Обидно, что современники этого не понимают. Сталина и Грозного уважают, про в общем-то безобидного Брежнева рассказывают злые анекдоты. По Грозному плачут (умер великий царь!), а сыну Федору забывают выказать уважение. Но, видно, такова природа человеческая.

Однако к делу! В завещании Ивана Грозного наследником престола и всея Руси был объявлен Федор, советниками его назначались князь Иван Петрович Шуйский,[20] князь Мстиславский,[21] боярин Юрьев,[22] боярин Годунов и любимец Грозного Богдан Бельский.

Федор был последним сыном Анастасии, первой жены Грозного. Во время вступления на трон Федору было двадцать семь лет. От Марии Нагой (седьмой жены Грозного) имелся царевич-младенец Дмитрий. Ему с матерью был пожалован в удел Углич.

Утверждение Федора на царство было неспокойным. В первую же ночь после смерти Грозного сторонники Федора приставили к родственникам царицы Нагим стражу, ожидая от них «злых умыслов». Москва волновалась. Бояре и начальники приказов срочно присягнули Федору, а царевича Дмитрия со всеми Нагими, двором их и стрельцами отправили в Углич.

Богдан Бельский (сторонник Дмитрия, человек умный и честолюбивый) развел в городе смуту, призывая стрельцов присягнуть Дмитрию. В перестрелке было убито двадцать человек и сто ранено. Бельского срочно сослали в Нижний Новгород.

Земский собор утвердил Федора на царство, и 31 мая 1584 года его торжественно короновали. Церемония была длинной и вконец утомила простодушного Федора. К ужасу присутствующих, он передал шапку Мономаха князю Мстиславскому, а «державу» (золотое яблоко) — Борису Годунову. Федор был человек «домашний» и не мог постичь всех этих государственных условностей. Недаром народ считал его юродивым и потому любил.

После венчания на царство Федор совершил многие акты милосердия: возвратил свободу и землю попавшим при Грозном в опалу, освободил всех военнопленных, пожаловал боярским званием близких ко двору князей (звание боярина не передавалось по наследству).

Борис Годунов через сестру Ирину оказывал сильнейшее влияние на царя, а со смертью в 1586 году Никиты Романовича Юрьева стал правителем при государе.



И по сию пору бытует мнение, что род Годуновых татарского происхождения. Легенда утверждает, что татарский предок Годунова — мурза Чет, в крещении Захарий, приехал из Орды к Ивану Калите на службу и построил Костромской Ипатьевский монастырь. По мнению современных историков, предки Годунова — природные костромичи, младшая ветвь Сабуровых,[23] находящихся в родстве с царями.

Борис Годунов родился в 1551 году, он был на шесть лет старше царя Федора. Отец Бориса был помещиком средней руки и рано умер. Малолетних сирот Бориса и Ирину взял к себе в Москву дядя Дмитрий Иванович. Дядя служил в опричнине, знался с Малютой Скуратовым и стал со временем постельничим у Грозного, то есть стал ведать всем бытом и охраной царя. Борис тоже поступил в опричную службу. Он стал стряпчим по придворной части, поэтому хорошо знал личную жизнь Грозного. Женат Годунов был на дочери Малюты Скуратова.

Во всех пакостях Грозного и своего тестя Борис участия не принимал. Он не был жестоким человеком, при этом был умен, умел ладить с людьми и приноравливаться к любой обстановке. Еще при Грозном он получил высокий чин боярина.

Федор жаловал Бориса подарками, землями и высокими чинами. Годунов стал одним из самых богатых людей в стране. При этом он был непопулярен в народе (кто он такой, чтоб его уважать?) и вызывал крайнее озлобление Мстиславских и Шуйских, считавших, что власть по праву должна принадлежать им.

Годунов боролся с раздорами умно, осторожно, иногда коварно. Князь Мстиславский был при Грозном главой земщины. Теперь Казенный приказ, ведающий царской казной, стал вотчиной Шуйских и Милославских. Руководил Казенным приказом, при поддержке последних, Петр Головин. А ведь кто при деньгах, у того и власть!

Годунов потребовал у Думы провести ревизии казны. Проверка обнаружила огромную недостачу. Боярский суд приговорил казначея Головина к смертной казни. Но Годунову не нужна была слава Ивана Грозного. Петра Головина подвергли унизительной публичной казни и сослали под Казань.

Партия Шуйских уговорила князя Ивана Мстиславского убить Годунова на пиру в его доме. Слабохарактерный Мстиславский вначале отказывался, потом согласился. О сговоре стало известно Годунову. Мстиславский был схвачен и пострижен в Кирилловом монастыре, соратники его пошли в ссылки.

Клан Шуйских нашел себе поддержку в купечестве Москвы, народ был за них. Шуйские объявили открытую войну Годунову. Во главе клана стоял Иван Петрович Шуйский, герой обороны Пскова на Ливонской войне. Борьба с Годуновым шла в двух направлениях: во-первых, мутить народ, подбивая на бунт, вторая линия поведения носила чисто политический характер.

Годунов влиял на Федора через сестру свою Ирину. Ирина была бездетна, а стране, как всегда, нужен был наследник. Почему бы не повторить то, что с таким успехом проделали с Василием III и первой женой его Соломонией Сабуровой? Развести Федора с Ириной — и весь сказ. Ирину в монастырь, а на ее место какую-нибудь из «своих» невест. За развод царской четы стоял и митрополит Дионисий. Вся подготовка велась в строжайшей тайне.

Будь царь Федор «государственным» человеком, он, может быть, и поддался бы напору бояр (дела отечества превыше всего!). Но он был просто порядочным человеком, любил жену и не мог пойти на предательство. Более того, он жизни без нее не мыслил. В свое время Грозный по политическим соображениям настаивал на разводе сына. Федор панически боялся отца, но даже побои не заставили его расстаться с Ириной Годуновой.

В 1586 году митрополит Дионисий за попытку развести царя был лишен сана и сослан в монастырь под Новгород. Тогда Шуйские пошли на мятеж, организовали в Москве беспорядки, подняли торговый люд. В результате шести купцам отрубили головы, многих посадских отправили в Сибирь, а Ивана Петровича Шуйского сослали в Кириллов монастырь. По слухам, он был там отравлен угарным газом.



Теперь Годунов стал при царе Федоре единоличным правителем. Первым крупным успехом Годунова на политическом поприще стало учреждение самостоятельной Московской патриархии. На Руси уже давно выбирали митрополитов. Но хотя Константинопольская патриархия бедствовала под турецкой властью, формально сохранялось ее каноническое верховенство над русской митрополией.

В 1589 году в Москву впервые прибыл сам «вселенский» константинопольский патриарх Иеремия. Приехал он за торговыми субсидиями. Иеремию принял сам Федор — это был звездный час царя. Константинопольский патриарх вовсе не собирался возводить московскую митрополию в патриарший ранг. В крайнем случае он предлагал оставить его самого в Московском государстве под покровительством православного царя. Семь месяцев его улещивали, уговаривали, интриговали. Наконец Иеремия сдался и подписал нужную грамоту. При активной поддержке Годунова первым патриархом на Руси стал Иов, человек средних способностей, но весьма преданный Борису.

В Москве был устроен грандиозный праздник. Он завершился крестным ходом: патриарх на белом осле (как когда-то Христос) объехал при ликовании народа Кремль. Осла вел Борис Годунов.

По балтийскому вопросу Борис Годунов (и, разумеется, царь Федор) продолжал политику Ивана Грозного. Как только поляки начали войну с Турцией и перестали поддерживать шведов, русские войска двинулись на захваченные Польшей во время последней войны земли. Царь Федор возглавлял войско, но и тут его сопровождала Ирина. Реальными руководителями войска были Борис Годунов и Федор Никитич Романов (отец первого русского царя из династиии Романовых — Михаила).

Войну нельзя было назвать полностью успешной, но часть земель (Иван-город, Копорье, Ям) были возвращены России. Позднее шведы отдали русским крепость Корелу — форпост обороны земель за Невой. Устья Невы и Наровы были теперь в наших руках, но мирный договор не разрешал русским строить гавани: морем владели шведы.

Для обороны южных и восточных границ Руси были построены многочисленные крепости — в частности, Воронеж (1585 г.), Курск (1596 г.), Белгород, Кромы и др.

Борису Годунову приписывают отмену Юрьева дня, то есть возможности для крестьян переходить от одного феодала к другому. Некоторые историки доказывают, что Юрьев день отменил Иван Грозный за три года до смерти. Одно точно, с отмены Юрьева дня в России началось крепостничество, постыдная страница в книге истории.



Смерть царевича Дмитрия

Борис Годунов с тихим царем Федором вывели государство из состояния глубокого кризиса, в котором оно находилось по смерти Ивана Грозного. Но имя Бориса Годунова было навсегда скомпрометировано в связи с угличской драмой — загадочной смертью царевича Дмитрия. Участие Годунова в этом деле и по сию пору не доказано, это только одна из версий, но смерть Дмитрия привела к таким необычайным и страшным последствиям, что народная молва, литература и многие поколения историков постарались придать версии характер полной достоверности. В умах потомков Борис Годунов стал коварным детоубийцей.

Во всем этом есть какой-то искусственный оперный привкус. О том, что в Москве после Смуты повесили (!) четырехлетнего ребенка при огромном стечении народа, забыли все. Ну ладно, пусть, как это ни чудовищно, — ребенок был сыном ненавистной Марины Мнишек, «воренок». Но ведь четыре года, невинное дитя! Последнего Романова, мальчика Алексея, расстреляли в подвале Ипатьевского дома в 1918 году, и все годы советской власти считали: так и надо! В России было несть числа загубленных безвинно детей, но ни по одному так не убивались, как по последнему сыну Грозного, мальчику несчастному, вздорному и больному эпилепсией.

Хочется рассказать все попросту, мол, дело было так… Но ведь не знаешь — как. Надо рассказывать либо оперу, либо театральную (гениальную!) пьесу, либо цитировать страстного и глубоко мной уважаемого Карамзина — именно с его руки вошло в традицию обвинять в убийстве Дмитрия Годунова.

Единственный довод в пользу этой версии (и он очень силен!) — Годунову была на руку смерть Дмитрия. Но есть такой же сильный довод против этой версии: убийство царевича никак не соответствовало ни характеру Годунова, ни его устремлениям. И потом, была масса других способов избавиться от царевича, и ими в те времена владели в совершенстве: яд, угарный газ, порча, смерть случайная и т. д. А ведь бедному ребенку перерезали горло!

Первая версия самая страшная: 15 мая 1591 года в Угличе царица Мария возвращалась с сыном из церкви в шестом часу дня. Братьев ее Нагих не было во дворце. Слуги носили кушанья к обеду. Мамка боярыня Волохова позвала Дмитрия гулять во двор, вывела его из горницы в сени, где уже стояли убийцы Осип Волохов, Никита Качалов и главный злодей Данило Битяговский.[24] Осип взял Дмитрия за руку и говорит: «Государь, у тебя новое ожерелье?» — «Нет, старое», — отозвался Дмитрий и поднял голову. Сверкнул нож и…

Дальнейшие события — это уже не версия. Царица и кормилица увидели мертвого мальчика и потеряли сознание. Пономарь соборной церкви ударил в набат. Немедленно собралась толпа и бросилась в царский дворец: «Кто? Где?» Появившийся на месте происшествия дьяк Михаил Битяговский стал объяснять народу, что царевич «сам умертвил себя ножом в падучей болезни». Народ обозвал Михайлу душегубом и растерзал. После этого были убиты Данило Битяговский, Качалов и вся дворня их — всего пятнадцать человек.

Годунов снарядил в Углич высокую комиссию, дабы расследовать дело. Во главе комиссии стоял умный и осторожный боярин, князь Василий Шуйский (будущий государь). Следствие велось тщательно, было опрошено множество свидетелей, проверено, как сказали бы сейчас, алиби.

По следственным отчетам все выглядело так (версия 2): царевич играл с ребятишками в тычки. Игра эта бытует и поныне: нож берут за лезвие и метают, чтобы он, описав в воздухе дугу, воткнулся в очерченный на земле круг. Во время игры с Дмитрием случился приступ падучей, он и наткнулся на нож. Из живых свидетелей остались только ребятишки и стряпчий Юдин, видевший сцену из окна. Они и подтвердили — смерть была случайной. Такого же вывода придерживалась и комиссия. Разговор про ожерелье некому было подтвердить — все участники этого «убийства» были мертвы. Самосудом руководил пьяный Михаил Нагой, старый недруг Годунова и дьяка Михаила Битяговского. Высшее духовенство во главе с патриархом Иовой подтвердило: «царевичу Дмитрию смерть учинилась Божьим судом».

Но как и четыреста лет назад народ твердил: «Годунов убийца», так и позднейшие историки не верят патриарху Иову (он ставленник Годунова), опросным листам (подделка!) и свидетельству стряпчего Юдина (выдумка!). История — потемки, известное дело, но автору (вкупе со многими исследователями отечественной истории) хочется считать Бориса Годунова невиновным.[25]

Нагие за то, что «вкупе с углицкими мужиками побили напрасно государевых приказных людей», предстали перед судом. Афанасия Нагого и его братьев отправили в ссылку, многих холопов казнили. Мать царевича Дмитрия насильно постригли и выслали в пустынь (близ Череповца).

Трагедия гибели ребенка этим не кончилась. Она получила страшное продолжение шестнадцать лет спустя, во время Смуты на Руси.

Царь Федор Иванович — последний в царствующей династии Рюриковичей — умер 6 января 1598 года. 650 лет правили на Руси потомки Святого Владимира и Мономаха. Сын Калиты Симеон Гордый напутствовал своих потомков: «…лихих людей не слушайте, а слушайте владыку да старых бояр…» Иван Грозный слышал только голос собственного безумия. И «погасла свеча». Престол государя всея Руси остался свободным.



Борис Годунов (1598–1605 гг.)

Царь Федор не оставил письменного завещания. С первых же дней междуцарствия началась борьба за трон. Имена все те же: Шуйские, Мстиславские. Эти семьи происходили от «царского корня». Претендовал на трон и Федор Никитич Романов — родной племянник царицы Анастасии.[26] Последним в списке стоял Борис Годунов, но трон получил именно он.

Борис настоял, чтобы после смерти царя Федора власть перешла к царице Ирине. Но по сложившейся традиции цариц не короновали вместе с супругом, поэтому Ирина не могла быть законной царицей и не могла вручить власть своему брату Годунову.

15 января 1598 года Ирина ушла в Новодевичий монастырь и постриглась под именем старицы Александры. Борис счел за благо удалиться в монастырь вместе с сестрой и оттуда продолжал править государством.

В Боярской думе меж тем продолжался раскол. Будучи правителем, Годунов смог окружить себя верными людьми, они теперь и сражались в Думе за его кандидатуру.

Главную роль в воцарении Бориса сыграл патриарх Иов. Он собрал Земский собор, который выдвинул Годунова на царство. Духовенство подбило народ идти с поклоном и иконами к Новодевичьему монастырю. Противники Годунова утверждали, что людей заставляли идти насильно, угрожая штрафом, что специальные чины наблюдали, чтобы толпа вела себя у монастыря подобающе: вопила, молила, стенала, уговаривая Бориса идти на царство. В кремль Годунов вернулся только после того, как новому царю целовали крест Новгород, Псков, Смоленск и Казань.

Но тут восстала оппозиция, предлагая на трон фигуру «картонную», опереточную — касимовского царя Симеона Бекбулатовича. Этого Симеона Иван Грозный, чтоб позлить бояр, «посадил» на московский трон в одну из своих отлучек в Александровскую слободу. Потом он одним мановением руки сместил «царя», дав ему в удел Тверь. Теперь Симеон был нужен Думе, чтобы помешать Борису короноваться.

Годунов спорить не стал. В этот момент поступили сведения о намерении крымского хана Казы-Гирея идти на Москву. Борис собрал войско и, став во главе полков, двинулся на Оку на защиту отечества.

Видя такую ретивость русских, крымский хан решил отложить свой поход. В расположение московских войск явились послы хана с мирным соглашением. Послы вели переговоры с Борисом как с царем. В это время английская королева Елизавета официально поздравила Годунова с восшествием на престол.

2 июля 1598 года Годунов явился в Москву как победитель. Осенью в Успенском соборе состоялась его коронация. После нее Борис торжественно объявил об амнистии, об отмене смертной казни на пять лет, ублажил он и знать новыми чинами, выдал боярам тройное жалование и помирился с противниками. Все как в сказке… Он получил трон без кровопролития, без насилия — первый выборный царь на Руси! Но царствование его было несчастливым и для него самого, и для его народа.



Налаженная Годуновым государственная машина работала исправно. Залатались дыры, сделанные опричным управлением (1565–1572 гг.). Во время правления Бориса государев двор имел чиновный характер. На военные и гражданские должности люди назначались не по закону, а по обычаю — местничеству. Что это такое? Получая место по службе, люди зависели от «отеческой чести», то есть от знатности и от того, какую службу несли их отец и дед. Если один служилый боярин был подчинен другому, то и дети первого должны были подчиняться второму. Деловые качества, таланты играли второстепенную роль. Местничество было язвой Руси. Отменил его царь Федор Алексеевич, но фактически уничтожил только Петр I.

Годунов хотел править разумно. Он поощрял торговлю, поддерживал мир с соседями. В 1598 году русские войска дошли до Оби, окончательно сокрушили Сибирское ханство и отправились дальше, к устью Енисея — осваивать этот богатый край.

Борис развил книгопечатание и первый среди русских царей послал детей боярских за границу в обучение. Он хотел создать школы и даже университет — как в Европе. Для этого он поручил немцу Крамеру подобрать «за кордоном» профессоров и привезти их в Москву. Идее этой не суждено было воплотиться в жизнь из-за противодействия духовенства. Церковники побоялись отдать обучение молодежи в руки врагам своим — лютеранам и католикам.

В годы правления Бориса много строили. В Кремле соорудили колокольню Ивана Великого, водопровод с водовзводной башней, приказные палаты, мост через Неглинную. На Красной площади обнесли камнем Лобное место. В Смоленске Борис сам заложил крепость с 38 башнями, она высится и по сей день.

Годунов был великолепный оратор. Он был красив, щедр, удачлив, был хорошим семьянином и мужем, он проводил гибкую и разумную политику, но…



Но! Ключевский пишет: «Он умел вызывать удивление и признательность, но никому не внушал доверия; его всегда подозревали в двуличии и коварстве и считали на все способным».

Да и как ему доверять, если был он любимцем Ивана Грозного, если школу жизни прошел в опричнине? Если он не совершал страшных поступков, то их домысливали, чтобы портрет совпадал с предполагаемым. Молва приписала ему: и царя Федора уморил, и Симеона Бекбулатовича, потерявшего зрение под старость, ослепил. Он же, Годунов, по мнению народа, Москву поджег (после смерти царевича Дмитрия был страшный пожар). А без убийства царевича образ Годунова терял свою законченность. Внезапная смерть Бориса в 1605 году, страшная гибель семьи его — не иначе как кара Господня. За что? Захват власти, убийство наследника-отрока, чудовищные муки совести и воздание за грехи в конце жизни — готовый литературный сюжет.

Мне непонятна открытая ненависть Карамзина к Годунову — «узурпатору власти». Впрочем, моему времени трудно, а может быть, и невозможно понять то особое отношение народа, которым одаривал он законных, династических государей. Кажется, встал толковый и талантливый человек во главе государства — и это замечательно! Но, видимо, вся штука в том, что законный государь — от Бога, а выбранный — от случая, от людского равнодушия или наоборот — пристрастности. Может быть, и правда — царем надо родиться, а Борис Годунов по мироощущению своему как был боярином, так им и остался на троне.



Однако я нарисовала слишком благостную картинку. Годунов сам приложил немало усилий, чтобы его ругали заглазно. После Грозного подозрительность, недоверие висели в воздухе, как пыль из извергнувшегося вулкана. Желая царствовать самовластно и боясь боярских козней, Борис создал сеть тайного политического надзора. Появилась система слежки и доносов. Главными действующими лицами были холопы, доносившие на своих хозяев, а также ворье и голытьба, шнырявшие по улицам и ловящие неосторожные словечки о государе. Большинство доносов были ложными, но вскоре семена отвратительных сорняков пошли в цвет.

В 1600 году разразился первый политический процесс над Богданом Бельским (сосланным когда-то в Нижний Новгород). Бельский воевал на Северском Донце, дошел почти до Азова и построил там крепость Царев-Борисов. Словом, он все делал успешно, но по неосторожности ляпнул за трапезой: «Пусть Борис Федорович царствует в Москве, а я теперь царь в Цареве-Борисове».

Нашелся негодяй, настрочил донос. Бельского отозвали из армии. Он был давним противником Бориса. Годунов не убил Бельского, но подверг мучительной и позорной экзекуции. Бельского поставили к столбу, на глазах народа выщипали волос за волосом бороду и опять отправили в ссылку в Нижний Новгород.

В том же 1600 году вся семья Романовых пошла в ссылку по доносу, в котором сообщалось, что Александр Романов с помощью волшебных кореньев хочет «испортить» царскую семью. И что вы думаете? При обыске нашли-таки «волшебные корешки». Мы-то знаем, что есть много способов для того, чтобы нужная вещь очутилась в нужном месте.

После «колдовского процесса» всех братьев Романовых обвинили в покушении на жизнь царя. По законам им всем грозила смертная казнь. Но лютости не было в Борисе. Всех пятырех братьев Романовых он отправил в разные места в ссылку. Старшего, Федора Никитича Романова, под именем Филарета постригли в монахи и сослали в Антониев монастырь под Архангельск. Супругу его Ксению тоже постригли, назвав Марфой. Зятя, князя Черкасского, с женой и детьми новоявленного Филарета отправили в Белоозеро. Земля их и все имущество были взяты в казну.

Историки находят такое объяснение поступкам царя: Борис был уже болен, наследник престола, его сын Федор, был еще ребенком, и Годунов загодя постарался избавить его от опасных конкурентов.

Со временем Годунов постарался смягчить участь Романовых, но было поздно. Трое братьев, Александр, Михаил и Василий, уже умерли в изгнании.

Этими процессами кончились спокойные годы царствования Бориса. Если уповать на Божью кару, то последующие беды Годунова смело можно считать наказанием за политический сыск и постыдный суд. Три года подряд на Руси был недород (неурожай) и, как следствие, голод и мор.

Годунов, как мог, боролся с этими бедствиями, он велел отворить по городам и в самой Москве царские житницы, уговорил бояр и духовенство продавать хлеб по низкой цене, бедным выдавали деньги из казны. Но тут же началась спекуляция хлебом. На щедрости Годунова наживались бессовестные. Кроме того, далеко не все богатые люди и монастыри откликнулись на призыв Бориса. Даже патриарх Иов, правая рука царя, попридерживал монастырский хлеб, ожидая, когда он вырастет в цене.

Чтобы облегчить жизнь деревни, Годунов сроком на год восстановил Юрьев день, позволяющий крестьянам менять хозяина. Но бунт уже зрел в массе народной. Голодный люд бросал насиженные места и семьями бежал на окраинные земли. Все стронулось с места, в обществе шло брожение, как во вспухшей опаре.

В этот момент и пришло в Москву известие, что истинный наследник престола, царевич Дмитрий, которого все считали убитым, жив! Это известие воистину было громом среди ясного неба.



Лжедмитрий, Самозванец

Время, связанное со всеми Лжедмитриями, на Руси обозвали Смутой. Ключевский пишет: «Отличительной особенностью смуты является то, что в ней последовательно выступают все классы русского общества, и выступают в том самом порядке, в каком они лежали и в тогдашнем составе русского общества. На вершине этой лестницы стояло боярство, оно и начало Смуту».

Я совершенно согласна с Ключевским, хотя считаю, что Смуту начали не бояре, а Иван Грозный, расшатавший жестокостью и самодурством все устои государства. Двадцать лет, благодаря незлобивому Федору и умному Годунову, Русь еще катилась по пути, спроектированному ее предками, а потом иссякли силы, пресеклась династия… и баста!

И еще (ни в коем случае не возражая Ключевскому): все происходившее в Смуту необычайностью сюжета, ходом интриг, тайной и странностью положений не только не укладывается в какую-либо схему, но превосходит даже рыцарский роман, напоминая скорее либретто оперы. Только опера может позволить себе такие сочетания реального и фантастического — вот что делалось в то время на Руси.



Итак, стало известно, что в Угличе убили не Дмитрия, а другого, неведомого ребенка. Царевич Дмитрий, законный наследник престола, жив и обретается в Литве.

Кто же выдавал себя за Дмитрия? Этот вопрос задается уже сотни лет и не находит точного ответа. И подлинное имя Лжедмитрия, и создатели этого загадочного фантома до сих пор остаются за кадром. Наиболее устойчивая версия гласит, что самозванцем стал беглый монах Чудова монастыря Григорий, в миру Юрий Отрепьев.

Он был сыном стрелецкого сотника, зарезанного в Немецкой слободе в пьяной драке. Малолетнего Юрия, или, как называли его — Юшку, воспитывала мать. Мальчик подрос и поступил на службу к боярам Романовым, служил он и у их зятя, князя Черкасского. Когда Романовы попали в опалу, Юрий постригся в монахи и стал Григорием.

Борис Годунов, заслышав о самозванце, прямо сказал боярам, что это они подставили Лжедмитрия и имя его назвал — Отрепьев. Может быть, Годунов имел в виду бояр Романовых и Черкасских? Тогда поляки были только исполнителями, а авторами сюжета — русские. Впрочем, это только предположения.

Перед тем как осесть в Чудовом монастыре, Отрепьев поскитался по Руси, набираясь опыта. В Чудовом монастыре жил его дед — старец Замятня-Отрепьев. Не без его помощи способный монах попал вначале в дьяконы, а потом по книжным делам к самому патриарху Иову. Григорий Отрепьев имел каллиграфический почерк, поэтому переписывал книги и даже сочинял каноны святым.

Вместе с патриархом Григорий часто бывал в царском дворце. Там[27] он и услышал имя царевича Дмитрия и узнал судьбу его. Когда созрело в нем решение выдать себя за убитого царевича — неизвестно. А может, эта идея созрела в другой голове? Григорий стал вдруг говорить чудовским монахам: «Знаете, я буду царем в Москве…», чем поверг слушателей в ужас. В феврале 1602 года он бежал за рубеж. Вместе с Отрепьевым из Москвы бежали чудовский священник Варлаам и инок Мисаил. Путешествующие монахи — обычное явление того времени. В Спасской обители Новгородско-Северского монастыря их встретили весьма радушно и дали лошадей. Посетили монахи и Киев, там жили в Печерском монастыре, а потом у киевского воеводы в Остроге.

В XIX веке в Загоровском монастыре на Волыни обнаружили некую отпечатанную в Остроге в 1594 году книгу. На книге была старая надпись о том, что 14 августа 1602 года киевский воевода князь Острожский подарил ее «нам, Григорию, царевичу Московскому, з братию Варлаамом да Мисаилом». Слова «царевичу Московскому» дописаны другой рукой. Надпись эта говорит, что действительно был здесь Григорий Отрепьев и что некто считал его царевичем Московским. Однако почерк Отрепьева (каллиграфический!) никак не соответствует автографам Лжедмитрия в бытность его на престоле.

После Острога монахи разделились. Григорий Отрепьев подался к запорожским казакам, где выучился владеть оружием и ездить на коне. Потом в школе волынского городка учил польскую и латинскую грамматику. И только после этого, подготовленный физически и морально, он поступил в службу к князю Адаму Вишневецкому, имеющему большой вес при польском дворе.

Войдя в доверие к польскому князю, Отрепьев притворился больным, почти умирающим. Позвали духовника. Ему-то хитрый монах и поведал свою тайну: он русский царевич. Тайна исповеди была немедленно разглашена Вишневецкому.

А дальше колесо закрутилось само собой. Юрий Мнишек, зять брата Адама Вишневецкого, принял в судьбе вновь обретенного царевича самое горячее участие.

Отрепьева повезли в Краков. Здесь его принял папский нунций Рангони и настойчиво рекомендовал мнимому царевичу перейти в католичество, что Самозванец охотно обещал.

Рангони сам повез «новообращенного» Отрепьева к королю Сигизмунду III, и тот признал его царевичем. Сигизмунду было все равно — подлинный это царевич или самозванец, но упустить возможность посеять на Руси смуту он не желал. Посаженный на русский престол, Лжедмитрий мог способствовать продвижению на восток католичества, это тоже было весьма соблазнительно. Трудность состояла в том, что с Годуновым у Польши только что было заключено двадцатилетнее перемирие. Самозванец клялся, что Москва его поддержит, что бояре за него, и все-таки казался королю ненадежным. Оскорбление такого важного соседа, как Русь, могло кончиться наступательным русско-шведским союзом. Многие влиятельные польские вельможи были против авантюры с Самозванцем. Польский король не был самодержцем, в своих действиях он должен был считаться с мнением сената и сейма.

Сигизмунд придумал такую хитрость: он признал Отрепьева русским царевичем, назначил ему содержание (40 000 злотых) и, не помогая войском от имени государства, позволил пану Юрию Мнишеку, сандомирскому воеводе, Вишневецкому и другим частным лицам помогать Самозванцу собственными средствами.

Папский нунций Рангони тоже видел в мнимом царевиче свою выгоду. По совету Рангони Отрепьев написал по-польски письмо в Рим папе Клементу VIII. Папа незамедлительно обещал Самозванцу свое покровительство. Письмо Самозванца до сих пор хранится в архиве Ватикана. Уже в наше время оно было подвергнуто графологическому анализу. Установили, что автор плохо знал польский язык, хорошо знал русский, почерк имел изящный и с некоторыми особенностями, присущими московской канцелярии.

Пан Юрий Мнишек принялся за реализацию авантюры. Это был человек, неразборчивый в средствах, природный интриган, тщеславный и гордый сверх меры. Такой же была и его дочь, красавица Марина Мнишек.

Прежде чем дать Самозванцу войско, пан Юрий письменно оформил условия его выдачи. Одним из условий был брачный контракт. Мнишек отдавал царевичу руку своей дочери, вельможной панны Марины, но бракосочетание должно было состояться только после воцарения жениха, то есть после того, как Лжедмитрий сядет на трон русский. Будущей супруге «царевич Дмитрий» должен оплатить долги, обеспечить достойный приезд в Москву, а также уступить Псков и Новгород со всеми пригородами, чтобы она могла «судить и рядить в них самовластно». Себе Мнишек просил Смоленск и Северское княжество.

Самозванец обещал требуемое с легкостью, он пообещал бы солнце и луну в придачу, поскольку успел влюбиться в ясновельможную панну без памяти.

16 октября 1604 года войско Лжедмитрия, объединившись с запорожскими казаками, вступило в пределы России.



А что Годунов? Вначале Борис боролся с Лжедмитрием указами и разоблачительными грамотами. К Сигизмунду был послан царский посол, одновременно русское духовенство направило в Польшу письменные объяснения. Посол привез от короля лукавый ответ: Польша-де не имеет никакого отношения к царевичу Дмитрию. Царский указ о беглом монахе Гришке Отрепьеве, продавшем православие за католичество, читался народу.

Но было уже поздно. Лжедмитрий шел к Москве, и города сдавались ему без боя. В пути он распространял манифесты и грамоты: «Я законный царь, я ваш защитник!» И народ (о, наивность людская!) бежал к нему с хлебом-солью. Людей подогревали слухи, что данная Годунову присяга уже не имеет силы, поскольку нашелся законный наследник престола. Даже чиновники и воеводы не могли устоять перед соблазном — чудо!

Только один воевода Петр Басманов оказал Лжедмитрию решительное сопротивление, защищая крепость Новгород-Северский. На выручку Басманову двинулись царские войска. 18 декабря на реке Десне произошла стычка (иначе и не назовешь) с противником. Стычка была жаркой, и многие поляки, сопровождающие Лжедмитрия, отбыли в отечество, не желая рисковать жизнью ради сомнительной авантюры. Но это не помешало Самозванцу продвигаться к Москве, сам народ «стелил» ему дорогу вперед.

Вторая битва с Лжедмитрием (в январе 1605 г.) состоялась в Добрыничах. На этот раз Самозванец был разбит и на раненом коне ускакал в Путивль. Царь Борис требовал продолжать военные действия, воеводы и продолжали, но вяло, бестолково, через «не хочу».

Борис был болен и предчувствовал скорый конец. Ему исполнилось пятьдесят три года — роковой возраст для русских политиков. Он понимал, что вскоре на трон сядет его шестнадцатилетний сын Федор. Юный царь получал разоренную страну, бояр, алчущих власти, и Лжедмитрия. Последние дни Бориса прошли среди гадателей, прорицателей и юродивых.

Годунов умер 13 апреля 1605 года. Во время обеда у него пошла кровь из горла и ушей. Толковали, что он отравился ядом. Вряд ли это предположение заслуживает внимания, Годунов был человеком сильной воли и хорошим семьянином, поэтому боролся бы до конца.

Престол перешел к Федору Годунову. Судя по сведениям того времени, это был достойный юноша. Он был любимцем семьи, прилично образован. Кроме Федора, осталась еще дочь Ксения, которую Годунов неудачно сосватал за датского принца (жених умер в Москве, не дожив до свадьбы). По единодушному признанию она была удивительная красавица.

Наставниками при молодом царе Федоре были Петр Басманов и безбородый, вернувшийся из ссылки, Богдан Бельский. Они-то и предали его первыми. Юный Федор правил шесть месяцев.

Дмитрий шел через Кромы, Орел, потом осел в Туле. 1 июня 1605 года посланцы Дмитрия, Пушкин и Плещеев, прибыли в подмосковное село Красное, подняли народ в окрестных деревнях и пошли в столицу. Там к толпе народа присоединились москвичи. С Лобного места Гаврила Пушкин объявил «прелестные грамоты», в них Лжедмитрий обещал милости боярам и черным людям. Богдан Бельский поклялся народу, что сам спас царевича Дмитрия. Возбужденная этим признанием, толпа ворвалась в Кремль. Царь Федор и мать его были задушены, дворец Годунова разграблен, патриарх Иона низложен и сослан в монастырь. Только Ксению Годунову пощадили за красоту ее и кроткий нрав.

Путь Самозванцу был открыт. Но тот не торопился в Москву. В Туле он занимался государственными делами, рассылал грамоты. В Тулу же с поклоном прибыли к нему трое братьев Шуйских и Федор Мстиславский. Наконец Лжедмитрий приехал в Серпухов. Там его ждал огромный шелковый шатер, царская кухня, множество прислуги и делегация от бояр и думных дьяков. Всюду Дмитрий говорил с народом, принимал с улыбкой хлеб-соль и обещал, обещал…

20 июня при общем ликовании народа новый царь Дмитрий въехал в Москву.



Новый царь правил страной без малого год. Все в нем загадка, да такая, что только руками разведешь. Еще раз скажу, что Григорием Отрепьевым назвали его Годунов и патриарх Иона. Но кем бы ни был Самозванец, роль, назначенную ему историей, он сыграл великолепно. Представьте себе… молодой человек, двадцать три года или около того, небольшого роста, некрасивый, с грустным и задумчивым выражением лица, при этом открытый и искренний. Уже тогда высказывались предположения, что сам-то Лжедмитрий считает себя подлинным Дмитрием — сыном Ивана Грозного, что нашелся кто-то, внушивший ему эту мысль, и Самозванец искренне в нее поверил. При неказистой внешности Лжедмитрий великолепно сидел в седле, был смел, замечательно владел оружием, при этом имел светлую голову, обнаруживал самые разнообразные знания, хорошо говорил и с легкостью разрешал самые запутанные и сложные вопросы в Боярской думе. Со всеми Дмитрий был ласков, приветлив. Народ стоял за него горой.

Сразу по прибытии в Москву (еще до венчания на царство) Дмитрия пожелал встретиться с матерью — инокиней Марфой. 18 июля она прибыла в село Тайнинское, где при огромном стечении народа произошла долгожданная встреча. Остановилась карета, отдернулась занавеска в окне — Дмитрий соскочил с лошади и бросился в объятия матери. (Рука не поднимается брать имена в кавычки!) Оба рыдали, народ тоже утирал слезы. Читаешь старые документы, описывающие эти события, и недоумеваешь. Значит, в тот момент Мария Нагая, она же инокиня Марфа, верила, что это ее сын? Какая женщина, да еще монахиня, возьмется играть подобный спектакль?

Потом Дмитрий шел подле кареты Нагой до самой Москвы. Царица Марфа расположилась в Вознесенском монастыре, и Дмитрий посещал ее почти ежедневно. Москва следила за каждым его шагом. После молитвы в Успенском соборе царь пошел в Архангельский к гробу Грозного и, обняв камень, рыдал так, что его насилу оттуда увели. Настоящий, конечно, настоящий! Чтобы опровергнуть слова Годунова, народу показывали Гришку Отрепьева (кто-то играл эту роль?). Но, с другой стороны, к иконам новый царь прикладывается не по-нашему, не по-русски. Разучился, видно…

30 июля Дмитрий венчался на царство. Посыпались милости: вернулись из ссылки опальные (Филарета Романова царь сделал митрополитом Ростовским), всем служилым удвоено жалованье, судопроизводство объявлено бесплатным, помещики теряли право на крестьян, если не кормили их во время голода, и т. д. Боярскую думу новый царь назвал Сенатом и работал в ней каждый день.

Симпатии людей моего поколения Лжедмитрий мог завоевать двумя особенностями поведения: уважением к культуре в западном ее понимании и веротерпимостью. С ласковой улыбкой он толковал в Думе и на улицах, по которым ходил запросто, что надобно учиться, ездить за знанием в Европу, и обещал открыть повсеместно школы и университет.

С той же простодушной улыбкой он пытался объяснить, что любой может верить в того Бога, в которого хочет, что в латинской вере и православии куда больше общего, чем различного. Он не собирался вводить на Руси католичество, ни в коем случае, но хотел, чтобы люди поняли… Это в патриархальной Москве, где ненависть к католикам была возведена в традицию. Да там легче с язычником было найти общий язык, чем с латынянином! А Самозванец был одержим идеей всеобщего христианского ополчения против турок, во главе которого встала бы Русь. В Москве задули западные сквозняки, и очень многим это не нравилось.

Уже через неделю после воцарения Дмитрия поймали в Москве людей, которые хулили его и называли присланным королем Сигизмундом Гришкой Отрепьевым. При дознании выяснилось, что людей подбили Шуйские. Братья Шуйские были схвачены, суд приговорил их к смерти. Но новый царь заменил смерть ссылкой, а потом и вовсе вернул всех Шуйских в Москву.

Царю построили новый деревянный дворец, небольшой, но богато обставленный. Во дворце целыми днями играла музыка. Дмитрий говорил, что желает народного веселья, не запрещал ни скоморохов, ни плясок, ни карт, ни шахмат. Марина Мнишек сидела пока в Польше, требовала обещанных денег. Дмитрий деньги слал, но земли раздавать не торопился. Да и любовь его к Марине дала трещину. В ожидании свадьбы Дмитрий увлекся Ксенией Годуновой, об этом судачила вся Москва. Кончилось дело тем, что дочь Годунова постригли в монахини.

Тот, кто назвал себя Дмитрием, был хорошим царем. «Есть два способа царствовать, — говорил он, — милосердием и щедростью или суровостью и казнями, я избрал первый способ». Со страстностью юности он призывал к добру и любви. Дела в своем «Сенате» вершил толково и быстро. При всем уважении к Папе Римскому он словно забыл, что собирался переходить в католичество. Его личный секретарь был протестантом. Дмитрий задумал замириться со всей Европой, надеясь на союз с немецким императором, Венецией и французским королем Генрихом IV. Но как бы разумно ни вел себя он на троне, совершенно ясно — он был обречен. Люди, посадившие его на русский трон, отводили ему роль манекена, они намеревались властвовать сами. А здесь вот какая незадача — Дмитрий принял маскарадный костюм за подлинный и в решении государственных дел проявил полную самостоятельность.[28]

Было в чем упрекнуть самозваного царя. Иногда он вел себя легкомысленно, почти ребячливо. Он не соблюдал в чистоте русских обычаев, пренебрежительно относился к русскому укладу. Принято спать после обеда — спи, а не занимайся конными прогулками; не принято есть телятину (Церковь запрещает), так нечего подавать ее к обеду с единой целью позлить бояр. Но главная беда: свита его и поляки хозяйничали в Москве, как в собственной вотчине.

Но народ снес бы и это, мало ли он видел бед в собственной стране. Бояре осторожно, исподволь стали мутить народ. Теперь уже не говорили: мол, он не царь, а Гришка Отрепьев. Какой же он Гришка, если его мать признала? Теперь боярские люди шептали: «Царь носит немецкое платье, поста не соблюдает, он окружил себя иноземцами и разбазаривает казну, он за латынян и хочет жениться на поганой польке». Во главе заговора против Лжедмитрия встали Шуйские, к ним примкнули князья Голицын, Куракин и боярин Татищев.

24 апреля 1606 года в Москву прибыл пан Мнишек с дочерью. Въезд их был роскошен. С ними приехало две тысячи гостей. Балы, празднества. Царь без устали танцевал в своем дворце, чем несказанно оскорблял чопорность бояр. Золото лилось рекой, русское золото.

Сразу по прибытии поляки стали безобразничать. Шляхтичи и их челядь вели себя высокомерно и нагло. В пьяных разгулах они врывались в дома, приставали к женщинам, затевали драки. «Крик, вопль, говор непотребный!» — с негодованием восклицает летописец.

8 мая состоялось бракосочетание царя, после которого Марина Мнишек была коронована царицей. Царю донесли, что в городе зреет недовольство, возможен заговор. Дмитрий отмахнулся. В ночь 17 мая Василий Шуйский приказал отворить тюрьмы, выпустить преступников и вооружить их. В четвертом часу утра ударили в набат на Ильинке. На Красной площади собралось около двухсот человек, люди продолжали прибывать. Шуйский крикнул: «Литва собирается царя убить! Идти бить Литву!» Народ бросился в дома, где остановились шляхтичи и их свита. В эту ночь их было перебито великое множество, а Шуйский с заговорщиками направился в Кремль ко дворцу Самозванца. Охрана пропустила их беспрепятственно.

Когда Дмитрий понял, в чем дело, он был уже в ловушке. Все двери были заперты, а он метался по дворцу, как заяц, наконец выпрыгнул в окно. При падении он разбил себе грудь, вывихнул ногу и на какой-то момент потерял сознание. Испуганные стрельцы принесли его обратно во дворец. Царя защитил только Басманов, но был немедленно убит.

О том, как убивали Дмитрия, источники рассказывают достаточно подробно. Не хочется пересказывать. Лютость и подлость. Изуродованное тело Лжедмитрия выставили на Красной площади на обозрение народу. Похоронили его на кладбище для безродных. Но тут по Москве прошел слух, что мертвый царевич Дмитрий ходит по ночам. Тогда выкопали тело, сожгли, пепел всыпали в пушку и выстрелили в сторону Польши.

Марину Мнишек и отца ее взяли под стражу. Выбор нового царя был скорый. Не до Земского собора было сейчас. Прокричали на площади: де вот он, потомок Александра Невского — законный царь. И страной стал править Василий Иванович Шуйский.



Василий Иванович Шуйский (1606–1610 гг.)

История любит играть в противоположности. После странного, по-западному простодушного и внутренне свободного, каким был Самозванец, трон занял человек, пропитанный затхлостью старого двора, боязнью всего нового, при этом терпеливый и упорный в достижении цели — истинно русское качество. Василий Иванович Шуйский был как-то чересчур несимпатичен. В свои пятьдесят четыре года этот подслеповатый, сутулый, мелочный, скупой и хитрый человек совсем изолгался. Он сам ездил в Углич в 1591 году и видел убитого Дмитрия, и он же один из первых признал в Самозванце убитого царевича. Но, признав Дмитрия, он тут же начал плести против него интригу и перед убийством его сознался, что поддержал Лжедмитрия только для того, чтобы скинуть Годунова. Но нельзя отказать Василию Шуйскому в мужестве и гибкой политике.

Придя к власти, он начал борьбу за упрочение трона теми же старыми методами, словно и не правил Русью Борис Годунов, не было польской авантюры. Перво-наперво в Москву привезли тело убитого отрока Дмитрия и выставили в Архангельском соборе. Отрок был объявлен святым, и здесь впервые было сказано, что он был убит злодеями. Говорить о «самозакалывании» категорически запрещалось, потому что святой не может быть даже нечаянным самоубийцей. От имени матери инокини Марфы по городам и весям разослали грамоты, в которых несчастная женщина каялась, что признала в Гришке Отрепьеве сына. Согласия на это покаяние у инокини никто не спрашивал. Народ пребывал в полном оцепенении. Да и как не оцепенеть, если на голову то и дело сыплются грамоты, взаимоисключающие одна другую.

На патриарший престол вместо назначенного Лжедмитрием Игнатия взошел казанский митрополит Гермоген, поборник старого благочестия и лютый враг всяческой новизны. Взятых в плен во время московской резни знатных поляков решили до времени на родину не отправлять, а выведать в Польше ситуацию.



Тем временем в Москве росло недовольство, перешедшее 15 июня 1606 года в открытый бунт. Выставленное на Красной площади тело Лжедмитрия не убедило народ в смерти царя. Поди разбери, чей это труп, если на нем и лица не осталось. Мощи отрока Дмитрия тоже не вызывали доверия. Народ не любил Шуйского и ждал от него подлога и обмана.

Из Москвы дух лжи распространялся на все государство. Вскоре на юге разнесся слух, что царь Дмитрий необычайным образом спасся. Вначале против Шуйского выступил путивльский воевода князь Григорий Шаховской — это он заявил, что в Москве убит некий «немчин».

Очагом народных волнений стала Комарницкая область (под Путивлем). Во главе восстания встал Болотников, человек удивительный. Боевой холоп (послуживец) князя Андрея Телятевского, он попал в плен к татарам и был продан в рабство туркам. Дальнейшая его биография пестра и туманна: турецкие галеры, потом Италия, в Венеции он стал гондольером, через Австрию и Чехию затем вернулся на родину.

Болотников искренне верил, что Дмитрий жив, и ждал только, когда он придет и возглавит народное ополчение. А пока к восставшим сбегался черный люд, посадские, бедные казаки и беглые холопы. Были там и бояре, ненавидевшие Шуйского; к Болотникову примкнули рязанские дворяне во главе с Прокопием Ляпуновым. Разосланные Болотниковым грамоты призывали к мятежу. Города один за другим откалывались от Шуйских и провозглашали царем Дмитрия.

Под Кромами, а затем под Калугой повстанцы разбили государственные войска. В октябре 1606 года Болотников подошел к Москве. Ополчение его насчитывало десятки тысяч человек. Оно носило, как сказали бы сейчас, классовый характер. Дети дворянские не хотели воевать наравне с холопами и оставили нового вождя. Болотников был отбит от Москвы князем Михаилом Васильевичем Скопиным-Шуйским (запомните это имя!) и ушел в Калугу.

Все воевали за Дмитрия, но он не объявлялся. Зато появился некто Илейка (Илья Горчаков), объявивший себя царевичем Петром — сыном бездетного царя Федора. Илейка начал мятеж на Волге, его поддержали волжские казаки, затем он поднялся вверх по реке и присоединился к Болотникову. Повстанцы воссоединились в Туле.

Для уничтожения армии Болотникова в мае 1607 года Василий Шуйский сам повел свои войска в Тулу. Осада города длилась четыре месяца. Наступала осень, пришел голод. Чтобы взять город, осаждавшие запрудили реку Упу. Вода залила и тульский кремль. Видя безвыходность своего положения, Болотников отворил ворота кремля. Шуйский обещал сохранить восставшим жизнь и, конечно, обманул. Илейку, незадачливого «царевича Петра», повесили в Москве, Болотникова сослали в Каргополь. Там его вскоре ослепили и утопили.



К этому времени самозванство уже стало заразной болезнью. В Астрахани объявился царевич Август — «сын» Ивана Грозного, потом царевич Лаврентий — «сын» убитого сына Грозного Ивана, на Украине появилось восемь «царевичей» — и все сыновья царя Федора. Как видим, традиция «сыновей лейтенанта Шмидта» появилась на Руси очень давно. Не было только главного, давно ожидаемого — спасшегося царя Дмитрия. И он появился… Лжедмитрий II.

О нем ничего толком неизвестно. Историки предлагают шесть имен на выбор. Их не стоит перечислять, все они сомнительны. Одно ясно: второй самозванец был сработан руками польских панов, не желавших «упускать наработанного».

Вокруг нового Самозванца моментально собралось войско: стрельцы, холопы, крестьяне и казаки во главе с атаманом Иваном Заруцким. Потом стали прибывать под знамена Самозванца польские паны. Лжедмитрия II уже никто не считал царем и обращались с ним унизительно. Не смея отказаться от навязанной ему роли, «царь» запил горькую.

Весной 1608 года войско царя Лжедмитрия II разбило под Волховом войско бездарного брата царя Дмитрия Шуйского. Путь на Москву был открыт. Однако Самозванец II не стал брать столицу, а встал лагерем в Тушино — в восьми верстах от Москвы. По местоположению этого лагеря Лжедмитрий II был прозван «Тушинским вором». Так он и называется в русской истории.

К Самозванцу II присоединились не только люди знатных польско-литовских фамилий (буйный богатырь Ян Сапега, Лисовский и т. д.), но и знатнейшие московские бояре, бежавшие от Шуйского. В Тушино организовалась своя Боярская дума, приказы, дьяки вершили дела. Это был раскол страны. В Тушинском лагере 100 000 людей присягнуло Самозванцу II. Там без конца закатывались пьяные пиры, в окрестных землях шел беззастенчивый грабеж, воровские дружины загоняли народ в леса, забирали и волокли в лагерь женщин.

А в Москве было страшно, тоскливо. У Шуйского не было войска, чтобы разгромить лагерь Тушинского вора. Шуйский выжидал. Чего?..

Опасаясь открытого нападения Польши, Шуйский подписал с королем Сигизмундом мирный договор (июль 1608 г.). По этому договору Москва должна была вернуть Польше пленных поляков. Польша обещала за это отозвать все находившиеся на Руси польско-литовские отряды, которые были рассеяны по русской земле.

По договору Мнишек с дочерью (они отбывали ссылку в Ярославле) должны были вернуться в Польшу. Но тщеславный пан хотел вернуть упущенное, поэтому дал знать в Тушинский лагерь о своем отъезде. Посланный Тушинским вором отряд отбил Мнишека и Марину у сопровождающих. От Марины ждали одного — признания, что Тушинский вор и есть ее муж, то есть Дмитрий.

Надо представить себе психологию этой женщины. Всего неделю она была русской царицей, а потом потеряла все. Мужа убитым она не видела и только по дороге в Тушино узнала горькую правду. Узнала и наотрез отказалась даже видеться с новым Лжедмитрием. Убедили… Ян Сапега говорил о высоком назначении Польши, о выгоде, случившийся рядом, иезуит толковал о подвигах во славу католичества, а папенька Мнишек просто продал дочь за 300 000 рублей и обещание получить в собственность северские земли.

Тушинский вор, по словам историков, был бездарный, неграмотный мужик, сквернослов и пьяница. Как ни плакала Марина, как ни упиралась, ей пришлось тайно обвенчаться с Тушинским вором и объявить его обретенным мужем.

Признание Марины Мнишек имело колоссальное значение: теперь поляки поддерживали «законного русского царя и царицу».

В октябре 1608 года тушинские войска взяли Ростов, где митрополитом был Филарет Романов. Ростовского митрополита привезли в Тушино, приняли с поклоном и нарекли московским патриархом. Таким образом Филарет стал главой духовенства, которое поддерживало Тушинского вора.

Тем временем Ян Сапега и Александр Лисовский решили блокировать Москву с севера и осадили святыню Руси — Троице-Сергиев монастырь. Стратегические планы поддерживались желанием тушинской братии разорить богатейший монастырь. Троицкий монастырь отчаянно сопротивлялся. Пятнадцать тысяч польских ратников стояли под его стенами и палили из пушек. И никак…



Князь Скопин-Шуйский.

Как жил народ? Ужасно. Вспомните нашу революцию: то белые, то красные, то Махно. Вспомните самые страшные кадры в кино про войну с фашизмом: голод, разруха, убийства, насилие. Только вместо немецкой речи — польская. Необычайная жестокость и озлобленность у всех, и никакой надежды.

Трудное время сортирует людей, и, хоть появляется со дна много пены и мусора, возникают, как маяки, люди яркие, значительные. Такими были Болотников, братья Ляпуновы, герои Минин и Пожарский.

Иное дело князь Скопин-Шуйский. Он был племянником Василия Ивановича Шуйского и мог претендовать на русский трон. Несомненно, князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский был необыкновенным человеком. Красив, строен, высок, он был талантливым полководцем, был умен и удачлив, за ним шли люди и верили ему. В двадцать два года он стал освободителем отечества.

Царь Шуйский побаивался Скопина и призывал его на службу только в самые трудные, «пиковые» времена. Так Скопин заставил Болотникова отойти от столицы. Второй раз царь призвал Скопина, когда Тушинский вор начал забирать власть в свои руки. Бояре один за другим бежали в Тушино, а московский люд угрожал сбросить Василий Шуйского с престола.

Шведы сами предложили свою помощь, и, конечно, не бесплатно. Шуйский вначале отказывался, но когда положение и вовсе стало ужасным, — согласился. Шуйского тоже можно понять: мало нам поляков, на Руси появятся еще шведы, а за это им надо отдать Корелу с уездом и заплатить огромные денежные суммы.

Для переговоров со шведами был послан Скопин-Шуйский. Он блестяще справился с этой задачей. Шведы направили в помощь пятитысячный отряд под руководством Делагарди, смелого и достойного человека. Сам Скопин собрал в Новгороде ополчение, соединился с Делагарди и двинулся к Москве.

Один за другим освобождал Скопин от тушинцев русские города. В битве под Тверью войска Тушинского вора были разбиты. Сапега и Лисовский срочно сняли осаду Троице-Сергиевого монастыря.

После Твери продвижение армии Скопина замедлилось. Шведы требовали денег, а их не было. Скопин не растерялся. Он призвал на помощь монастыри — Соловецкий, Печерский и др. Монахи снабдили Скопина нужными средствами. Богатые купцы Строгановы прислали не только деньги, но и ратных людей. Скопин пользовался необычайной популярностью. Рязанский воевода Прокопий Ляпунов, бывший сподвижник Болотникова, прислал к Скопину посольство, которое стало уговаривать его занять русский трон. Скопин категорически отказался и царя Шуйского о разговоре извещать не стал.

Но помощь шведов слишком тяжела была для России. Польша со Швецией находилась в состоянии войны. Шведская помощь Руси развязывала королю Сигизмунду руки. Конечно, он не упустил возможности ввязаться в войну. В сентябре 1609 года в нарушение мирного договора с Москвой поляки осадили Смоленск. Сразу скажем, что смоляне сдерживали осаду почти два года. Оборону города держал воевода Шеин.

Осадив Смоленск, Сигизмунд призвал поляков из Тушинского лагеря соединиться с государственными польскими войсками. Тушинский лагерь распался. Самозванец II, одевшись в крестьянское платье, бежал в Калугу. Блокада Москвы была снята.

12 марта 1610 года столица торжественно встречала русскую армию. Рядом со Скопиным ехал Делагарди, ставший другом Скопина-Шуйского. Далее общее ликование, пиры, чествование… и ропот в народе против Василия Шуйского. А Дмитрий Шуйский, наблюдая с земляного вала, как горячо приветствуют москвичи его племянника, закричал: «Вот идет мой соперник!»

Чувствуя общее настроение, Шуйский решился на разговор с племянником. Скопин заверил дядю, что и не помышляет о престоле. Сейчас он передохнет от битв, а дальше к Смоленску, на помощь воеводе Шеину. Делагарди торопил Скопина: подальше от Москвы, где можно ожидать выстрела в спину. Но Скопин не верил в беду, он был счастлив.

И вдруг на пиру после поднесенной чаши вина Скопину стало дурно. Отвезли домой, призвали медиков. Ничего не помогало. Через две недели после рокового пира, в ночь с 23 на 24 апреля 1610 года, Скопин в расцвете сил и счастья скончался.

Москва была в ужасе. Все говорили, что молодой полководец отравлен. Ведь чару вина поднесла ему жена Дмитрия Шуйского, бездарного конкурента, — дочь Малюты Скуратова («кума крестная, змея подколодная», как поется в народной песне). Похоронили Скопина-Шуйского в Архангельском соборе, но не около царей и великих князей, а рядом — в новом приделе. Из-за его громадного роста во всей Москве не нашлось подходящего гроба, пришлось надставлять имеющийся.

Узнав о смерти Скопина, Прокопий Ляпунов публично обозвал Василия и Дмитрия Шуйских убийцами и призвал народ к мщению. Княжество Рязанское «отложилось» от Москвы.



Шуйскому оставалось править три месяца. Опять он сам себя перехитрил. Положение было критическим. Потеряв надежду взять Смоленск, польские войска разделились: часть их осталась под стенами города, а другая — большая, во главе с гетманом Жолкевским, — двинулась к Москве. Шуйский послал ему навстречу сорокавосьмитысячное войско, поста командующего добился, на свое горе, Дмитрий Шуйский.

Как только Москва осталась без защиты, на поверхность всплыл Тушинский вор. Со своим разношерстным войском он занял Серпухов, вышел к Москве и встал лагерем в Коломенском в семи верстах от столицы.

23 июня 1610 года русские войска в битве с Жолкевским под Клушином потерпели сокрушительное поражение. Не желая встречаться с поляками, Лжедмитрий II бежал с Мариной Мнишек в Калугу в сопровождении казаков атамана Заруцкого. В конце 1610 года Тушинский вор был убит на охоте князем Петром Урусовым.

17 июля 1610 года дворяне и посадские люди во главе с Захаром Ляпуновым свергли Василия Шуйского.

Василий Иванович Шуйский, последний царь из дома Святого Владимира, правил четыре года. Пишешь о Смутном времени и подгоняешь себя вперед: что там за поворотом? А замрешь на мгновение — и увидишь в Василии Ивановиче не царя, а человека. Несчастное правление… «Он хотел как лучше, а получилось как всегда»[29] — это пословица наших дней. Свергли… это значит, хватали, тащили куда-то, кричали оскорбительные слова, может быть, и били. Потом насильно постригли, разлучили с женой и, наконец, отдали полякам как заложника. С Шуйским повезли в Польшу и его братьев.

Перед королем Сигизмундом, хоть и унижали русского царя сверх меры, Василий Иванович вел себя достойно. Мужества ему всегда хватало. Он не струсил перед казнью, которую Лжедмитрий отменил в самую последнюю минуту, не запросил пощады и у короля Польши. До последнего часа Василий Иванович считал себя царем. Вместе с братьями Шуйского отправили в Гостынский замок под стражу. 12 сентября 1612 года Шуйский на шестидесятом году жизни скончался[30].



Междуцарствие

После Шуйского в Москве стала править Дума — «семибоярщина» во главе с князем Мстиславским. Жизни без царя бояре не мыслили, следовало немедленно выбрать нового. Войско Жолкевского стояло под Москвой на Новодевичьем поле, поэтому неудивительна предложенная боярами кандидатура: королевич Владислав, сын короля Сигизмунда. Обязательным условием Думы были переход польского королевича в православие и женитьба на русской невесте. Бояре настаивали также, чтобы при воцарении Владислава поляки покинули Россию и вернули пленных.

Тайком от народа в сентябре 1610 года бояре впустили в Москву польские войска. Чтобы добиться согласия Сигизмунда на воцарение в Москве сына, воевода Жолкевский предложил боярам направить под осажденный Смоленск в стан королевских войск делегацию. Во главе многочисленного посольства поехали митрополит Филарет, отбитый у Тушинского вора, и князь В. В. Голицын.

Господи, как унизительно! Смоленск из последних сил обороняется от поляков, а тут же под стенами города восемь месяцев в палатках живет посольство Москвы, умоляя Сигизмунда отдать на русский престол шестнадцатилетнего сына. Но зачем было Сигизмунду отдавать сына на каких-то условиях, если он без всяких условий решил завоевать Русь и обратить ее в католичество? Вот только Смоленск никак не хотел сдаваться! Кончилось дело тем, что непокорные, совершенно обессиленные осадой смоляне затворились в городской церкви, подожгли лежащий в подвале порох и взлетели на воздух перед пораженными поляками.[31]

Глав высокой делегации — Филарета и Голицына, которые так и не отступились от своих условий, отправили в Польшу заложниками. Везли их в цепях. Это случилось уже тогда, когда первое ополчение русских во главе с Прокопием Ляпуновым стояло у Москвы.



Когда в октябре 1610 года русская делегация направилась под стены Смоленска, воевода Жолкевский тоже уехал из Москвы, оставив вместо себя во главе польского войска Гонсевского. В Москве поляки были интервентами и вели себя соответственно, возбуждая ненависть народа. «Семибоярщина» ни во что не вмешивалась. Бояре ждали милостей от Сигизмунда.

Однако из-под Смоленска поступали тревожные вести: король не отдает сына в православие, а хочет сам занять русский трон без всяких условий.

Это время выдвинуло на передние позиции двух человек: патриарха Гермогена и Прокопия Ляпунова. Гермоген решил жизнь положить, но не дать погибнуть православию на Руси. По всей стране он стал рассылать грамоты, призывая народ объединиться против проклятых захватчиков. К москвичам Гермоген обратился в соборной церкви. После этой горячей проповеди поляки взяли патриарха под стражу.

Прокопий Ляпунов поднял народ на борьбу с поляками. Что это был за человек? Прокопий и брат его Захар были людьми богатыми, происходившими из захудалого рязанского княжеского рода. Прокопию было пятьдесят лет. Высок, ладно скроен, горяч, с авантюристической жилкой: воевал и за Болотникова, и за Тушинского вора — все никак не мог разобраться в ситуации, а с призывами Гермогена разобрался. Он поднял Рязанскую землю: здесь было создано первое народное ополчение. К рязанцам присоединились дворяне и посадские люди из Нижнего, Мурома, Суздаля, Владимира, Костромы. Встали под знамена Ляпунова и казаки-тушинцы с Иваном Заруцким, князь Дмитрий Трубецкой. В числе ополченцев бился и князь Пожарский.

18 марта 1611 года народное ополчение подошло к Москве, захватило Москворечье и проникло в Белый город. Поляки принуждали москвичей оборонять от ополчения Кремль, в результате поднялось народное восстание. На улицах города шли кровопролитные схватки.

Поляки подожгли город, а сами затворились в Кремле. Битва продолжалась среди дыма и пламени, мирное население гибло в огромном количестве. Очевидец сравнивает происходившее тогда в Москве со Страшным Судом. Три дня горела Москва.

Кремль остался цел, но Китай-город и прочее сгорели дотла. Первое народное ополчение потерпело поражение. Пожарский был опасно ранен, его в бессознательном состоянии вывезли из Москвы в Троице-Сергиев монастырь.

В поражении первого ополчения не столько пожар виноват, сколько разногласия в стане Ляпунова. Народное войско имело трех предводителей: князя Трубецкого, Прокопия Ляпунова и атамана Заруцкого. Но всем распоряжался крутой и нетерпимый Ляпунов. Больше всего он ожесточил против себя казаков, наказывая их за своеволие. Двадцать шесть человек были утоплены по его приказу.

О спорах и разногласиях у русских проведали поляки, написали подложную грамоту и подкинули ее в стан. В той грамоте говорилось, что Ляпунов приказал горожанам бить и топить всех казаков. Не пытаясь разобраться, что да как, казаки собрали круг и на нем убили Прокопия Ляпунова. Вот так.



Второе народное ополчение

Тушинский вор был убит, но Марина Мнишек родила ему сына — «воренка», как звали его на Руси. После убийства в московском стане Прокопия Ляпунова там стал заправлять всем Заруцкий. Марина Мнишек стала его любовницей. Теперь она приехала в московский стан. Ее сын был провозглашен наследником русского престола, и все присягнули ему.

По русской земле, грабя и убивая народ, бродили польские и казачьи шайки. Русские тоже собирались в партизанские отряды и воевали с разбойниками. Появились новые самозванцы, объявившие себя Дмитриями, — один в Пскове, другой в Астрахани. В июле 1611 года пал Смоленск, воевода Шеин попал в плен. В довершение всего северные русские земли отпали от Руси. Шведский полководец Делагарди, недавний друг русских, в июле 1611 года взял приступом Новгород и заставил новгородцев выбрать в государи шведского королевича Карла-Филиппа. Шведы надеялись, что королевич займет со временем московский трон, и обещали сохранить на Руси православие. Государство стало распадаться на отдельные части, каждый город жил наособицу. Стон стоял на русской земле в это страшное время.

Политические силы исчерпали себя, но пробудились силы национальные и религиозные. Архимандрит Троице-Сергиева монастыря Дионисий и келарь Авраамий Палицын разослали по городам грамоты, призывая православных выступить на защиту родной земли. Одна из грамот Троицкого монастыря достигла Нижнего Новгорода и оказала на город сильнейшее впечатление. В Нижнем стало собираться народное ополчение.

Главным организатором ополчения был земский староста Кузьма Анкудинович Минин, ремеслом «говядарь» (торговец мясом). В предводители ополчения решено было выбрать князя Дмитрия Пожарского, как человека честного и хорошего воина. Князь Пожарский в это время находился в своей вотчине в ста двадцати верстах от Нижнего, где лечился от ран, полученных в Москве.

Когда посыльные из Нижнего Новгорода прибыли к Пожарскому и предложили возглавить ополчение, князь согласился с условием, что первым помощником ему будет Минин.

Князь Пожарский родился в 1578 году и происходил из древнего, но оскудевшего рода. Служить он начал при Борисе Годунове в мирной придворной должности стряпчего с ключами, при Василии Шуйском стал воеводой в Зарайске и активно сражался против поляков.

Для сбора ополчения нужны были деньги. Был составлен мирской приговор, по которому каждый облагался «пятой деньгой», то есть платил пятую часть своего достояния на общее дело. Были избраны оценщики, не допускалось ни льгот, ни отсрочки. У некоторых приходилось брать силой, но многие давали больше, чем пятая часть. Священники и монастыри тоже были обложены налогом. К уклоняющимся от оплаты применялись крутые меры. Неимущих людей отдавали в кабалу с тем, чтобы за них платили богатые. Много было добровольных пожертвований. У Строгановых ополченцы взяли крупную сумму денег взаймы. Когда ополчение прибыло в Ярославль, там тоже стали собирать деньги. Богатый купец Никитников отказался дать пятую часть своего имущества, потому что его приказчики в Нижнем уже внесли в фонд ополчения пятьсот рублей. Другие ярославские богачи решили последовать примеру Никитникова. Минин предупредил, что если они не внесут «пятую деньгу», то их имущество силой конфискуют в фонд ополчения. Характер у Минина был твердый, популярность его была очень велика. Ярославские купцы исполнили приказ нижегородцев.

Я описываю эти денежные дела Минина с удовольствием, в них залог будущего успеха. Ополчение собиралось не из люмпенов, не из голытьбы и случайных людей. Могучий патриотический порыв был подкреплен разумным и основательным устройством ополчения и его тыла. Люди делали дело.

В Ярославле ополчение стояло четыре месяца. Под знамена Пожарского и Минина пришло много ратных людей из Вязьмы, Арзамаса, Смоленска, Коломны и пр. Ополчение было теперь не просто армией, в нем были созданы Земской совет (или Совет всей земли) и временные приказы, ведающие деньгами, делами посольскими, монастырскими, судебными и прочими. В Ярославль прибыло посольство из Великого Новгорода с грамотой. Новгородцы предлагали на русский трон шведского королевича Карла-Филиппа. Не желая ссориться с Новгородом, Земской совет ополчения согласился на избрание шведского королевича в русские цари при условии его скорого прибытия в Новгород и принятия православия. Можно предположить, что земцы хитрили, понимая, что переговоры со шведами затянутся, а там время покажет, кого выбирать царем.

Двадцать девятого июля 1612 года ополчение выступило из Ярославля, а 14 августа прибыло в Троице-Сергиев монастырь.



В Москве тем временем происходило следующее. В Кремле вместе с поляками сидели члены семибоярщины — они за королевича Владислава. Вокруг Москвы раскинулись лагерем остатки первого ополчения. Во главе его после убийства Прокопия Ляпунова продолжали стоять князь Трубецкой и Заруцкий. Первое ополчение продолжало поддерживать Марининого сына. Сама Марина Мнишек проживала с «воренком» в Коломне,

Поляки, заслышав, что в Нижнем собирается народное ополчение, объявили ополченцев мятежниками и потребовали от бояр и патриарха Гермогена, чтобы они послали в Нижний грамоту, призывающую народ к благоразумию и верности королевичу Владиславу. Гермоген наотрез отказался. «Да будет над нами милость от Бога и благословение от нашего смирения, — сказал патриарх, — а на изменников да излиется гнев Божий и да будут они прокляты в сем веке и в будущем». За эти слова патриарха заперли в подземной келье Чудова монастыря и уморили голодом задолго до подхода ополчения Минина и Пожарского.

В русском стане под Москвой между Трубецким и Заруцким не было мира. Трубецкой поддерживал идею земского ополчения, Заруцкий, зная, что нижегородцы не хотят Маринкиного «воренка» на царство, был настроен против Минина и Пожарского.

Здесь Марина Мнишек совершила новое безумство. Она еще мнила себя русской царицей, поэтому отправила посла в Персию, призывая шаха заключить союз: с помощью Персии она надеялась вернуть себе трон. Посол был перехвачен Пожарским. Тогда Заруцкий с Мариной подкупили некоего казака Сеньку и дали ему задание убить Пожарского. Далее история приобретает нелепый, водевильный характер. Сенька, метя в толпе в Пожарского, промахнулся и попал в ногу рядом стоящего казака. Каким образом ему это удалось — неизвестно. Может, пьян был? Во всех этих рассказах чувствуется истерия загнанных в угол. Сеньку схватили, он во всем повинился, но Пожарский не велел его казнить, а повез в Москву, чтобы обличить Заруцкого.

Не дожидаясь прибытия земского ополчения, Заруцкий с отрядом верных казаков бежал в Коломну к Марине, а оттуда в юго-восточные степи. Главой первого ополчения остался князь Трубецкой. Воинство его представляло весьма пеструю картину. Большинство его составляли казаки. Когда-то они стояли за Тушинского вора, предполагая в нем истинного Дмитрия, при этом мотались по стране и разбойничали, потом примкнули к первому ополчению и отважно бились, согласные посадить на престол кого судьба выведет — хоть Маринкиного сына, хоть Сидорку-самозванца. Годы разнузданной войны и крайней лютости ожесточили сердца людей. Жили казаки вольно: что награбят, тут же пропьют. Были они мяты, рваны и крайне переменчивы в настроении. То готовы были скопом умереть за Святую Русь и истинную веру, то вообще отказывались воевать и требовали денег и добычи. Это анархическое воинство должно было помочь ополчению Минина и Пожарского взять Москву. Понятно, что в их совместной борьбе должны были возникнуть затруднения. Они и возникли.



В Польше тоже знали о земском ополчении. В помощь осажденным в Московском Кремле полякам был выслан литовский гетман Ходкевич с войском и продовольственными обозами. Осажденные в Кремле терпели страшный голод.

Сведения о подходе войска Ходкевича заставили Минина и Пожарского немедленно двинуться к столице. 20 августа 1612 года земское ополчение пришло в Москву.

Пожарский не доверял Трубецкому, поэтому в Москве земское ополчение и казаки стояли разными лагерями. Ополчение заняло Белый город, расположившись полукругом от Тверских до Пречистинских ворот. Казаки стояли на правом берегу Москвы-реки близ Крымского брода. В первый же день Трубецкой послал сказать Пожарскому, что для лучшей борьбы с гетманом ему нужно несколько конных сотен. Пожарский послал пятьсот воинов в стан Трубецкого.

22 августа войско гетмана Ходкевича подошло к Москве. Главной задачей гетмана было объединиться с польским кремлевским гарнизоном и доставить туда продовольствие. Ходкевич стал переправляться через Москву-реку у Новодевичьего поля. Здесь у поляков и произошел первый бой с ополченцами. Трубецкой отказался принимать участие в этом сражении. Казаки с правого берега злорадствовали: «Богатые пришли из Ярославля, отстоятся и одни от гетмана». Но когда поляки стали теснить русских, то сотни, переданные Пожарским Трубецкому, увлекая за собой многих казаков, самовольно переправились на левый берег и вступили в битву с войсками гетмана.

Ходкевич отступил на правый берег и встал у Поклонной горы.

Главный бой русских с поляками состоялся 24 августа, начался он на рассвете и продолжался весь день. Накануне ночью шестьсот польских гайдуков пробрались к своим в Кремль. Усиленный гарнизон сделал успешную вылазку и овладел русскими укреплениями у церкви Святого Георгия и засел в них. Ходкевич двинул свое войско и обозы к Донскому монастырю, чтобы проникнуть в Кремль с незащищенной юго-восточной стороны. Движение поляков было затруднено развалинами и огромным количеством рвов-окопов. Войско Пожарского переправилось на правый берег, чтобы помешать продвижению Ходкевича. Завязался упорный бой. В этот момент конница Трубецкого не выдержала натиска поляков и ушла в свои укрепленные таборы близ Крымского брода.

Позднейшим исследователям подобное поведение воинов Трубецкого кажется дикостью. Но казаки, проведя под Москвой уже год и всего насмотревшись, вовсе не считали эту битву решающей. Ополченцы сыты — мы голодны, им платят — нам нет, так и воюйте сами. Казаки уселись у костров и предались обычному занятию — игре в карты, и только уговоры троицкого келаря Авраамия Палицына заставили их вступить в бой. Но более всего подействовало на казаков обещание Минина отдать им обозы Ходкевича, если битва будет выиграна.

Бой длился уже много часов. Победа стала склоняться на сторону поляков. Пожарский с ранеными вернулся на левый берег реки. Войско Ходкевича в предвкушении скорой победы последовало за ними. В этот момент казаки смело ударили по врагу.

Последней каплей, точкой над «i», был удар в тыл полякам отборного дворянского отряда во главе с Мининым. Здесь уже бились плечом к плечу и казаки, и ополченцы. Победа над поляками была полной. Оставив укрепленный лагерь, обозы, артиллерию и почти половину своих воинов, Ходкевич ушел из столицы.

Теперь следовало выбить из Кремля засевший там польский гарнизон. Положение поляков было безнадежным, но они отказывались сдаваться, надеясь на помощь Ходкевича. Тот, уходя из Москвы, каким-то чудом сообщил осажденным, что уходит, чтобы пополнить запасы продовольствия.

Однако обещания его были несбыточны. Гарнизон, засевший в Кремле, не желал идти на переговоры, поляки вели себя надменно, называли московский народ подлейшим на свете, восхваляли собственное мужество и обещали Пожарскому страшные кары. Они все еще верили, что королевич Владислав сядет на русский трон.

В стане русских не было полного мира. Формально Трубецкой и Пожарский были равны, но Трубецкой, старший по думному чину, требовал подчинения войск себе. Казаки бунтовались, требовали денег и грозились уйти на юг воевать северские города. Пожарский понимал, что их нужно удержать в Москве любой ценой: тогда боялись возвращения Ходкевича. Но платить казакам было нечем. Прослышав об этом, Троицкий архимандрит Дионисий послал казакам в заклад на тысячу рублей церковные сокровища: ризы, стихари, утварь. Казаки усовестились брать в заклад святые вещи, вернули все в монастырь и написали грамоту с обещанием не уходить из Москвы.

Китай-город тоже был занят польско-литовским гарнизоном. 22 октября после обстрела ополченцы и казаки пошли приступом на Китай-город и взяли его. Первое, что увидели русские в Китай-городе, были чаны с человеческим мясом. Осажденные терпели жесточайший голод. Уже кошки и собаки были давно съедены. Голод делает с людьми страшные вещи.

Потеряв Китай-город, поляки выгнали из Кремля боярских жен и детей. Удивительно читать об этом: бояре боялись выпускать свои семьи, но Пожарский поклялся, что никакого вреда боярыням не будет. Вид у женщин был до крайности жалкий, но казаки опять подняли крик: почему нельзя грабить боярынь, если они стояли за Владислава? Пожарский защитил женщин.

26 октября 1612 года поляки сдали Кремль. Им обещано было сохранить жизнь. Москва полностью освободилась от польской интервенции. Россия была спасена.

Скажем сразу о дальнейшей судьбе главных героев освободительной войны Минина и Пожарского. Истинное признание соотечественников они получили много времени спустя после подвига. Князь Пожарский 11 июля 1613 года был пожалован боярским чином, получил грамоту на вотчину Нижний Ландех, но не стал близким к государю человеком. Ему не поручали по-настоящему важных государственных дел. Он дожил до 1642 года и был похоронен в Суздальском монастыре. Сама могила его была потеряна и обнаружена лишь в 1852 году ученым Уваровым. Виной тому, что Пожарскому не воздали по заслугам, была обычная болезнь царей — неблагодарность, а также некоторые свойства характера самого Пожарского. Современники пишут, что князь-освободитель страдал «черным недугом» — меланхолией, поэтому никого не расталкивал локтями, не искал выгоды, а прожил жизнь скромным и порядочным человеком.

К Минину отношение было еще более прохладным. Бояре обвинили его в непокорности, самовольстве. Уж наверное Минин держался с ними достойно, он знал, что сделал для своей страны. В 1613 году Минин был пожалован в думные дворяне, получил вотчину и поместье. А через четыре года скончался.

Легенда или нет, но рассказывают… В 1695 году в Нижний по корабельным делам прибыл Петр I. Он попросил показать ему могилу Минина. Ее с трудом нашли. По велению Петра прах Минина был торжественно перенесен в Нижегородский кремль и похоронен в усыпальнице Спасо-Преображенского монастыря. Петр опустился перед гробом Минина на колени и сказал: «Здесь лежит спаситель России». Эти слова были написаны на гробнице Минина.

В 1818 году благодарные потомки на народные деньги поставили в лучшем месте Москвы, на Красной площади, памятник освободителям Минину и Пожарскому.



Первым делом после изгнания поляков из Москвы стало избрание на престол нового царя. Выборы эти действительно были всенародными и никак не походили на выборы Годунова и Шуйского. По стране были разосланы грамоты о созыве Земского собора. По всей земле Русской был наложен трехнедельный пост, с амвонов молились, чтобы Бог вразумил людей и выбрали бы они достойного государя.

Собор начался в январе 1613 года. Никогда еще он не был столь представительным: были там выборные от бояр, дворян, посадских, казаков и даже черносошных (свободных) крестьян.

Выборы были долгими, горячими, много было острых споров и, конечно, интриг. Прежде решили: из шведского, польского и прочих немецких домов на русский трон никого не звать, «Маринкина сына на государство не хотеть». Царь, по понятиям выборных, мог быть только русским. Стали предлагать кандидатуры. Были названы князья Мстиславский, Голицын, Трубецкой, Воротынский и даже Пожарский. Когда стали подавать письменные извещения, то назвали имя шестнадцатилетнего Михаила Федоровича Романова, сына сидящего в польском плену Филарета. Эта кандидатура устроила всех. Политики-бояре считали, что при юном государе они будут руководить государством, более чистый простой народ умилился страданием этой семьи: при Годунове пострижены, в Смуту плененные. Не последнюю роль сыграло и то, что Филарет был близок к семье Ивана Грозного, он был племянником любимой народом царицы Анастасии. Так и постановили — быть царем Михаилу Романову.



Михаил Романов вместе с матерью инокиней Марфой находился под Костромой в Ипатьевском монастыре. Туда и поехало высокое посольство, в состав которого входили рязанский архиепископ Феодорит, келарь Авраамий Палицын и боярин Федор Иванович Шереметев. Посольство приехало в Ипатьевский монастырь 14 марта и вручило Михаилу и матери его грамоту Земского собора с приглашением на царство.

Романовы отказались. События недавних времен слишком живы были в их памяти, царская казна расхищена, страна разорена. Марфа сказала: «Мне нельзя благословить сына на царство, отец его, Филарет, в плену. Сведает король, что сын его на престоле, велит над отцом какое-нибудь зло сделать».

Уговаривали долго, наконец мать благословила сына. К этому времени относится история, ставшая хрестоматийной. Один из польских отрядов, а их бродило по Русской земле великое множество, узнал об избрании Михаила на царство и решил помешать этому. Польский король все еще считал русский трон своим, и поляки хотели услужить Сигизмунду. Однако они сбились с дороги в Кострому, вышли к селу Домнину и у крестьянина Ивана Сусанина стали выспрашивать, где находится царь. Сусанин догадался об их помыслах, но виду не подал, проводил в дом и накормил. После этого он послал зятя своего Сабинина предупредить царя о поляках, а сам вызвался проводить отряд в Кострому. Однако вместо этого он завел врагов в дремучий лес, а когда замыслы его открылись, принял мученическую смерть. Жизнь царя была спасена.

Конец Марины Мнишек и ее сына относится уже ко времени царствования Михаила Романова, но жизнь ее настолько связана со Смутным временем, что стоит рассказать о ней в этой главе.

Марина с сыном и атаманом Заруцким бежала в Астрахань. Там они создали некоторое подобие государства и связались с персидским шахом, надеясь с его помощью захватить русский престол. Однако в Астрахани вспыхнуло восстание бедноты. На поимку Марины и Заруцкого царем был выслан отряд. Скандальный атаман и Марина бежали на Яик, укрылись там на лесистом острове, но местные казаки выдали их правительственным войскам.

Марина Мнишек принесла неисчислимые беды России, и все-таки мне ее жаль. Она вступила на скользкий путь политической интриги обычной женщиной, разве что более тщеславной, чем другие. Всего неделю она была русской царицей, но эта неделя опалила ей разум, смутила душу. Семь лет ловила она за хвостик ускользающее счастье, а кончилось все полным крахом. В 1614 году в лютую стужу в Москве у Серпуховских ворот повесили ее четырехлетнего сына. Он, конечно, «воренок», от него можно ждать новой смуты в государстве, но… Народу на казни было много, смотрели и молчали. Страшно! Нелестные мысли приходят в голову о породе людской, если они таким образом решают свои проблемы. Марину заключили в тюрьму в Коломне, где эта гордая женщина и умерла, как говорят, своей смертью.



Царь Михаил Федорович Романов (1613–1645 гг.)

Людям, растерявшим даже скромные школьные знания и знающим русскую историю только понаслышке, выбор Михаила Романова на царство и все его правление видится благостным, словно к неимоверно трудной задачке был наконец найден правильный ответ. А раз ответ правильный, то и все беды сами собой должны кончиться.

Однако бед, внешних и внутренних, было такое количество, что сохранение престола за Михаилом иначе как чудом не назовешь. Россия находилась в состоянии войны с Польшей и Швецией, причем и польский королевич Владислав, и швед Карл-Филипп претендовали на русский трон. Более того, в эту политическую интригу вмешалась Австрия. Еще в Ярославле князь Пожарский обещал посадить на трон в Москве их ставленника Максимилиана, если Австрия уговорит поляков не воевать с Россией.

Внутренние дела государства были ужасны. Москва лежала в развалинах, прочие наполовину сожженные города влачили жалкое существование. Сельская местность представляла собой безжизненную пустыню. Можно было ехать сутки и более и не встретить живого человека — только остовы деревень, неубранные трупы и сытые волчьи стаи.

В разоренной стране орудовали многочисленные разбойничьи банды. Были здесь и поляки Лисовского, казаки и прочий лихой люд. Бесчинствовали они с неимоверной жестокостью, человеческая жизнь не стоила ничего.

И все-таки наибольшей бедой были не голод и разруха, а падение нравов и настроения народа. Смутное время отучило людей верить в закон, исчезли понятия чести, справедливости, сострадания. Каждый думал только о себе, стараясь в темную годину нажиться на чужом горе. Наводившие порядок чиновники за все требовали взятки, всюду царило насилие и беззаконие, одним словом — беспредел.



Один из иностранцев,[32] посетивших в то время Россию (а таких было много), писал: «…надеюсь, Бог откроет глаза юному царю, как то было с прежним царем Иваном Васильевичем, ибо такой царь нужен России, иначе она пропадет; народ этот… только в рабстве богат и счастлив». Горькие слова, но даже двадцатый век подтверждает, что в них есть правда. Иные (а их много!) и сейчас скорбят «о сильной руке», которая наведет порядок на манер Грозного или Сталина.

Однако юный Михаил, к счастью, никак не годился на роль Ивана Грозного. Новый государь был добр, обладал слабым здоровьем и был подвержен меланхолии (говоря по-нашему, впадал в депрессию). Не обладая яркими способностями, он был умен. Говорят, вступив на престол, он едва умел читать, однако подписал весьма важную бумагу: никого не казнить без суда и все дела решать сообща с боярами.

Тяжелое, проведенное в опале по монастырям детство повлияло на характер Михаила. Его воспитанием занималась мать, и он остался под ее влиянием до самой смерти.

Боярыня Ксения Романова (инокиня Марфа) была женщиной крутого нрава, умела настоять на своем и имела склонность к интриге. Остался ее портрет: орлиный нос, густые брови, решительно поджатый рот. Она-то и стала править страной при мягком, безобидном государе. При инокине Марфе вокруг трона толпились люди корыстные, а правой рукой ее были родственники Салтыковы.

Первой заботой царя и Собора стало собрать казну, которая полностью истощилась. Для этого брали взаймы, собирали налоги, хоть и собирать их при поголовной бедности было не с кого. Решили увеличить доход с помощью питейных заведений, всем повелели строить кабаки и курить вино. Время правления юного Михаила до возвращения из польского плена Филарета историки называют «безгосударственным».

В 1616 году двадцатилетний царь решил жениться. Из привезенных в Москву красавиц Михаил выбрал дворянскую дочь Марию Хлопову. Девицу тут же взяли во дворец, и дальше пошли интриги. Инокиня Марфа невзлюбила будущую невестку. Родичи Марфы Салтыковы, опасаясь влияния Хлоповых на царя, решили расстроить этот брак. Невеста была объявлена больной. Нашлись врачи, которые объявили, что Мария Хлопова «к чадородию непригодна». Для обсуждения этого дела собран был Собор, который, желая угодить царице Марфе, сослал несчастную невесту в Тобольск, разлучив ее с отцом и матерью.

Царь был безутешен, но ослушаться матери не мог. Единственным проявлением характера был отказ жениться на ком бы то ни было. Через пять лет бывшая невеста была переведена на жительство в Нижний Новгород. Царь опять заявил, что женится только на Хлоповой, которая назначена ему Богом. Было даже произведено следствие по болезни бывшей царской невесты. Следствие изобличило Салтыковых во вранье и самоуправстве. Теперь уже Салтыковых сослали в их дальние вотчины. Однако и на этот раз царица Марфа не допустила свадьбы сына на любимой им девушке. Марья Хлопова осталась в Нижнем Новгороде, где для жительства ей был дан двор, принадлежащий некогда Кузьме Минину.[33]

В 1624 году царь по приказу матери женился на Марии Долгорукой. Через три месяца после свадьбы она скончалась. Народ видел в ее смерти Божье наказание за несправедливость к Хлоповой.

Но царь не может быть неженат, он должен дать государству наследника. В 1626 году состоялся опять выбор невест. Из шестидесяти девиц царь выбрал Евдокию Стрешневу, дочь бедного можайского дворянина. Рассказывают, что когда прислали объявить отцу Евдокии о выборе царя, будущий царский тесть сам сохой обрабатывал поле. Царица Марфа опять пыталась воспрепятствовать браку сына, но на этот раз Михаил настоял на своем. В 1629 году Евдокия родила наследника — будущего царя Алексея Михайловича.



Вернемся в 1616 год к делам международным. Желая обезопасить себя от притязаний Польши и Швеции, царь Михаил обратился к европейским странам с просьбой о займе. Откликнулась только заинтересованная в торговле с Россией Англия. Яков I дал небольшой заем, обещая быть посредником в переговорах русских со шведами. Посредником от англичан выступил Джон Мерин — купец, пожалованный королем в рыцари. Переговоры были длинными и склочными, торговались за каждую пядь земли. Однако шведы не хотели ввязываться в новую войну с русскими, у них были свои проблемы. Кроме того, они понимали, что свободолюбивый и упрямый Новгород им не удержать. В 1617 году в селе Столбово (под Тихвином) был подписан «вечный мир». Шведы возвратили России Новгород, Ладогу, Старую Руссу, но оставили за собой Ижорскую землю с Иван-городом, Орешком и Корелой.

С Польшей дело обстояло еще сложнее. Сама Москва была у Сигизмунда в руках, а он ее упустил! Королевич Владислав вырос и всерьез помышлял о русском престоле. Он издал грамоту — обращение ко всем русским людям, напомнил, как избирали его на царство, сочувствовал бедствиям народа, упрекал в нарушении присяги и объявлял, что сам пойдет завоевывать Московское государство, данное ему от Бога.

Летом 1617 года королевич Владислав с войском двинулся на Москву. При поддержке украинского гетмана Сагайдачного в сентябре 1618 года он осадил русскую столицу.

Как ни слаба и бесхозна была Россия в то время, она нашла в себе силы отбить войско Владислава от Москвы. Русские слишком хорошо помнили бесчинства поляков. Владислав отошел к Троице, русское войско последовало за ним. Но нового сражения не произошло. Обе стороны были обессилены долгой войной, видимо, не только физические, но и моральные силы иссякли. Необходимые мирные переговоры затруднялись тем, что, с точки зрения Польши, царь Михаил был незаконен, (нелегитимен, как сказали бы сейчас; после войны с Чечней в 1996 году все выучили это слово). Наконец договорились. Поляки, именуя Михаила «кого вы называете теперь вашим царем» заключили с Россией мирный договор на четырнадцать с половиной лет.

Польша получила Смоленск, Вязьму, Черниговские земли. Был произведен обмен пленными. В 1619 году в числе прочих в Москву вернулись Филарет и герой обороны Смоленска Шеин.



С возвращением Филарета Романова Россия вступала в новую фазу своего правления. Отец, в отличие от Михаила, был опытным и твердым политиком. Сразу по прибытии в Москву Филарет был избран патриархом с титулом великого государя. В стране установилось двоевластие, что не было во вред народу, поскольку отец и сын отлично ладили друг с другом. Медленно, но неуклонно в стране наводился порядок.