед нами. И тотчас оборотилась назад, а наверху, откуда ни возьмись, показалась другая леди в таком же наряде. Постарше, волосы впроседь, а всё же прямая и осанистая. И тоже нам улыбнулась, но со всевозможной величавостью, точно королева.
— Ами здесь, — от осознания этого мне стало чуть легче. Значит, не все было напрасно.
В: В каких она была летах?
— Да, здесь, в соседней комнате.
О: Много если сорок. Не вовсе ещё увядшая.
В этот момент раздался осторожный стук в дверь ванной:
В: Продолжайте. Отчего вы замолчали?
— Да? — отозвалась Иветта. И я только что сообразила, что мы все ещё сидим на краю ванной, как два голубка.
О: Ты сейчас опять усомнишься в моих словах, но, видит Бог, я не лгу.
Приоткрылась дверь, и в ванную проскользнула Глория, с порога заявив:
В: Бог, может, и видит, да я не вижу.
— Иветта, там пришёл тот, с белыми волосами. Андрэ. Он хочет видеть Лео.
На это я вздохнула без особой радости, а главная волчица спросила:
О: Придётся тогда верить на слово жалкой рабе Его. Вторая леди также спустилась по серебряной лесенке, и едва ступила наземь, как появилась в дверях ещё одна, как бы дама из свиты вслед за знатной особой. Эта была уже старая, в сединах, телом немощна. Оглядела нас, как и те две, и тоже сошла вниз и встала рядом с теми. Стоят, смотрят на нас, глаза у каждой ласковые. И тут — новое чудо: я вдруг увидала, что это мать, дочь и дочь дочери. Возрастом отличны, а черты ну так схожи, словно это одна женщина в разных летах.
— Ты как, сможешь с ним разговаривать?
В: Как были одеты две другие?
— Да я же не инвалид! Конечно, смогу! — воскликнула я, а про себя добавила: «только не очень хочу».
О: В те же престранные наряды, что и первая: серебристые штаны и курточки. Ты, верно, думаешь, неприличен даме в летах такой наряд, а как посмотришь — никакого неприличия. Сразу видно, к наряду этому им не привыкать и надет он не для смеха, не для забавы, а просто это платье приглянулось им за то, что оно простое и свободное.
— Тогда иди, ложись, твоя рана на спине ещё не достаточно зажила. А я его приведу.
В: Имели они на себе украшения, драгоценности?
— Нет, по той же причине я лучше посижу. Как-то не хочется лежать на больном месте.
О: Никаких. Только и было что три букета: у старой цветы тёмно-багровые чуть не до черноты, у младшей, как я сказывала, чистейшей белизны, а у матери её, точно кровь, алые. Во всём же прочем все три — словно горошины из одного стручка, только что летами несходны.
— Хорошо, — не стала спорить Иветта.
В: Ну а жабы, зайцы, чёрные кошки — их вы, часом, поблизости не приметили? Или, может, вороньё близ пещеры каркало?
О: Нет, нет и нет. И котлов с мётлами не случилось. Ох, смотри, не знаешь, над кем насмехаешься.
— Только мне нужно одеться. У меня нет желания встречать Андрэ в костюме Евы. Где моя одежда?
В: Послушать тебя — только их и недоставало. И тебе летучий червяк на паучьих ножках, и женщины, обряженные ворон пугать.
— Приведена в полную негодность, пришлось выкинуть. Так что воспользуйся моим гардеробом. Глория тебе поможет.
О: А теперь, сударь, слушай такое, чему ты и подавно не поверишь. Женщина средних лет стояла посредине, а молодая и старая — по сторонам. И вот эти две поворотились и шагнули к третьей, и уж не знаю каким чудом, но в тот же миг они с ней слились, точно как всочились в неё и пропали. Так призраки проходят сквозь стену. И где стояли три женщины, осталась одна — та седоватая, мать. Я это ясно видела, как тебя вижу. А букет у неё в руках уже не алый, как прежде, но разноцветный: из белых, алых и тёмно-багровых цветов — чтобы мы хоть так поверили, если не поверим своим глазам.
— Конечно, помогу.
В: Ну, сударыня, уж этакой дичи не даст веры и самый легковерный дурак во всём крещёном мире.
Я не считала, что мне так уж необходима помощь, но промолчала. К тому же Иветта уже вышла. А мне надо поторопиться, если я не хочу, чтобы Андрэ застал меня прямо в процессе. Поэтому я встала и сказала Глории:
О: Вот ты себе должность и определил. Ведь я тебе ничего, кроме правды, рассказывать не стану, хоть бы эта правда и располагала тебя к подозрениям. Не хмурься, сделай милость. Конечно, ты законник, тебе надлежит приступать к моим словам не иначе как с пилой и молотком. Но помни: слова мои — внушение духа. Не извести бы тебе отменную доску на щепы да опилки. Такая трата тебе мудрости в этом мире не прибавит.
— Ну веди. Где тут у вас одевальня.
В: Там видно будет, сударыня. Плети дальше свои небылицы.
Девушка хохотнула, но ничего не сказала. Мы пошли одеваться. Времени и правда становилось все меньше.
О: Эта леди — назову её матерью — приблизилась к нам. Сперва к Его Милости: протянула руки и подняла с колен. А как он поднялся, заключила в объятия. И обнялись они, словно мать и сын, сей лишь час воротившийся из дальних странствий, словно она его целую вечность не видела, не обнимала. А потом она обратилась к нему на неведомом наречии, и голос у неё был тихий и нежности неописанной. И Его Милость отвечал на том же непонятном наречии.
Оказалось, что найти что-то подходящее мне в данный момент не так уж легко. От чего-то облегающего, в частности от лифчика, пришлось отказаться категорически. Рана на спине этого не позволяла. Я честно пыталась, но пришлось остановиться, когда показалась кровь.
В: Постой-ка, не спеши. Что это был за язык?
Глория заботливо стёрла её и прижгла йодом. Правда, перед этим предложила зализать рану. Конечно, среди оборотней это довольно обыденное явление, но я сказала:
О: Я такого никогда прежде не слыхивала.
— Спасибо, конечно, но лучше йод.
В: Какие же языки тебе доводилось слышать?
— Да что здесь такого? — пожала плечами девушка, открывая пузырёк с лекарством. — Иветта всю ночь зализывала твою рану, лечила тебя силой стаи.
О: Голландский, немецкий. Ещё французский. Малым делом испанский и итальянский.
— Что?
В: И этот был не из их числа?
— Другого выхода не было. У тебя никак не останавливалась кровь, и мы боялись, что ты просто истечёшь ею. Только так удалось добиться заживления.
О: Нет.
Я кашлянула, но продолжала одеваться. Мда… интересно, что ещё я пропустила, находясь в беспамятстве? Я бы поспрашивала об этом Глорию, но тут услышала приближающиеся шаги, и поняла, что пора закругляться.
В: И Его Милость изъяснялся без труда, точно язык этот ему знаком?
Андрэ я встретила в просторных шёлковых брюках темно-синего, почти чёрного цвета и такой же просторной светло-голубой рубашке. Даже во всем этом мне приходилось сидеть неестественно прямо, чтобы ткань не прилегала к ране.
О: И очень знаком. А обычное своё обращение он переменил.
Увидев все это, Андрэ первым делом спросил:
В: В какую сторону переменил?