И «Орел», и яхты казаки сожгли – столь крупными судами они попросту не умели управлять и потому никакой ценности в них не видели. Получивший полную вольность «черный народ» тут же использовал ее на всю катушку: грабили церкви и лавки, убивали и пытали дворян, государственных чиновников и прочих «лучших людей». Пример подавали сами разинцы: они подвесили за ноги на городской стене раненного в живот Прозоровского и его жену (по другой версии, Прозоровский и его сын-подросток были сброшены с колокольни).

Правда, через недолгое время Разин самыми жесткими мерами навел марафет (подозреваю, когда грабить больше стало нечего, а убивать – некого). И взялся устраивать некоторое подобие порядка. Разумеется, по казачьему образцу: жителей разделили на тысячи, сотни и десятки под командой выборных атаманов, есаулов, сотников и десятников. В качестве высшего органа городского самоуправления ввели казачий круг, то есть все жители города должны были сходиться на «общее собрание» и обсуждать текущие городские дела. Разину попросту не приходило в голову, что такая система управления вполне подходит для казацких станиц и «городков», но в крупных городах решительно непригодна…

Вот теперь всем (в том числе и самому Разину) стало окончательно ясно, что это уже не «поход за зипунами», а самый настоящий бунт. И вел себя Разин соответственно: оставив прежние грабежи, с 13-тысячным войском двинулся вверх по Волге.

Трудно сказать, какими были его собственные потаенные, окончательные замыслы. Следствие, нужно заметить, в это особенно не вдавалось (быть может, не желая услышать что-то особенно для себя неприятное). Вероятнее всего, он намеревался перестроить всю Русь «по казачьему образцу», а то и самому сесть на московский трон. Почему бы и нет? Смутное время закончилось не так давно (сохранилось даже немало его очевидцев, пусть и глубоких стариков), и в народной памяти еще не изгладились истории многочисленных самозванцев, пытавшихся завладеть троном. Есть еще одна версия, но о ней – чуть погодя…

Как бы там ни было, есть свидетельства, что Разин всерьез собирался идти на Москву. Его многочисленные посланцы ездили по внутренним русским губерниям, появляясь даже в Москве, распространяя «прелестные письма» (так тогда именовались прокламации), в которых «черный народ» призывали истреблять «лучших людей», обещая после этого установить повсюду «казацкое равенство». Правда, царя и духовенство Разин старался особенно не затрагивать, наверняка зная старую русскую поговорку: «Царь хорош, только бояре плохие и дурно советуют». Более того, он велел обить два струга материей (один – черной, другой – красной) и распустил слух, что при нем находятся сын царя Алексей Алексеевич (умерший в начале того же года) и не кто иной, как патриарх Никон. Вроде бы даже имелись игравшие эти роли какие-то два мутных субъекта. Многие верили.

Пропаганда сделала свое дело, в особенности если учесть, что большинство крестьян ненавидели Соборное уложение 1649 года, лишившее их многих прежних прав. Мятежи распространялись, как степной пожар, даже в местах, далеких от охваченного действиями разинцев района запылали дворянские усадьбы, появились многочисленные шайки «бунташных людей» с самозваными атаманами во главе, сплошь и рядом не имевшими никакого отношения к казачеству. Одни действовали по идейным, если можно так сказать, мотивам («Даешь прежние вольности!»), другие пытались под шумок примитивно пограбить – во времена больших смут так обычно и происходит, и не только в России.

В войско Разина в немалом количестве хлынули беглецы «от сохи». Их, конечно, принимали для количества, но из-за известного пренебрежения казаков к «мужикам» вульгарно использовали как «расходный материал», «пушечное мясо», а в случае серьезной опасности попросту бросали, уносясь на лихих скакунах. Да и «информационная война», как ей и положено, имела свои хитрушки: с одной стороны, при Разине находился «патриарх Никон», к которому было предписано относиться со всем уважением. С другой – оставленный Разиным «на хозяйстве» в Астрахани атаман Василий Ус безо всякого христианского смирения пытал и сбросил с колокольни митрополита Иосифа…

В Саратове и Самаре Разину открыли ворота, встретили хлебом-солью и колокольным звоном. Там повторилось то же самое, что и в Астрахани, – грабежи, убийства «лучших людей», устройство жизни «на казацкий манер».

Крестьянское движение ширилось. Бунтовали кочевые племена – черемисы, чуваши, мордва. Но и в Москве давно уже поняли, с чем имеют дело и насколько сильна угроза государству. По всей стране была спешно объявлена мобилизация всех «служилых людей», приведены в готовность все мало-мальски боеспособные части.

В начале сентября 1670 года Разин подошел к Симбирску, хорошо укрепленному городу, имевшему стратегическое значение: с его взятием открывался путь на Москву. Москва и без того была в кольце крестьянских бунтов и восстаний «инородцев»…

В Симбирске-то Разин и споткнулся – и серьезно. Поначалу все прошло просто отлично: в Симбирске вспыхнуло восстание «черного народа», и Разину открыли ворота. Однако воевода Милославский с московскими стрельцами и местными дворянами (их много съехалось в Симбирск) отступил за стены хорошо укрепленного местного кремля, где можно было выдержать длительную осаду.

К каковой разинцы немедленно и приступили. Однако дело шло туго: у Милославского было пять тысяч человек, у Разина – двадцать. Однако значительную часть из этих двадцати составляли как раз те самые «лапотники», не обладавшие абсолютно никакими военными навыками, не говоря уж о штурме укреплений. Под кремлем Разин простоял почти месяц, предпринял четыре штурма, все до одного окончившихся неудачно. Правда, и у Милославского возникли свои нешуточные проблемы: продовольствия и воды в кремле было слишком мало для такого количества людей. Еще пара недель – и стало бы совсем скверно…

Однако помощь Милославскому пришла как раз вовремя: из Казани привел войска воевода Юрий Барятинский. Узнав о его приближении, Разин не стал дожидаться, оставил под кремлем небольшое количество войск, а с остальными сам бросился в атаку, рассчитывая на всегдашнюю казацкую удаль. Вот только войско Барятинского сплошь состояло не из стрельцов, а из «полков иноземного строя», вооруженных и обученных на европейский манер, с хорошей полевой артиллерией. С ними трудно было тягаться не только крестьянам, но и казакам.

Барятинский грамотно пустил в ход пушки, а потом рассеял противника ружейными залпами, не доводя до рукопашной. И пробился к кремлю, заняв почти весь Симбирск. Разинцы, несмотря на большие потери, попытались вновь штурмовать кремль, но Барятинский ударил по их самому слабому месту: отправил рейтарский полк, чтобы захватить стоящие на реке струги мятежников. Если бы это удалось, разинцы оказались бы отрезаны от низовьев Волги, от той же Астрахани, где пока что крепко сидел Василий Ус. Лошадей у них не было, а пешком от конных рейтаров не больно и убежишь. Так что разинцы бросились к стругам и спешно отплыли – как обычно, бросив всех «мужиков».

Собственно, на этом всем честолюбивым мечтам Разина пришел конец. Кроме Астрахани его казаки удерживали еще несколько городов поменьше, но на подмогу Барятинскому тоже с сильным войском подошел Юрий Долгорукий и за три месяца ликвидировал все очаги сопротивления в Поволжье – методами, которые сегодня ужаснули бы интеллигента-гуманиста, а в те времена при усмирении подобных бунтов были в большом ходу по всей Европе…

В общем, неподалеку от Разина явственно замаячил толстый полярный зверек. В январе 1671 года он вернулся на Дон и засел в городке Кагальник. Теперь у него оставалось не более трех тысяч человек. По каким-то своим соображениям он решил на сей раз захватить власть на самом Дону – и попытался взять «столицу» войска Донского, городок Черкасск. «Домовитые», имевшие неслабое превосходство в силах, штурм отбили, и Разину пришлось убраться восвояси. Теперь он окончательно достал и «благонамеренную» часть донцов, которым никак не улыбалось ссориться с Москвой, особенно теперь, когда поблизости добивало остатки мятежников немаленькое царское войско. В апреле «домовитые» во главе с войсковым атаманом Яковлевым сами осадили Кагальник и сожгли его дочиста. Разина с братом Фролом взяли живыми, заковали и отвезли под сильным конвоем в Москву. Где Разина, как легко догадаться, отнюдь не собирались кормить пряниками – с чего бы вдруг, за все его художества? 6 июня 1671 года его четвертовали в Москве. Астрахань, правда, продержалась до ноября, но потом взяли и ее, захватили живьем Василия Уса и пряниками тоже кормить не стали…

На том и кончилось. Но кое-какие непроясненные моменты существуют до сих пор. Непонятно, почему Разин (никогда не отличавшийся православным благочестием) дважды ездил паломником на край света, в Соловецкий монастырь. Гораздо ближе имелось немало других православных монастырей, пользовавшихся особым уважением, – в том же Киеве хотя бы. Есть один интересный нюанс… Во время обеих поездок Разина на Соловки церковный раскол еще не полыхнул, но кое-какие огоньки уже разгорались. Когда раскол все-таки грянул и «староверы» оказались объектом лютых репрессий, они в большом количестве бежали не только в Польшу, где основали знаменитую общину на Ветке (территория нынешней Белоруссии), но и на Дон. А Соловецкий монастырь категорически отказался принимать реформы Никона, став этакой русской Ла-Рошелью. В 1676 году началась осада монастыря царскими войсками – и продолжалась восемь лет (Соловецкий монастырь был построен как мощная крепость, и взять его было ох как нелегко, да и взяли-то в конце концов не благодаря воинскому умению, а в результате предательства кого-то из осажденных, показавших потайной ход). Источники тех времен отмечают, что среди защитников монастыря было немало беглых с Дона разинцев. Так что тема «Разин и старообрядцы» еще ждет своего исследователя…

Между прочим, желание Разина взять Москву по тем временам не выглядит какой-то несбыточной утопией (учитывая количество «горючего материала» в виде обозленных «ползучим» закабалением крестьян и городских низов). Даже сто лет спустя Пугачев вполне серьезно строил подобные планы – а уж во времена Разина… Когда прошло всего пятьдесят с лишним лет, Москву опять-таки всерьез собрался брать с целой армией Иван Болотников (личность во многом загадочная и до конца не проясненная даже сегодня). Народу за ним шло немало, потому что Болотников провозгласил краткую, но крайне привлекательную для простого народа программу: перерезать всех бояр, дворян и просто богатеев, а их хозяйство и жен взять себе. Такие программы принимали с большим воодушевлением и не только в России, и не только в те времена…

Теоретически рассуждая, у Разина были (пусть и слабые) шансы взять Москву. Но вот потом… Потом непременно наступило бы новое Смутное время: с помощью «казачьего круга» ни с Москвой, ни с другими крупными городами не управиться, а главное, не создать крепкой центральной власти. Значит, снова совершенный хаос, все воюют со всеми, претендентов на престол объявляется столько, что не сосчитать, шведы с поляками и крымцами, как и в прошлую Смуту, вторгаются очень быстро… Одним словом, ничего хорошего, кроме плохого.

Хотя, если называть вещи своими именами, Разин был всего-навсего главарем разбойничьей шайки (правда, самой крупной в XVII веке после Смутного времени), в советские времена, как многие должны помнить, из него сделали идейного борца с царизмом, озабоченного исключительно тяжкой судьбой простого народа (того самого, который Разин преспокойно использовал в качестве «пушечного мяса»). Советские энциклопедии и школьные учебники именовали его не иначе как «выдающимся руководителем крестьянской войны против феодально-крепостнического гнета» – что истине мало соответствует. А о шалостях Разина на Волге и в Персии старались не упоминать, прекрасно понимая, что это бросает тень на светлый образ «народного печальника».

Так вот, самое интересное… Подобная точка зрения родилась не после революции, а значительно раньше, во второй половине XIX века, когда в России расплодилась и понемногу набрала силу либеральная интеллигенция. Как и у нынешней, у нее была какая-то патологическая страсть ко всевозможным блатарям, провозглашавшимся «борцами за свободу». В них зачислили и Разина. Кроме песни о «персидской» княжне появилась еще одна, якобы народная, а на деле тоже написанная неким интеллигентом, – «Есть на Волге утес».

Есть на Волге утес,диким мохом оброс…

И далее подробно повествуется, что именно на этом утесе любил часами просиживать Разин, размышляя о счастье народном и той самой «борьбе с феодально-крепостническим гнетом». И если найдется человек, всей душой и сердцем болеющий борьбой за свободу, —

…то утес-великанвсе, что думал Степан,все тому смельчаку перескажет…

Как и «Из-за острова на стрежень», эта песня до революции имела большую популярность у вполне законопослушных граждан, к беднякам отнюдь не принадлежавшим и ничуть не горевшим желанием воевать за «счастье народное». Ничего удивительного. Как явствует из примера с Робин Гудом (и множества подобных ему европейских персонажей), блатная романтика давненько привлекала не одних лишь россиян (вспомним, с каким воодушевлением горланят балладу об убийстве епископа разбойником вполне себе добропорядочные британские обыватели).

А вот самый что ни на есть простой народ, за счастье которого Разин якобы боролся… Вот у него отношение к Разину отчего-то нисколечко не совпадало с тем, что бытовало среди либеральной интеллигенции. Чисто народный фольклор, сочиненный не городскими интеллигентами, а самым что ни на есть простонародьем, отчего-то очень по-разному относился к Пугачеву и Разину. Вот Пугачев как раз сплошь и рядом рисуется борцом за народное счастье, песни и сказы о нем проникнуты искренним расположением. А вот Разин частенько рисуется как злобный колдун (иногда – карлик наподобие гнома), наделенный сверхъестественными способностями, употребляющимися во зло. Иные предания не уступают по увлекательности романам Стивена Кинга: Разин колдует, призывает на подмогу бесов, летает по воздуху на лодке, обитает в заколдованных пещерах, зарывает заклятые клады, которые так просто случайному человеку не взять… Такое вот отношение.

Но вернемся на Волгу. После казни Разина и истребления царскими войсками немалого количества «воровских» казаков разбои на реке не прекратились. Через несколько лет после того, как войска ушли из Поволжья, новые ловцы удачи, не в силах смотреть, как мимо проплывают богатые купеческие караваны, начали спускать на воду «острогрудые челны».

Правда, до прежнего размаха и фарта было далеко. Наиболее известен случай, когда в 1677 году триста яицких «воровских казаков» напали на городок Гурьев, пограбили тамошние склады и по примеру Разина двинулись на Каспий. Однако там для них началась полоса невезения. Их встретил стрелецкий отряд под командой Никиты Мамонина, и, хотя казакам все же удалось прорваться в море, потрепали их чувствительно. Решив пограбить туркмен, пристали в гавани одного из городков на восточное побережье Каспия и назвались купцами. Однако русских купцов туркмены навидались предостаточно и решили, что эта подозрительная публика никак на них не походит. А потому внезапно напали средь бела дня. Казаки отбились и ушли в море, но с большими потерями. Хотели напасть уже на персидское побережье – но там о них уже прослышали и приготовились защищаться. Пришлось убираться несолоно хлебавши. Поплыли к Баку – но там штормом перевернуло два струга, 30 казаков попали в плен и ради спасения собственной шкуры быстренько согласились принять ислам.

Прямо-таки какое-то роковое невезение преследовало эту шайку! Правда, удалось ограбить пару-тройку персидских торговых кораблей, но добыча оказалась крайне скудной. Возвращаться было не просто позорно, но еще и опасно: в устье Астрахани их давно уже стерегла сильная стрелецкая флотилия. Которая вскоре двинулась на Каспий, обыскивая все островки, где казаки могли устроиться на зимовку.

После этого наши невезучие разбойники, как и их атаман Касимов, попросту выпадают из истории. Нет абсолютно никаких сведений, что им удалось вернуться на Яик или хотя бы прорваться на Дон. Гораздо более вероятно, что их перебили либо стрельцы, либо персы.

Точно так же не повезло «воровскому» донскому атаману Костюку с его ватагой. Он оборудовал себе «становище» и собирался было погулять на Каспийском море, но в 1697 году отряд полковника Бушева и атамана Киреева взял последователей Разина в плен и отвез в Астрахань, где всем до единого отрубили головы.

Позже речным пиратам пришлось столкнуться с работающей на полных оборотах государственной машиной Российской империи. За них взялись всерьез. Исключительно для борьбы с разбойниками был создан своеобразный спецназ, Волжский казачий отряд (1734 г.), чья численность постоянно росла. На волжских берегах устроили десять тогдашних «блокпостов» – станиц, где размещались люди помянутого отряда. В Казани три года спустя построили девять легких гребных судов с пушками и фальконетами (та же пушка, только маленькая, в полметра. На близком расстоянии картечью косит убойнейше). Три судна постоянно патрулировали по Волге меж Астраханью и Царицыном, три – меж Царицыном и Казанью, три – от Казани до Нижнего Новгорода. Другие военные суда при необходимости выходили на Каспий.

В общем, создали условия, при которых не особенно и забалуешь. Разумеется, разбои продолжались еще какое-то время, но совершали их вовсе уж мелкие бандочки. Уже при Елизавете Петровне, в 1765 году, местные крестьяне сцапали одну из таких, насчитывавшую всего-то шесть человек, все до одного – не казаки, а беглые рекруты. Для начала они устроили себе «базу» в селе Усолье Саранского уезда, и не где-нибудь, а на хуторе местного старосты Матвея Богданова. С честными лицами рассказали, что все они – добропорядочные мастеровые, вот только вышло так, что паспорта потеряли… Богданов выправил им паспорта и поселил у себя. Летом эта небольшая, но вредная компания грабила и топила на Волге одиночные торговые суда, на суше грабила и убивала прохожих, грабила и церкви. Зимой отсиживались на хуторе и из награбленной церковной утвари (умельцы на все руки, ага!) чеканили фальшивую монету. Причем Богданов был не простачком, а, говоря языком более позднего времени, держателем хазы: и паспорта он выправил не по доброте душевной, а за приличную сумму, и все награбленное принимал для перепродажи, и фальшивые монеты сбывал.

Правда, часть награбленного, то, что поценнее, разбойнички продавали сами. Тщательно проведенное следствие выявило, что и среди покупателей числилось немало приличного вроде бы народа – секретарь духовной консистории и несколько его подчиненных, служащий губернской канцелярии, купцы, серебряных дел мастер, пять священников и два дьякона…

Кстати, со священниками связаны самые пикантные эпизоды этой истории. В Казани удалая шестерка отдала драгоценную парчу с трех риз местному протопопу Степану Афанасьеву за то, что он позволил им сутки «блудить» с его женой в его же бане (как видим, обычай таскать по саунам «телок» зародился далеко не вчера…). То же самое повторилось в городе Шандурине: местному попу Степану Иванову и его брату Демиду разбойнички отдали уже парчу с шести риз и десять золотых пуговиц от них – а Степан, как давеча протопоп, опять-таки предоставил им на сутки свою баню и свою супружницу. Высокой морали были и батюшки, и их супруги, что и говорить…

Самое забавное, что от суда и следствия вся шестерка открутилась – поскольку коррупция придумана опять-таки не вчера. После допросов разбойников привели к местному большому начальнику князю Тюнищеву, и тот первым делом поинтересовался: а не осталось ли у них чего-нибудь интересного из награбленной добычи? Один из разбойничков продемонстрировал каким-то образом утаенный во время обыска мешочек с золотыми червонцами. Князь предложил на выбор: либо все шестеро признают себя его беглыми крестьянами, а уж бумажную волокиту он возьмет на себя, либо отправятся назад в тюрьму. Нисколечко не раздумывая, воры-разбойнички согласились на первый вариант – очень уж не хотелось на дыбу, а в перспективе и на плаху. Червонцы князь, разумеется, забрал себе. О дальнейшей судьбе шестерки ничего не известно, но у меня есть сильное подозрение: столь ушлые ребятки не засиделись долго в крепостных у князя, а, скорее всего, сбежали…

Как видим, по большому счету это была уже дешевая пародия на прежних казаков-разбойников. В общем, к концу XVIII века речные разбои на Волге, как и морские на Каспии, прекратились полностью.

Если искать аналогии за границей, примерно то же самое, только еще раньше, произошло на «флибустьерском дальнем синем море», то есть на Карибском. «Золотой век» тамошнего морского разбоя и грабежа прибрежных городов – XVI век. Тогда пираты, пышно именовавшие себя «береговым братством», представляли нешуточную силу: «на дело» плавали целыми флотилиями, захватили даже четыре острова: Гваделупу, Мартинику, Тортугу и Ямайку, да вдобавок часть Гаити.

Несколько десятков лет они процветали исключительно благодаря тогдашней политической ситуации. Англичане с помощью флибустьеров наносили удары по испанским городам и захватывали испанские «золотые караваны». Точно так же «рыцарей удачи» использовали в своих целях французы и голландцы. Эту обстановку довольно точно передает трилогия Рафаэля Сабатини о капитане Бладе.

Вот только в этом мире нет ничего вечного… Политическая ситуация изменилась самым решительным образом. Франция начала войну против Англии и Голландии. Из-за враждебности к Франции Испания примкнула не к ней, единоверной, а к двум протестантским державам (большая политика стоит выше такой лирики, как былая вражда и религиозные различия, кардинал Ришелье во время Тридцатилетней войны тоже помогал в Германии не католикам, а протестантам, которых у себя во Франции преследовал безжалостно). Теперь английский флот сопровождал испанские корабли и защищал испанские владения – союзники как-никак… В те же времена в Англии пришли к выводу, что гораздо выгоднее цивилизованно торговать с Испанией, а не насылать на ее американские владения пиратов. Да и Голландия с Францией теперь предпочитали обходиться своими силами, а не прибегать к услугам «джентльменов удачи». Еще до этого испанцы разгромили Тортугу, а англичане захватили Ямайку.

В общем, флибустьеры стали никому не нужны, и против них ополчились все без исключения державы, имевшие владения в тех местах. Флибустьерские корабли стали попросту топить, а взятых в плен пиратов – вешать. Несколько лет попавших в плен «джентльменов удачи» старательно вешал и губернатор Ямайки Генри Морган (сам в прошлом немало пошаливший в Карибском море). Вот тогда-то пираты, подняв черный флаг с черепом и костями (впрочем, было немало и других эмблем), тоже начали воевать против всех, не разбирая ни нации, ни религии, превратившись в изгоев-отщепенцев – одни против всего мира. Пираты из «Острова сокровищ» Стивенсона – это как раз чуть ли не последние осколки могучего некогда «берегового братства».

Полного сходства, конечно, с «воровскими казаками» нет, но и схожего, если присмотреться, найдется немало…

Глава восьмая

Эх, дороги…

На Руси на дорогах грабили всегда – впрочем, покажите страну, где этого не было бы…

От раннего Средневековья документов сохранилось мало. Гораздо больше – от времен Ивана Грозного. Вот в его времена дорожные разбои приняли нешуточный против прежнего размах, превращаясь порой в нечто среднее меж разбоем и бунтом. Долго гулял некий атаман Хлопко, собравший ватагу аж из пяти тысяч человек, так что против него в конце концов пришлось посылать регулярную армию – стрельцов. Немало наколобродил и знаменитый разбойник Кудеяр (которого народная фантазия отчего-то превратила в родного брата Ивана Грозного, лишенного прав на престол и теперь пытавшегося его отвоевать).

Должен сразу заметить: рассказ о дорожных разбойниках помимо воли автора получится гораздо короче, чем предыдущая глава. Причина тут проста: в «трудовой деятельности» «воровских казаков» гораздо больше по-настоящему интересных моментов и эпизодов. А дорожный разбой, в общем, довольно скучен. Все на один манер: налетели-ограбили-смылись. Прямо-таки известное «украл-выпил-в тюрьму». И все же найдется о чем рассказать…

Грозный в свое время разбойников прищучил чувствительно: и посылал против них стрелецкие отряды, и создал Разбойный и Сыскной приказы. Немало «воровского народа» бежало на Дон, а иные донские казаки, пиратствовавшие на Волге, видя такое «закручивание гаек», выбрали другой путь: прославившийся впоследствии покоритель Сибири Ермак Тимофеевич потому и подался со своим отрядом за тридевять земель, наниматься на службу к уральским купцам Строгановым – на Волге за ним числилось немало интересных дел, которые Разбойный приказ отчего-то упорно именовал «татьбой» и «воровством». Жарковато стало атаману на Волге, вот и пришлось зарабатывать на жизнь честным трудом: колошматить татар хана Кучума уже как бы на законном основании, будучи официально принятым на службу…

Существенный всплеск дорожных разбоев пришелся на начало XVII века, на последние годы царствования Бориса Годунова. Три раза подряд случились неурожайные года – что-то неладное творилось с климатом, снег выпадал летом, посевы гибли. Начался охвативший всю страну лютый голод. Доходило до того, что люди боялись останавливаться на постоялых дворах – одинокого путника вполне могли ночью зарезать и пустить на пироги или жаркое. Я нисколечко не шучу и не преувеличиваю: сохранилось немало свидетельств той эпохи…

Помещики в массовом порядке прогоняли своих крестьян, которых нечем было кормить. Положение у тех оказалось самое безвыходное: есть в буквальном смысле слова нечего, а работу найти очень трудно. В городах – то же самое. Вот часть таких обездоленных (быть может, прежде и не думавшая о таком обороте дел), не особенно и рассуждая, подалась разбойничать.

Чуть погодя стало еще хуже: человек, которого принято называть Григорием Отрепьевым (я говорю так уклончиво, потому что еще не факт, что он был именно Отрепьевым), он же Лжедмитрий, сверг Бориса Годунова – собственно, тот сам как-то очень кстати скончался при крайне подозрительных обстоятельствах. На престоле Лжедмитрий, правда, просидел совсем недолго – бояре составили заговор и его убили.

Дальше началось нечто вовсе уж несусветное. Объявился второй Лжедмитрий, якобы чудом спасшийся от убийц (и еще парочка Лжедмитриев калибром поменьше). По стране стали болтаться (и в немалом количестве) какие-то самозваные царевичи, у которых в реальности и прототипов-то не было: царевич Ерошка, царевич Мартын… Вторглось польско-литовское войско – в большинстве своем не регулярная королевская армия (такой имелось с гулькин нос), а отряды никому не подчинявшихся авантюристов, увидев их отличную возможность поживиться в неразберихе. Наконец, шведы, которых сначала наняли за деньги воевать против поляков, решили повести свою собственную игру и захватили Новгород с прилегающими землями.

И началось… Честное слово, как я ни ломал голову, так и не придумал, каким словом назвать то, что началось. Грабили «полевые командиры» польско-литовских войск – в чем особенно преуспели так называемые «лисовчики», отряды пана Лисовского, законченные отморозки, которым просто некуда было податься: каждого второго, не считая каждого первого (в том числе и самого Лисовского), в Отчизне за разные художества ждали кого петля, кого тюрьма. Грабили отряды претендентов на престол: Лжедмитриев и прочих «царевичей». Грабили казаки и запорожские, и донские, в изрядном количестве нахлынувшие на Русь, – уж они-то никак не могли упустить такого случая. Грабила крестьянская армия уже поминавшегося Ивана Исаевича Болотникова. Грабили шведы – Новгород и окрестности. Сплошь и рядом жители сожженных налетчиками деревень не видели для себя иного выхода, кроме как, собрав ватагу «шишей» (так их тогда называли), опять-таки выходить на промысел на дорогах. Ситуация сложилась такая, что любой, испытывавший в душе склонность к криминалу, мог без особого труда эту склонность реализовать. Короче говоря, размах был такой, что я и в самом деле никак не могу придумать, как сложившееся положение назвать. Это даже не всеобщий грабеж, это что-то другое, вовсе уж запредельное…

Каким-то нечеловеческим напряжением сил в конце концов удалось прекратить Смуту, изгнать интервентов и возвести на царство законного царя – а также вышибить прочь многочисленных казацких атаманов и прочих «понаехавших». Помаленьку окрепнув, государство начало вести борьбу и с разбойниками – и изрядно их число зачистило (с уверенностью можно сказать, не самыми гуманными мерами, но иначе ничего и не поделаешь…). Разбоев на дорогах по сравнению с прежним разгулом стало гораздо меньше – но полностью извести их было, как легко догадаться, невозможно. Пожалуй, особенно усердствовали оставшиеся не у дел, а то и без хозяев, боевые холопы – народ, как мы помним, великолепно умевший обращаться с оружием.

Порой на «ночную охоту» помещичьи дворовые выходили без ведома хозяев – но случалось, что с их прямого согласия и подстрекательства. Причем иногда благородные господа, подобно европейским «баронам-разбойникам», и сами не гнушались погулять по большим дорогам с кистеньком. В 1688 году на таком разбое был пойман князь (!) Яков Иванович Лобанов-Ростовский, имевший к тому же придворный чин стольника. В компании с «простым» дворянином Микулиным он сколотил натуральную разбойничью шайку и, прежде чем его повязали, наворотить успел немало. Правда, и наказание учинили соответственно «общественному положению»: за разбой и убийство двух царских крестьян княжеских холопов повесили, а его самого всего лишь били кнутом – что, конечно, тоже не сахар, но все же лучше, чем плаха с топором или петля…

Если с морским и речным пиратством в XVIII веке боролись весьма энергично и изрядно его подсократили уже в первой половине столетия, то с разбоем на дорогах в начале означенного века стало обстоять с точностью до наоборот – он-то как раз усилился несказанно. Причина лежит на поверхности – реформы Петра I. Появилось тридцать с лишним новых налогов (иные с сегодняшней точки зрения выглядят весьма экзотически, например налог на покупку гробов и кроватей, арбузов и огурцов, на конские дуги и хомуты, на бани и печи с трубами), но тем, кто вынужден был их платить, было не до смеха. Кроме того, народ в массовом порядке стали сгонять на тогдашние «великие стройки» – не только в Петербург, но и на строительство каналов и гаваней, на верфи. И наконец, в армию стали «забривать» буквально всех, кто только подвернется под руку: то Петр решит, что чиновников развелось слишком много, и велит сдать часть в солдаты, то отправит туда же часть ямщиков и купеческих приказчиков (тоже что-то много развелось), то отполовинит у помещиков холопов. А если учесть, что «новобранцев» гнали к месту службы в кандалах, в любую погоду, ночью держали в тюрьмах, кормили кое-как, и смертность среди них была высокая…

В общем, народишко протестовал самым доступным ему способом – ударялся в бега. Сплошь и рядом – в разбойники. Риск, конечно, был серьезный, но многие предпочитали его каторжной работе на «великих стройках» или участи рекрутов (кстати, и рекруты, и состоявшие уже на службе солдаты порой бежали в немалых количествах).

До разгула Смутного времени это все же не дотягивало, но, если сравнивать с прошлыми царствованиями, размах был несказанный. Разбойники, порой сбиваясь в довольно крупные шайки, не только ловили на больших дорогах конного и пешего, но частенько устраивали налеты на помещичьи усадьбы и деревни (часто вежливо предупреждая о своих намерениях и объявляя, что готовы отказаться от шумного визита за хороший выкуп). Нападали и на тюрьмы (в не таких уж маленьких городах) и освобождали арестованных сообщников (порой иногда караульные солдаты, факт достоверный, уходили вместе с нападавшими, тоже сытые по горло такой жизнью). Сохранился документ, в котором местные должностные лица сообщают в Санкт-Петербург: по их сведениям, не исключено нападение разбойников на Тверь – один из самых крупных тогдашних городов…

Полицию Петр вообще-то создал в 1713 году – но только в городах. Так что с разбойниками боролись исключительно посылкой воинских команд из солдат регулярной армии. Война долгие годы шла с переменным успехом: иногда разбойников удавалось разбить и повязать, иногда эти команды бесследно исчезали в чащобах и болотах – потому что шайка, против которой их посылали, имела нешуточное численное превосходство.

А порой и превосходила в вооружении: некоторые шайки обзавелись даже пушками (скорее всего, небольшими, типа фальконетов, но не менее убойными). Сохранились данные об одной крупной шайке в Орловской провинции, которая, вместо того чтобы консервативно прятаться по чащобам и пещерам, построила себе самое настоящее «укрепление военного образца» (скорее всего, в ее составе хватало дезертиров, хорошо обученных такие укрепления строить).

Орудовавший в Лихвинском уезде разбойничий атаман Сиротка то ли испытывал особенную тягу ко всему военному, то ли страдал легонькой манией величия… Всю свою шайку он одел в военные мундиры (должно быть, ограбил какой-нибудь армейский «магазин», как тогда именовались склады), а при своей персоне постоянно держал «почетный караул с фузеями и шпагами». Тут разве что военного оркестра не хватало – хотя, быть может, просто-напросто не попадалось местечка, где можно было бы украсть музыкальные инструменты…

Незадолго до окончательного разгрома Пугачева в охваченные мятежом области Екатерина отправила особую следственную комиссию, состоящую сплошь из офицеров. И очень скоро комиссия получила известия, которым поначалу отказалась верить, настолько диким это показалось. Однако после тщательной проверки все подтвердилось…

Оказалось, местные помещики сплошь и рядом ведут меж собой… самые настоящие частные войны! Причем драки идут не на кулаках или с дрекольем – вооружив свою дворню саблями и ружьями, помещики нападают на соседей, грабят, жгут, а то и вешают ненавистного соседа на воротах. А потом с невинным видом сваливают все на «пугачевские зверства» – мол, недавно проходил тут «злодей», он и окаянствовал. Причем речь шла не о каких-то единичных эксцессах, а о массовом явлении…

Шокированные такими известиями господа офицеры, видимо, слишком много времени провели в чисто армейской среде и плохо были знакомы с иными провинциальными нравами… «Частные» войны, о которых им стало известно, господа помещики к тому времени вели давным-давно. Насколько удается установить, началось это вскоре после смерти Петра I, когда на престоле сидела Екатерина I, а потом малолетний Петр II, – и железная прежде рука власти изрядно расслабилась… Правда, в отличие от тех помещиков, о которых стало известно особой комиссии, «противника» на воротах, в общем, не вешали, вообще не убивали, но воевали отнюдь не по-детски. Особенно крутые побоища случались, когда кто-то из налетчиков-помещиков оказывался отставным или отпускным офицером – тут уж на всю катушку использовался военный опыт и набеги производились по всем правилам военного искусства. Зафиксирован случай, когда однажды вооруженный налет на соседа устроила помещица – должно быть, лихая баба. «Поход» она возглавила самолично, верхом на коне.

Это веселье (явно позаимствованное из польского опыта) продолжалось в царствование трех императриц – Анны, Елизаветы и Екатерины. Власти, если не происходило вовсе уж крутых кровопролитий и разрушений, в общем-то, смотрели на это сквозь пальцы – пока господа дворяне занимались исключительно друг другом. Помещики в те времена были опорой трона, и приходилось кое на что закрывать глаза. Так продолжалось до конца XVIII столетия – но потом взошедший на престол Павел, крепко закрутивший многие гайки (изрядно подразболтавшиеся к тому времени), покончил и с этим обычаем.

Иногда, как и в прошлом столетии, иные помещики посылали своих крепостных поудалее заниматься ночным промыслом на большой дороге. Те, надо полагать, не особенно и ломались – гораздо интереснее трясти на большой дороге прохожих-проезжих, чем пахать землю или пасти коров…

Случалось, что богатые и могущественные помещики без зазрения совести попросту отбирали у соседей послабее их земли. Известная повесть Пушкина «Дубровский» большей частью основана на реальных событиях, о чем сам Пушкин рассказывал знакомым. Некий местный «олигарх», отставной генерал к тому же, у которого на сто верст вокруг была поголовно куплена администрация всех видов, после смерти своего малоземельного соседа преспокойно захватил его именьице. Все было обставлено по закону – за соответствующую плату местные чиновники (в точности как нынешние «черные адвокаты») состряпали совершенно официальные бумаги, из которых следовало, что это именьице принадлежало его высокопревосходительству чуть ли не со времен Ивана Грозного, а покойный его владелец сидел там по чистому недоразумению – просто раньше до него руки не доходили, а вот теперь пришла пора восстановить справедливость…

Молодой наследник был в буквальном смысле слова вышвырнут на улицу с парой рублей в кармане. Судиться он и не пытался, прекрасно понимая, что против этакой персоны (имевшей к тому же хорошие связи в Петербурге) у него нет ни малейшего шанса. Оказавшись форменным образом нищим, он, не раздумывая долго, сколотил из подходящего народа самую натуральную шайку и стал разбойничать на дорогах. Что с ним было дальше, неизвестно. Пушкин об этом не упоминал…

Что бы там ни было, в начале XIX века подобные помещичьи развлечения прекратились, а разбойников на дорогах чувствительно прижали. Конечно, полностью искоренить их не удалось – но это были уже одиночки, действовавшие примерно так, как та разбойничавшая на Волге шестерка дезертиров, о которой уже говорилось. Отдельные экземпляры продержались до революции. Однажды в начале XX века несколько мазуриков не где-нибудь, а под Москвой остановили ехавшего ночью в одиночестве на легком экипаже не кого-нибудь – самого, пожалуй, знаменитого сыщика царской России Ивана Путилина, начальника Московской сыскной полиции. Путилин, как и следовало ожидать, отбился – мужик был решительный и, подобно Пушкину, без пистолета в кармане на улицу не выходил…

Но это в европейской части России был к началу XIX века наведен на дорогах более-менее крепкий порядок. В Сибири долго обстояло иначе. Старые традиции, знаете ли…

Как ни грустно мне, коренному сибиряку, об этом упоминать, но, положа руку на сердце, первые сотни полторы лет освоения Сибири – одно большое уголовное дело.

Почин положили легендарные (без тени иронии) землепроходцы XVII века. Имена некоторых из них (по заслугам) до сих пор красуются на географических картах. Однако так в те времена водилось, пожалуй, повсюду. Знаменитый английский пират (собственно, королевский капер) Уолтер Рэли писал недурные стихи и даже философские трактаты. Другой его коллега уже в XVIII веке стал членом Королевского географического общества – в перерывах меж разбоями написал несколько достаточно серьезных трудов по океанографии.

Вот и в наших знаменитых землепроходцах причудливо сочетались самые разнообразные качества – такое уж было время… Они сплошь и рядом совершали серьезные (опять-таки без иронии) географические открытия, но при этом, без отрыва от производства, так сказать, с размахом куролесили прямо-таки в стиле испанских конкистадоров…

Правительством на них были возложены две основные обязанности – изучать неведомые пока сибирские просторы и, что еще важнее, приводить в московское подданство местные племена и брать с них ясак – дань мехами. Вот из-за этого ясака порой происходили сцены, как две капли воды напоминавшие наши не столь уж давние лихие 90-е…

Берингов пролив, как некоторые, должно быть, помнят, еще лет за сто до Беринга открыл казак Семен Дежнев. Правда, чести первооткрывателя ему не досталось – так вышло, что его отчеты пылились в архивах захолустной канцелярии, пока их не обнаружил путешествовавший по Сибири в XVIII веке с научными целями академик Миллер, но только часть. Остальное историки обнаружили только… в 1957 году. Так уж Дежневу не свезло. Правда, есть на картах мыс Дежнева, но пролив так и остается Беринговым…

Так вот Дежнев еще (как все до единого землепроходцы) старательно «объясачивал» попадавшиеся на дороге племена. Называя вещи своими именами, драл с живого и с мертвого (как все до одного его коллеги) – брал не по «твердой ставке», а сколько удастся отобрать. Вдобавок (совершенно как наши рэкетиры девяностых) «наезжал» и на тех, кто уже уплатил ясак другим… слово само подворачивается, бригадам. Порой происходили натуральнейшие рэкетирские «терки» – однажды Дежнев на реке Анадырь попытался взять ясак с местных туземцев, но поблизости оказался другой отряд – боярского сына Власьева, уже успевший этих туземцев чувствительно ободрать. Дежнев потребовал долю, но ему вполне логично показали кукиш: с какой, мол, стати? Это наша корова, и мы ее доим…

Началась драка. Сабли и огнестрел в ход не пускали, но мордобой получился качественный. Имевшие нешуточное численное превосходство «власьевские» как следует накидали «дежневским», загнали их на их суденышки и велели уносить ноги, пока живы. И поискать туземцев, «крыши» пока что не имеющих.

Дежнев таковых нашел на той же реке и изрядно разжился мехами – уже в компании с частью примкнувших к нему «власьевских». Но тут объявился Тарас Стадухин, который давненько уже шел следом за Дежневым и тряс туземцев, как они ни доказывали, что у них уже есть «крыша». Видимо, людей у Тараса было гораздо больше, чем у Дежнева, потому что он отобрал у Семена все меха до единой шкурки. А потом первым из русских изучил побережье Охотского моря и залив, получивший впоследствии имя не его, а Шелихова, составил точные по тем временам карты, за что был произведен царем из простых казаков в атаманы. Вот так вот в них все это причудливо сочеталось…

Ерофей Павлович Хабаров (чье имя нынче по заслугам носят железнодорожная станция Ерофей Павлович и город Хабаровск) кроме мехов имел еще один пунктик: баб-с. А потому при набегах на селения даурских племен всегда прихватывал не только «мягкую рухлядь» (как тогда называли меха), но и женщин, не делая различия меж девицами и замужними, лишь бы симпатичная была. За это даурцы на него злились страшно, не раз пытались прикончить, но так и не вышло. А вот Михаила, брата Тараса Стадухина, того еще беспредельщика, юкагиры все-таки убили, когда он их окончательно достал…

Сибирь, знаете ли… Свои традиции. Наш Дикий Запад. Случались тут вовсе уж увлекательные истории, в европейской части России к тому времени уже невозможные. Чего стоит случай с Никифором Черниговским, бывшим жолнежем польской армии, взятым в плен и отправленным осваивать Сибирь (тогда военнопленных, а порой и преступников массами ссылали в Сибирь, причем не на каторгу, коей еще не существовало, а в качестве вольных людей – чтобы осваивали новые земли).

С женщинами там было туговато, и однажды Никифор взялся драться из-за одной на кулаках – не с кем-нибудь, с Обуховым, воеводой Верхоленского острога, где дело и происходило. Дама, надо полагать, была весьма недурна: соперники волтузились долго и ожесточенно, и закончился поединок тем, что Никифор как-то нечаянно убил воеводу до смерти – кулачищи, видимо, были те еще…

Под замок его никто сажать не стал, нравы там были достаточно вольные – в конце концов не из-за угла кирпичом убил, а в честном поединке… До Москвы было далеко, но Никифор прекрасно понимал, что там в конце концов узнают и по головке не погладят – разве что топором. Нужно было срочно искать какой-то выход. Вульгарно бежать подальше – объявят в розыск, рано или поздно повяжут…

И Никифор придумал. Сколотил отряд из отчаянных голов, пошел в те места, куда прежде русские не добирались, собрал там немаленькую груду мехов и повез их в Москву, где сдал добычу в казну, а заодно и повинился в нечаянном убийстве.

Царь-государь Алексей Михайлович сначала не на шутку осерчал и хотел уже повелеть, чтобы Никифору снесли буйну голову с плеч (ежели каждый начнет воевод убивать вот так, запросто, их и не напасешься!). Однако потом он остыл и стал рассуждать уже с точки зрения крепкого хозяйственника и государственника: как ни цинично это звучит, но воеводу все равно не вернешь, зато Никифора, уже показавшего изрядные деловые качества (кучу драгоценных мехов приволок!), вполне можно использовать и в дальнейшем с пользой для царства-государства. А посему не просто помиловал Никифора, а назначил его воеводой Албазинского острога, что на Амуре. Правда, это была одна из тогдашних «горячих точек», острог не раз брали в осаду китайские войска, пытавшиеся вытеснить оттуда русских, – но, согласитесь, лучше быть воеводой в «горячей точке», нежели лишиться головы на плахе…

Знаете, что самое интересное? Все помянутые «рэкетиры» (и многие другие) беспощадно грабили туземцев и часто – друг друга… но ни один из них (документально засвидетельствовано) никогда не гнался за личной корыстью. Все меха, до последней второсортной шкурки, они добросовестно отправляли в царскую казну. Такая вот загадочная русская душа. Именно по этой причине я и не стал включать этих интересных и неоднозначных людей в ту главу, где речь пойдет о ворах. Тут что-то другое, которому нет точного определения. Как писал Валентин Пикуль, «что-то осталось недосказанным. Знать бы нам, что…».

А вот воеводы… Эти гребли исключительно в собственный карман. Подробнее об этом рассказано будет в главе о коррупции, а сейчас скажу лишь: иные из них, собрав ватаги лихих ребят, отправляли их перехватывать идущие из Китая в Россию торговые караваны. И далеко не все из них были наказаны.

Вот один колоритный пример: парочка томских воевод – Матвей Ржевский и Семен Бартенев. Какое-то время они ничем не выделялись на фоне других сибирских воевод – грабили «инородцев» подчистую, смахивали в свой карман причитавшееся служилым казакам жалованье, взятки брали при первой возможности. По тогдашним сибирским меркам – рутина, дела житейские…

Потом откололи номер почище. Неподалеку от Томска лежали владения сильного и влиятельного местного князя Номчина. Он долго устраивал набеги на русских, но потом решил перейти в российское подданство и отправил в качестве полномочного посла собственную супругу. На которой (княгиня все-таки) была роскошнейшая соболья шуба. Узрев этакое богатство, Матвей с Семеном дипломатические переговоры вести не стали – с детской непринужденностью содрали с княгини шубу и выставили за ворота. Князь Номчин, как любой на его месте, разозлился и вновь стал нападать на русские владения…

А чуть погодя Матвей да Семен заигрались окончательно. Дочиста ограбили даже не торговый караван, а ехавшее в Москву посольство калмыцкого хана. Вот тут уж в Москве не вытерпели и, как тогда говорили, «нарядили розыск». Но сладкая парочка, вероятнее всего, сунула в Москве кому надо, и немало – поскольку кончилось все тем, что их всего-то навсего уволили с работы (но, надо полагать, у каждого было отложено «на старость» очень даже немало). Один из московских летописцев назвал их интересным словечком: заворуи…

Уже во времена Петра I сибирский губернатор князь Гагарин, заворуй фантастический (о чем подробнее позже), продолжая те же сложившиеся традиции, вдобавок ко всем «свершениям» ограбил (не самолично, конечно) очередной идущий из Китая караван, причем заграбастал не что-нибудь, а драгоценности, купленные посланцами Петра в Китае для супруги Екатерины.

Вот в силу этих традиций в Сибири и в XIX веке на больших дорогах было гораздо неспокойнее и опаснее, чем в европейской части России. Дело не только в традициях: места глухие, от деревни до деревни, от города до города приходилось ехать не один день, полиция слабая, одна видимость…

Англичане порой честно пишут: основатели иных богатых, а то и титулованных впоследствии родов сколотили свое состояние, долго плавая по далеким экзотическим морям под тем самым черным флагом с «мертвой головой».

Примерно так порой обстояло и в Сибири; не один «отец-основатель» вполне респектабельного купеческого рода «первичный капитал» приобрел как раз на больших дорогах, в глухих местах, прогуливаясь там с кистенем. (Признаюсь со смешанными, мне самому не вполне понятными чувствами: про моего прадеда, рассказывал отец, тоже в свое время злые языки болтали разное, и как раз в связи с большими дорогами, но никто никогда ничего не доказал…)

Наверняка многие из тех, кто держит сейчас в руках эту книгу, читали великолепный роман Вячеслава Шишкова «Угрюм-река». Для тех, кто не читал, кое-что перескажу подробно. Умирает богатый купец Данила Громов – и на смертном одре рассказывает сыну Петру, где зарыл клад, «укладку» (как тогда называли сундучки), где немало денег и драгоценностей. Оказывается, не всегда был Данила порядочным купцом… «Разбойник я… Ох, большой камень у меня на душе… Убивец я… Не одну душу загубил…» И просит сына во искупление грехов пустить часть клада на благотворительность: «Церковь сделай… Бедным… богаделенку построй какую… На добрые дела… На упокой души… А то погибель мне будет: там не простится, с вас взыщется, с тебя, с Прошки (внук Данилы, сын Петра. – А. Б.), со всего кореню нашего…»

Не дожидаясь, когда отец отойдет, Петр схватил лопату и темной ночью кинулся искать клад. Нашел. Но вопреки отцовской воле на благотворительность не потратил ни копейки, все деньги пустил на расширение торгового дела.

А через несколько лет Прохор Громов решил жениться на дочери местного купца. Перед свадьбой Петр подарил невесте бриллиантовые серьги уникальной, как сказали бы мы сегодня, авторской работы, взятые из той самой «укладки». Девушка похвасталась подарком отцу. Вскоре отец, Яков Назарыч, с недобрым лицом входит к Петру…

«– Откуда взял эти серьги?

Петр несколько секунд смотрит в глаза Якова Назарыча и говорит:

– Купил.

– Врешь, – спокойно отвечает Яков Назарыч. – Это серьги моей покойной матери… Да, да…»

А дело в том, что отец и мать Якова Назарыча много лет назад были убиты и ограблены на большой дороге разбойниками, так и оставшимися неизвестными…

«– Да, да, – повторяет Яков Назарыч. – Значит, убил моего отца и мою мать твой батька, дед Данило. Выходит, так. У меня и раньше такое подозрение было…»

Так вот эта сцена (разве что чуточку измененная) не придумана Шишковым, а взята из реальной жизни. Шишков не один год проработал в Енисейской губернии, как тогда именовался Красноярский край: будучи инженером, проводил геодезические и гидрографические работы. Естественно, познакомился со многими здешними старожилами и наслушался от них немало интересных историй былых времен, которые потом использовал не только в «Угрюм-реке».

Подобная сцена действительно состоялась во времена Александра II. Разве что Шишков ее чуточку видоизменил: объяснение двух купцов состоялось не с глазу на глаз, а прямо на свадьбе (до свадьбы отец невесты серег не видел), при большом стечении гостей. Прекрасно известны и фамилии прототипов Якова Назарыча Куприянова и Петра Данилыча Громова, но я, пожалуй, не буду их приводить – к чему ворошить прошлое?

Кстати, в реальности финал был совсем не таким, каким его изобразил Шишков: не было благородного черкеса Ибрагима-Оглы, из любви к Прохору взявшего вину на себя, прототипа Якова Назарыча попросту уболтали (мол, мало ли таких серег похожих?), свадебное пиршество продолжилось как ни в чем не бывало, прототипа напоили вусмерть, а там все как-то сгладилось. Сибирь, господа мои… И есть у меня сильные подозрения, что в генеалогии собравшегося на свадьбу почтенного купечества не у одного только Петра Громова имеются персонажи вроде батьки Данилы… Кто сегодня точно скажет, сколько старых английских благородных родов имели основателями пиратов и работорговцев? Вот так и здесь. «Так ведь про тех, кто не попадается, мы и не знаем» © (О. Куваев).

А теперь перейдем от разбойников с большой дороги к городским «татям» былых времен. Здесь тоже обнаружится немало интересного…

Глава девятая

Портные с деревянной иглой

Самый простой способ определить, какие преступления были распространены в ту или иную эпоху, – вдумчиво изучить законы того времени. Начиная с не раз поминавшихся «Законов царя Хаммурапи», они четко классифицируют и преступления, и наказания. Вот с этого и начнем. О «Русской правде» уже говорилось. Судебник 1497 года Великого княжества Московского упоминает «татьбу» (грабеж и воровство), «душегубство» (убийство), «разбой» (грабеж с опасностью для жизни потерпевшего), «ябедничество» (ложный донос). Там же появляется термин «ведомый лихой человек» – субъект, который с поличным не взят, но о его преступной деятельности известно окружающим, готовым дать показания под присягой. Есть в Судебнике и «государский убойца» (убийца не государя, как могут подумать, а своего господина), «коромольник» (мятежник), «церковный тать» (грабитель церквей), «головной тать» (преступник, занимающийся не только воровством и грабежами, но и убийствами), «подымщик» (преступник, скрывающийся под чужим именем), «зажигальщик» (поджигатель»). Нужно уточнить, что поджоги, как правило, устраивались с целью грабежа – подпалив дом, поджигатели, как порядочные, бросались помогать хозяину спасать домашнее имущество и, улучив момент, скрывались в суматохе с самым ценным. Поджигателей особенно ожесточенно преследовали и «обычные граждане», порой расправлявшиеся самосудом: в те времена города были в основном деревянными и в случае пожара иногда выгорали начисто, даже Москва (не зря в старые времена придумана поговорка: «Москва от копеечной свечки сгорела»).

За все вышеперечисленные преступления полагалась смертная казнь, за исключением мазуриков, попавшихся на «татьбе» или впервые. Им делали некоторое послабление, назначали так называемую «торговую казнь» – били кнутом на торговой площади и конфисковывали имущество, чтобы возместить убытки потерпевшим.

Судебник Ивана Грозного 1550 года дополняет этот список «градским здавцем» (предателем, сдавшим город неприятелю) и «подметчиком» (автором тогдашних прокламаций, «подметных писем»), которые украдкой оставляли в местах скопления народа, подбрасывали во дворы, клеили на стены и заборы. Немалую роль в Медном бунте сыграли как раз «подметчики», распространившие немало «анонимок» с описанием преступлений и именами виновных. Кстати, это косвенно доказывает, что грамотность среди простого народа была высокой, иначе «подметные письма» не гуляли бы в большом количестве.

Соборное уложение 1649 года уже сортирует преступления в зависимости от их тяжести. К «особо тяжким» относились преступления против Бога, церкви и царя, а всевозможная уголовщина стояла на ступеньку ниже.

Наказания, соответственно, зависели от вида преступления. На костре сжигали «богохульников» (тех, кто мешал церковной службе или совершал в церкви убийство). Судя по тому, что эти деяния были выделены в особый вид преступлений, они не были таким уж уникальным явлением. Смертью карали грабителей церквей, тех, кто питал умысел «на государево здоровье», государственных изменников, мятежников, фальшивомонетчиков и тех, кто подделывал государственные печати. И по-прежнему поджигателей.

За менее серьезные преступления в церкви (причинение ранений, «непристойные» речи, матерную ругань) полагалась либо «торговая казнь», либо тюремное заключение. Особо следили за порядком на государевом дворе – того, кто появлялся там с пищалью или луком, били батогами, а вынувшему саблю из ножен по собственному почину полагалось отрубать руку.

«Простых» граждан закон тоже охранял неплохо: за убийство – смертная казнь, за нанесение увечий – нанесение виновнику аналогичного увечья и денежный штраф. За первую кражу отрубали левое ухо, давали два года тюрьмы, потом ссылали в «украинные города», то есть пограничные: во-первых, чтобы «почистить» города, во-вторых, жизнь «на украйнах» сама по себе были наказанием – очень уж опасно там было, в первую очередь из-за набегов крымских татар или ногайцев. За вторую кражу отрубали и левое ухо, давали четыре года тюрьмы, после чего опять-таки ссылали «в украйны». За третью – смертная казнь. Помимо прочего эти меры позволяли благонамеренным гражданам заранее определить, с кем они имеют дело: если у человека нет уха или двух, с ним все ясно…

Точно та же система наказаний применялась для «мошенников». В те времена этот термин носил совсем не тот смысл, который в это слово стали вкладывать позже. Тогдашнее слово «мошенник» происходило от слова «мошна» – большой кошель на поясе, в котором носили деньги и разные необходимые мелочи, иногда ценные (карманов старая русская одежда не знала). Соответственно, мошенник – преступник, срезавший с пояса мошну (во французском уголовном праве XVII века есть аналогичный термин – «срезатель кошельков»). Естественно, мошну старались срезать незаметно для потерпевшего, что лучше всего выходило при больших скоплениях народа: на базаре, в церкви, во время крестных ходов, а позже, в XVIII веке, во время костюмированных шествий, проводившихся, как правило, после какой-нибудь военной победы или по случаю праздника.

Характерный пример. 1 октября 1692 года, в праздник Покрова Пресвятой Богородицы, состоялся крестный ход, собравший на Красной площади немало участников и зрителей. За порядком наблюдали подьячие Василий Юдин и Роман Артемьев. Пока они усердно выполняли свои обязанности, мошенники срезали у обоих с поясов кожаные чехлы с наборами из ножа и вилки. И недешевые. Юдин описывал свою пропажу так: «Черенки разукрашены финифтью лазоревой. По финифти серебром положены жуки серебреные да вызолоченные». Ущерб он оценил в пять рублей – весьма приличная сумма по тем временам, корову можно было купить. Подьячие (не столь уж низкий чин), судя по всему, жили на широкую ногу…

Очень распространенным видом «татьбы» было срывание или прямой отъем шапок. В октябре 1687 года ограбили торгового человека Ивана Дмитриева, на свою беду возвращавшегося ночью домой из гостей (возможно, хорошо выпившего). «Набежали на меня воровские люди, стали бить, грабить, и грабежом взяли у меня шапку, оторвали от пояса ножик и мешочек козлиный, в нем денег семь рублей и ключи лавочные».

Как было принято в то время, Иван на следующий же день начал ходить по торговым рядам и лавкам – и очень быстро обнаружил все свои вещи в лавке некоего Ивана Иванова. Вещи вернули, Иванова отходили кнутом за торговлю краденым. Самих преступников не нашли – Иванов «включил дурку» и уверял, будто раньше в глаза не видел тех, кто принес ему на продажу вещички…

Мошенники ввиду своей многочисленности доставляли немало ущерба честному народу. В петровские времена, когда мошну носить перестали и в обиход вошла европейская одежда с карманами, те же субъекты тырили уже из карманов деньги, часы, табакерки, носовые платки (кража носовых платков была очень распространена), вообще все ценное. Но до конца XVIII века карманников по старинке именовали «мошенниками» – очень уж давно это словечко было в ходу, прижилось…

Но настоящим кошмаром были ночные грабежи и убийства. Вообще-то по улицам в немалом количестве ходили ночные сторожа, но они, по свидетельствам современников, в том числе и заезжих иностранцев, сплошь и рядом не вмешивались, чтобы самим не получить по голове. А то и состояли в «стачке» с грабителями – за то, что «ничего не видели и не слышали», получали долю от украденного.

Как боролись с преступностью? Как уже говорилось, во времена Ивана Грозного был создан Разбойный приказ. Должен сразу покаяться: чуть раньше я написал, что Разбойный и Сыскной приказы были разными учреждениями. Некритически доверился одному из современных источников. Но, когда полез в свой любимый Энциклопедический словарь 1863 года (три толстенных тома, крайне информативные и точные), выяснилось, что это все же одна и та же контора – просто в 1682 году из-за усиления преступности Разбойный приказ назвали Разбойным сыскным приказом, и он теперь занимался не только разбойниками, но и городской уголовщиной. На местах еще во времена Грозного появились «губные избы» и «воеводские избы», игравшие примерно ту же роль, что современные краевые, областные и городские УВД.

В середине XVII века к борьбе с преступниками подключился и Земский приказ, до того выполнявший функции нынешней мэрии – благоустройство города (мощение улиц и «починка» дорог, сбор налогов, противопожарные меры). Но потом появился и отдел, занимавшийся борьбой с преступлениями, соблюдением общественного порядка, в том числе, подобно нынешней ГИБДД, разработавший впервые в России правила уличного движения. Извозчикам, которых в Москве было полторы тысячи, строго предписывалось, говоря языком современных ПДД, не превышать скорость (то есть не носиться во весь опор), не щелкать бичами, а стоянки в ожидании клиента устраивать только в специально отведенных местах.

Работала эта контора, надо сказать, неплохо. Только за один месяц 1647 года люди Земского приказа отловили 25 серьезных преступников, сознавшихся в 57 грабежах и убийствах. Ночных сторожей, от которых было мало толку, распустили. Теперь вместо них и днем и ночью на улицах стояли караулы из стрельцов и земских ярыжек – тогдашних постовых полицейских. Улицы на ночь стали перегораживать рогатками-шлагбаумами и даже решетками. В отличие от сторожей, располагавших лишь трещотками, земские ярыжки (не говоря уж о стрельцах) были вооружены.

Все эти меры сбили волну грабежей и убийств, но полностью покончить с ней не смогли, увы, до сих пор ни в одной стране мира полиции не удалось полностью искоренить уличную преступность…

Была тут и своя специфика. Частенько по ночам грабили (и поджигали с целью грабежа дома) не только профессиональные преступники, но и холопы богатых людей. Не от хорошей жизни – сплошь и рядом их одевали в обноски и держали впроголодь, так что самые отчаянные подавались грабить…

На протяжении всего XVII века, со времен Бориса Годунова, существовали еще «объезжие головы», назначавшиеся, как правило, из людей знатных – бояр, князей, окольничьих (немалый придворный чин). Для начала каждый такой голова формировал себе команду: дьяк с подьячими, стрельцы, вооруженные горожане, «решеточные приказчики», ведавшие теми самыми решетками и рогатками. Задачей этих команд было днем и ночью патрулировать улицы, пресекать преступления и драки, тайную торговлю спиртным, продажей и курением табака (в XVII веке и то и другое считалось уголовным преступлением), бороться и с поджогами, следить за соблюдением противопожарных мер. Входила в их обязанности и борьба с проституцией, теми самыми развеселыми девками с бирюзовым колечком во рту. Правда, в последнем случае борьба была какая-то несерьезная, тогдашним «ночным бабочкам» грозил всего-навсего несерьезный штраф, они наверняка за трудовой день или трудовую ночь зарабатывали больше, хотя тогдашних тарифов на эскорт-услуги я не раскопал, как ни искал.

Эти команды сыграли, конечно, определенную роль в борьбе со всеми перечисленными нарушениями закона, но нельзя сказать, что дела у них шли гладко. Мешало не одно, так другое…

Горожане вовсе не горели желанием ходить в караулы, особенно в ночные, вопреки строгим запретам топили ночью бани. Сохранилось донесение десятника Леонтьева (1695) объезжему голове Корееву: «Улицы Татарской иноземцы, толмачи и переводчики, по наряду десятского на уличный караул не ходят, и людей не высылают, и десятника бьют, и собаками травят, и говорят такие слова, что объезжего с подьячими и служилыми людьми хотят бить до смерти». А ведь речь идет не о каких-то уголовниках, а о вполне законопослушных обывателях…

Немало хлопот другой голова, Шилов, имел с собственной командой: его подчиненные из тех самых горожан «пили и бражничали», преспокойно уходили с дежурства, закладывали в кабаках топоры и бердыши, били слугу головы, а его самого порой в открытую крыли матом.

Надо сказать, что у горожан были кое-какие основания недолюбливать объезжих голов и их команды: наводя порядок, их члены, порой не особо разбираясь в степени вины, били морды и увечили, тащили под арест кого попало… Да вдобавок наблюдались и «вневедомственные трения».

Немного о методах тогдашнего следствия. Вот чем они не отличались, так это гуманизмом. Подследственного (что по политическим, что по уголовным делам) полагалось пытать, даже если он во всем чистосердечно признался, – для надежности, видимо. Уголовной мелочи это не касалось, но преступников серьезных обрабатывали по полной программе. А уж что касается дел «политических» – на пытку мог угодить и писец, сделавший орфографическую ошибку в написании длиннейшего титула государя или государыни (отменили это только в конце царствования Елизаветы Петровны, в 1761 году. Тогда же перестали пытать детей до 12 лет).

Что к политическим, что к уголовным применяли одинаковые методы: за связанные кисти рук вздергивали на дыбу, особую перекладину. А дальше могли пойти в ход самые разнообразные приемы, по выбору следователя: могли устроить «встряску», привязав к ногам тяжести, могли бить кнутом, могли гладить по спине горящими вениками или прикладывать раскаленный утюг. Ну, а если добавить, что при простом вздергивании на дыбу плечи обычно выворачивало из суставов…

Кое-какие льготы предусматривались для престарелых, малолетних, беременных и сумасшедших, заключавшиеся обычно в том, что вздергивать на дыбу вздергивали, но кнутами не били и огнем не жгли, но розгами стегали. Беременных не пытали вообще (хотя, как водится, «отдельные злоупотребления» имели место), но через сорок дней после рождения ребенка закон позволял «обрабатывать» женщину по полной программе.

Правда, малолетних старались не пытать, но и тут бывали исключения. Вот, скажем, в 1738 году поднимали на дыбу и били розгами тринадцатилетнюю Ирину Иванову. Эта дуреха, владевшая искусством чревовещания, по глупости продемонстрировала свое умение на людях – и быстро угодила «на спрос» как «колдунья» (причем дело считалось именно «политическим»).

Проблемой возраста пытаемых и казнимых всерьез озаботились лишь в царствование Елизаветы Петровны, склонной к гуманизации наказаний (и, как известно, сразу после своего восшествия на престол отменившей смертную казнь). Прецедентом послужило «дело Прасковьи Федоровой» 1742 года – эта 14-летняя стервочка зачем-то зверски убила двух своих подружек. Округ, где произошло двойное убийство, подчинялся «генерал-берг-директориуму» (подразделение Берг-коллегии, тогдашнего Министерства геологии). Оттуда подали бумагу в Сенат, настаивая на казни юной преступницы.

Отвлечемся ненадолго от главной темы. Положа руку на сердце, я бы тоже эту бумагу подписал – другого эта паршивка, по моему стойкому убеждению, и не заслуживала. А если кто-то считает меня злобным монстром, давайте-ка ненадолго вернемся в день сегодняшний, в США. Лет несколько назад там произошло убийство. История, в общем, банальная, характерная не только для Америки: от мужика однажды сбежала жена, бросив ему на воспитание сына. Отец оказался заботливым и с сынишки разве что пылинки не сдувал. Был он еще довольно молод, природа берет свое… Короче, он женился вторично, родился ребенок. Естественно, основное внимание отец стал уделять младенцу. Мальчишка, чувствуя себя заброшенным, разозлился на мачеху, виновницу случившегося, настолько, что однажды застрелил ее из отцовского ружья. Следов толком замести не смог, даже не стер своих отпечатков пальцев с ружья, засунув его под кровать, – и копы его быстренько раскололи. Это в варварской России подобный убийца, скорее всего, отделался бы колонией для несовершеннолетних (поскольку ему было всего-то 12 лет). А в США его отдали под суд как взрослого. Дело в том, что все произошло в штате Теннесси, где уголовная ответственность за некоторые тяжкие преступления, в том числе убийство, предусмотрена с одиннадцатилетнего возраста.

Судья, не особенно и раздумывая, влепил убийце пожизненное – причем без права на условно-досрочное освобождение. Естественно, либеральная общественность взвыла, как кот, которому наступили на нечто существенное: какое варварство! Это же ребенок! Куда мы катимся, в Средневековье?!

Судья спокойно и рассудительно объяснил: по его мнению, двенадцатилетний уже во всей полноте осознает понятия «ружье», «убийство», «смерть». Человек, впервые совершивший убийство в 12 лет, по убеждению судьи, уже никогда не сможет стать полноценным членом общества, а потому он, судья, считает необходимым навсегда его от общества изолировать.

Либеральная общественность, образовав всяческие комитеты, еще несколько лет буянила, пытаясь добиться «пересуда» и отмены столь жестокого приговора «ребенку». Однако ничего у них не вышло… Лично я этому неизвестному мне по имени судье аплодирую.

Из Сената Берг-коллегии ответили, что смертью казнить нельзя (вообще-то Елизавета не отменила высшую меру официально – попросту ввела на нее мораторий, как было в современной России). Горное ведомство, совершенно справедливо не питавшее к подследственной никакой симпатии, послало новый запрос: пытать-то хоть можно?

После обсуждения в Сенате этого вопроса появился новый указ, по которому отныне пытать разрешалось только с 17 лет, а все, кто моложе, признаются «малолетними» (раньше пытать разрешалось с 12, с наступлением этого возраста человек уже считался, и церковью в том числе, «взрослым»).

Безусловно, это уже была чистейшей воды гуманность. Поскольку в других отношениях 17-летние признавались вполне взрослыми. На военную службу сплошь и рядом поступали уже в 15 (известны случаи, когда и в 14), так что к 17 иной «малолетний» порой успевал уже выслужить первый офицерский чин за участие в боях либо крестик получить. Женили и выдавали замуж у дворян уже в 16, а у крестьян и того раньше. Классический пример: «Евгений Онегин», та сцена, где крепостная няня Татьяны Лариной рассказывает ей о своем замужестве:

– …мой ВаняМоложе был меня, мой свет,А было мне тринадцать лет.

Порой «закон о семнадцатилетии» нарушался (как иногда законы нарушаются везде и всюду – однако «малолетних» уже не вздергивали на дыбу, ограничиваясь розгами и плетью…).

Кстати, именно в доброй старой Англии, оплоте демократических свобод, зафиксированы случаи, когда совершенно законно, причем публично, вешали четырнадцатилетних – для отсталой варварской России вещь немыслимая…

Вернемся к пыткам. Кроме уже перечисленных мной порой капали на выбритую голову холодную воду или засовывали горящий уголек в ухо. Иногда прищемляли пальцы рук и ног особыми клещами. Иногда сажали голым задом на деревянную пирамиду с острой верхушкой. Иногда устраивали «развязку в кольца» – ноги и руки пытаемого веревками привязывали к вбитым в стены кольцам, так что он висел растянутым в воздухе (в Европе, где в те же самые времена эта разновидность пытки была в большом ходу, ее именовали «колыбель Иуды»).

Что еще? Зажимали пальцы в тиски. Сажали на деревянную лошадь с острой спиной, привязав к ногам грузы. Устраивали «Плясовую» – в землю вбивали вплотную друг к другу множество острых колышков, и человека ставили на них босого. Естественно, стоять на «спицах» было больно, и человек перебирал ногами, словно плясал, – отсюда и название пытки.

Были и другие разновидности – но, думаю, достаточно и того, о чем я рассказал. И не кривитесь, господа мои, – других предков у нас нет. Да и по всей Европе до определенного момента применялись пытки и казни еще почище…

Пытки как для политических, так и уголовных в 1774 году отменила Екатерина II, причем секретным указом. В этой секретности как раз и таилась большая выгода для следственных структур – сыскари прекрасно знали, что пытать отныне настрого запрещено (за соблюдением указа следили строго), но допрашиваемый-то об этом понятия не имел… А потому частенько «раскалывался», когда ему объявляли, что все мирные способы воздействия испробованы и остается только пытать. На понт брали, как говорится. И срабатывало, причем не только в делах уголовных – Пугачев, например, поначалу упорно молчавший на допросах, заговорил только после того, как к нему пообещали применить пытки (только что запрещенные указом императрицы).

Да, был еще один интересный метод. Подследственного раздевали до пояса и обильно протирали спину круто посоленной водой. Если он уже когда-то подвергался телесным наказаниям, следы кнута, плетей или батогов выступали темными полосами – и становилось ясно, что под следствие угодил рецидивист, уже имевший нелады с законом и побывавший в руках палача.

Примерно с середины XVIII века осужденным стали ставить на лоб и щеки клеймо из трех букв: для посаженных за «особо тяжкие» и каторжников – КАТ, для нагрешивших чуть поменее – ВОР (или одну В на лоб). Опять-таки сразу было видно в случае чего, с кем тебя судьба столкнула…

Да, а что там у нас в Европах? В Пруссии пытку отменили на двадцать лет раньше, чем в России, – в 1754 году. А вот в Австрии – позже, в 1787-м, во Франции пытки и лютые, сохранившиеся со Средневековья казни (вроде разрывания лошадьми или колесования) выбросила в небытие только революция 1789 года. Что касается доброй старой Англии, оплота парламентаризма, там, как обычно, не могли обойтись без двойных стандартов. Пытки были официально отменены еще в XVI веке (сохранились, правда, для «ведьм», привлекавшихся за колдовство). Но это – у себя, в Англии. В Ирландии, к обитателям которой англичане относились хуже, чем к неграм или индусам в своих заокеанских колониях, в самом конце XVIII века (есть документальные свидетельства, в том числе выступления в парламенте) вовсю применялись пыточные приспособления наподобие русской дыбы. Упоминается еще и некая «рама для растягивания» – похоже, аналог российской «развязки в кольца» и европейской «колыбели Иуды».

Тогда же в Ирландии широко применялась (исключительно к ирландцам) та пытка, что в России когда-то называлась «ставить на колышки». В ходу был и другой прием: вздернуть на виселицу, придушив лишь наполовину, а потом снять еле живого. Об этих фактах известно опять-таки из речей в английском парламенте. В своих колониях англичане всегда зверствовали, не особенно и стесняясь, не важно, об Африке шла речь, об Индии или об Ирландии. Что нашло выражение в циничной английской поговорке: «Джентльмен к западу от Суэца не отвечает за то, что делает джентльмен к востоку от Суэца». Впрочем, как наглядно доказывает история, к востоку от Суэца, то есть в Ирландии (а порой и в Шотландии, и в Уэльсе, и при подавлении мятежей в Англии), «джентльмены» в средствах не стеснялись… Правда, вслух в «приличном обществе» об этом не говорилось, а уж сегодня британцы и вовсе вспоминать не любят – зато вовсю предоставляют убежище российской уголовной шушере, не из мелких, конечно, тем, кто способен тратить в Англии солидные деньги… А в политических целях – и мелкоте наподобие покойничка Литвиненко…

Чтобы закрыть тему, уточню: официально, то есть с обнародованием указа, пытки отменил Александр I в 1801 году. В том самом году, когда он участвовал в заговоре с целью убийства собственного отца, но такая уж это было сложная, загадочная натура…

Вернемся в начало XVIII века. На это время приходится серьезный всплеск преступности, вызванный, как уже говорилось, реформами Петра I. Множество новых налогов, «великие стройки» с насильно согнанной рабочей силой, ущемление в правах многих категорий населения, в том числе закрепощение прежде свободных, множество разорившихся напрочь, дезертиров – все это дало мощную подпитку криминальной среде, как тем, кто разбойничал на дорогах, так и городским мазурикам.

Облегчало им «работу» еще и то, что Петр нанес страшный удар по тогдашним правоохранительным органам. В 1701 году распустил Сыскной приказ. Часть его функций (далеко не все) были переданы нескольким другим учреждениям, но, как известно, у семи нянек дитя без глазу. Большая часть старых опытных кадров, собаку съевших на следствии и сыске, оказались на улице. Нетрудно понять, какой удар это нанесло по борьбе с преступностью. Тем более что полицию Петр создал только в 1718 году.

В первую очередь Петра занимал исключительно сыск политический. Что наглядно доказывают его действия: в дополнение к «тайной политической полиции» тех времен, Преображенскому приказу, Петр создает еще и Тайную канцелярию. Как перевести это на современные мерки? Ну, представьте, что в начале «лихих девяностых» Ельцин переводит ФСБ исключительно на политический сыск, мало того, создает его дублера с таким же штатом, а вот МВД ликвидирует вообще, «распихав» часть его функций (но далеко не все) по нескольким силовым структурам. Разгул преступности получился бы вовсе беспредельным, что началось и при Петре.

Правда, он в 1703 году повелел собрать по всем тюрьмам империи находящихся под следствием уголовных преступников и отправить их служить в армии. Однако это не имело никакого отношения к борьбе с городской уголовщиной и разбоями на дорогах – как уже упоминалось, Петр искал рекрутов везде, где только возможно. Крепко подозреваю, что именно этакие новобранцы, «романтики с большой дороги» и «портные с деревянной иглой», и дали наибольший процент дезертиров, благо сбежать из тогдашней армии было не в пример легче и проще, чем из штрафных рот Великой Отечественной.

Что это за портные за такие? Да никакой загадки. Городские мазурики тех времен на вопрос о роде занятий часто отвечали, цинично ухмыляясь:

– Портные мы. Деревянной иглой шьем…

Люди понимающие тут же от них шарахались.

Ну а мы обратим самое пристальное внимание на тех, кто истово служил трехглавому дракону…

Глава десятая

Заворуи

Этим полюбившимся мне старинным русским словечком я в дальнейшем порой буду именовать людей, олицетворявших своей неприглядной персоной три головы этакого трехглавого дракона, именовавшиеся взятка, коррупция и казнокрадство (иногда каждую голову по отдельности, иногда все скопом).

Разумеется, этот дракоша – не сугубо российская зверушка. Точное время его появления на свет, как выразился бы дед Щукарь (кто незнаком с этим персонажем, гуглите, и вам воздастся), покрыто неизвестным мраком. Однако можно сказать уверенно: родился он, как только родились первые государства. Это прямо-таки закон природы: как только возникал государственный аппарат, как только появлялись (как бы они ни звались) официальные лица и чиновники, от которых зависело решение многих проблем, всегда и везде появлялся наш дракон и располагался надолго, со всем комфортом…

Естественно, он объявился и на Руси, как только она стала государством…

Сначала, как это у нас уже вошло в традицию, рассмотрим законы разных времен русской истории. «Русская правда», впервые классифицировавшая преступления и четко определившая наказания за них, дракона не поминает вовсе. Первое упоминание о нем встречается в летописях XIII века – митрополит Кирилл, глава русской церкви, проповедовал не только против «чародейства» и пьянства, но и против «мздоимства». «Мздоимством» назывались незаконные поборы и взятки, не влекущие за собой нарушения законов, «лихоимством» – взятка, нарушение законов как раз влекущая. Правда, проповеди митрополита имели целью, если можно так выразиться, чисто моральное воздействие, служили воспитательной мерой, но никогда и нигде проповеди духовных лиц, к какой бы религии они ни принадлежали, не останавливали заворуев всех времен и народов… Ну, разве что князь (или хан, или иной владыка), узнав о злоупотреблениях своего чиновного люда, осерчает и накажет своей властью, но это не имеет ничего общего с писаным законодательством.

Тот самый Судебник 1497 года, опять-таки четко квалифицирующий преступления и наказания, уже отмечает присутствие дракона, но для его усердных служителей наказаний не предусматривает никаких, только налагает запрет. Ну а запреты прекрасно умели обходить во все времена и под любыми широтами…

Судебник Ивана Грозного 1550 года впервые в русской юриспруденции уже вводит конкретные наказания, причем в зависимости от служебного положения попавшегося заворуя. Дьяка, виновного в том, что «дело запишет не по суду» или от кого посул (взятку. – А. Б.) взял, ждало тюремное заключение. Подьячего, уличенного в тех же грехах, подвергали упоминавшейся уже торговой казни – лупили кнутом на рыночной площади.

Скорее всего, это мало кого останавливало. Вслед за Судебником Грозный в 1561 году вводит Судную грамоту, касавшуюся исключительно судейских чиновников. Тут уже предусматривались кары покруче: «…судей казнити смертной казнью, а животы их (имущество. – А. Б.) отдавать тем, кто на них донес». Достоверно известно, что первым под эту грамоту угодил некий дьяк Судебного приказа, чье имя история, правда, не сохранила. Взятка по меркам последующих (да и нынешних) времен была прямо-таки смешной: всего-навсего жареный гусь, начиненный серебряными копейками. Запросы у судейского, надо полагать, были не особенно велики. Что его не спасло. Давно известно: когда начинается какая-то кампания, хуже всего приходится тем, кто попадает под раздачу первым. С дьяком обошлись согласно меркам того времени (не обязательно в Московии, наказания повсеместно царили крайне жестокие). В общем, дьяка издевательски спросили: «Вкусно ли гусиное мясо?» Потом поволокли на плаху. Сначала отрубили ноги до половины икр, затем руки выше локтя и только после этого снесли голову. Лично мне дьяка чуточку жалко – принять столь мучительную смерть из-за какого-то гуся, пусть и начиненного серебром… Я бы ограничился тюрьмой или кнутом.

Как, по-вашему, Судная грамота искоренила дракона? Правильно, лишь чуточку шкуру поцарапала…

Соборное уложение 1649 года вводит понятие, которое сегодня именуется должностным преступлением: взяточничество, вымогательство, незаконные поборы, несправедливое решение судебного дела (обусловленное не только взяткой или иной корыстью, но и личной неприязнью), фальсификация официальных документов, искажения в денежных бумагах. Спектр наказаний опять-таки был широким – от тюрьмы и кнута до смертной казни. Дракон похихикивал в сторонке, пребывая в полном здравии…

Петр I в 1714 году издал новый «судебник», называвшийся «Воинский артикул». Вопреки названию, он касался не только военных, но и всех «штатских» чиновников. Суровой каре подлежали прежние должностные преступления, упомянутые в Соборном уложении, а вдобавок в отдельный вид преступлений выделялось казнокрадство – посягательство на казенные деньги. «Кто его величества или государственные деньги в руках имея, из оных несколько утаит, украдет и к своей пользе потребит, оный живота (опять-таки имущества. – А. Б.) лишится и имеет быть повешен». Борьбе с казнокрадством Петр придавал такое значение, что особым указом 1715 года предписал о хищениях из казны доносить либо ему лично, либо через дежурного при нем офицера.

Однако именно во времена правления Петра дракон наел-таки морды, что не в любую дверь пролазили, – при Петре три вида преступлений, которым посвящена эта глава, принимали порой прямо-таки фантастический по сравнению с прежними временами размах…

Как известно, незнание законов не освобождает от ответственности, но и знание законов ничуть не мешает преступлениям и произволу. Чтобы кто-то не вздумал считать произвол исключительно русской особенностью, чуть отвлечемся от главной темы и ненадолго отправимся за границу. Конкретно – во Францию первой трети XVII века.

В мемуарах реального д’Артаньяна описан крайне интересный случай – беда, приключившаяся с юным гасконцем по дороге в Париж за удачей. Дюма ее превратил в стычку с графом Рошфором в Менге, а в реальности дело обстояло совершенно иначе.

Где-то между Блуа и Орлеаном, в небольшом городишке Сен-Дье, некий местный дворянин (в точности как Рошфор в романе) очень уж презрительно оглядел неказистого паренька д’Артаньяна и отпустил несколько насмешливых замечаний своим спутникам. Гасконец кубарем скатился с седла и выхватил шпагу. Дворянин повернулся спиной и посоветовал катиться своей дорогой, нисколько не собираясь дуэлировать, что опять-таки было выражением крайнего презрения. Гасконец в сердцах два или три раза приложил ему шпагой по голове – плашмя, так что никаких ранений не нанес.

Далее – почти по роману. Четверо спутников дворянина кинулись на нашего героя с палками, сбили на землю, выбили шпагу, отколошматили палками, разбив голову в кровь. После чего тому вновь посоветовали убираться к чертовой матери. Плохо они знали гасконцев… Д’Артаньян, придя в себя, разразился новыми оскорблениями и угрозами (как многие бы на его месте). Тогда по приказу дворянина сломали шпагу гасконца (для пущего позора), а самого отволокли в тюрьму.

Немаловажное уточнение: в те времена во Франции уже существовали и хорошо проработанные законы, и королевские чиновники на местах, следившие за их исполнением. А означенный дворянин не занимал никакой должности и уж тем более не имел права никого арестовывать. Однако он был местным «олигархом» наподобие сказочного маркиза Карабаса: куда ни глянь – повсюду его земли, пастбища, сенокосные луга и прочая благодать…

Далее все происходило формально по закону, а по сути творили чистейшей воды произвол. Гасконца потащили в суд, где свидетели с честными глазами хором заявили, что именно этот заезжий молодчик был зачинщиком скандала и драки. «Басманное правосудие» с французским акцентом…

Конкретного приговора, правда, не вынесли (видимо, даже для «карманных» судей это было чересчур), но все судебные издержки возложили на д’Артаньяна как на виновную сторону. И отправили за решетку, пока не расплатится полностью. Чтобы их покрыть, у гасконца отобрали скромную сумму денег, которые отец едва наскреб, продали его неказистого конька, скромный багаж (заодно, видимо, из чистой вредности забрали, да так и не вернули то самое рекомендательное письмо от отца к де Тревилю, существовавшее в реальности).

Всего этого не хватило – и гасконца оставили в тюрьме, пока кто-нибудь из знакомых не приедет и не выкупит. Откуда у нищего, по сути, юнца, такие знакомые? «На нарах» он проторчал два с половиной месяца, и неизвестно, сколько бы сидел еще, не возьмись его выручать другой местный дворянин (по каким-то своим личным причинам люто ненавидевший «олигарха») и тамошний кюре, сиречь приходский священник (тоже, видимо, не питавший к «олигарху» особенной любви). Кюре убедил судейских, что юноша беден как церковная мышь, денежной помощи ждать просто неоткуда, так что держать его за решеткой бессмысленно – все равно не будет и ломаного гроша. Гасконца выпустили. Дворянин занял ему денег на дорогу, и в Париж д’Артаньян, вопреки Дюма, въехал в наемной карете, без шпаги и даже смены белья… Такие дела, как любил выражаться Курт Воннегут.

Вернемся на родину и подробно рассмотрим, как жил-поживал наш дракон в течение нескольких столетий.

До Ивана Грозного воеводам, назначавшимся в те или иные области, жалованья не платили вообще – в общем-то, по вполне уважительной причине: из-за скудности великокняжеской казны. А посему в указах о назначении прямо-таки с детским простодушием писалось: такого-то (чаще всего боярина или князя) «посадить на кормление». Чтобы, стало быть, кормился за счет подвластного населения. Как легко догадаться, воевода при малейшей возможности драл с правого и виноватого, с живого и с мертвого. Жаловаться на него можно было исключительно в Боярский суд – а члены сего учреждения, имевшего больше прав, чем нынешний Верховный суд, ничуть не горели желанием хоть в малейшей степени ущемлять «братьев по классу». Так что все жалобы клали под сукно. Чуть больше пользы (но ненамного) приносили челобитные великому князю – но до него нужно было еще добраться… В общем, жили скорее «по понятиям», чем по законам. Обнаглели настолько, что после смерти матери Ивана Грозного Елены Глинской (правившей Великим княжеством Московским после смерти мужа) бояре растащили государственную казну. Причем не под покровом ночи, а средь бела дня волокли мешки с деньгами, золотой и серебряной посудой, мехами. Правда, кое-какие меры предосторожности все же приняли: драгоценную посуду перелили в новые изделия, на которых велели выгравировать имена своих предков – фамильное серебро-злато, и точка!

Выросший, получивший реальную власть и ничего не забывший Иван Васильевич отомстил очень даже неслабо. Судебник 1550 года помимо прочего навел порядок в управлении государством. Раньше система управления была рыхлой, и слишком многое замыкалось на великого князя, руководствовавшегося теми или иными насущными потребностями. Так что один и тот же боярин или князь мог, скажем, сегодня отправиться послом за границу, по возвращении направлен руководить ловлей разбойников в знаменитых Муромских лесах, а потом оказывался «переброшен» на присмотр за литьем пушек. В зависимости от того, что было актуальным на данный момент.

Грозный отстроил «вертикаль власти» – систему «приказов», аналогов современных министерств, занимавшихся тем или иным, и строго определенными областями жизни, о чем мы подробно уже говорили. Но главное, Судебник нанес поистине страшный удар по системе «кормления». Кое-где «кормление» было отменено вообще, и воевод посадили на жалованье, кое-где сохранилось (но через несколько лет было отменено повсеместно). Однако везде были созданы органы жесткого контроля над воеводами со стороны выборных людей. Несмотря на все свое тиранство (впрочем, весьма и весьма преувеличенное «черными легендами»), Грозный ввел явные зачатки демократии. Избираемые при нем голосованием «земские старосты», «губные старосты» и «целовальники» занимались самым широким кругом вопросов местного самоуправления, участвовали в судебных разбирательствах, вообще контролировали воевод законным образом, с помощью соответствующих статей Судебника. К примеру, теперь воевода не мог просто так, одной своей волей отправить в тюрьму кого ему заблагорассудится – арестованного следовало сначала представить выборным и подробно изложить обстоятельства дела, а там уж исключительно выборные решали, сажать человека за решетку или отпустить. Если это не демократия, не знаю, какой вам еще демократии нужно…

Даже в тогдашней Англии (будем справедливы, кое в чем касательно прав и свобод шагавшей впереди всей остальной Европы) не существовало ничего подобного. Для сравнения: еще в XVIII веке в Англии местный сквайр, самый крупный землевладелец, сплошь и рядом занимал посты и местного священника, и члена парламента, и местного судьи, и местного шерифа (в отличие от появившихся гораздо позже американских, английские шерифы занимались не только ловлей преступников – были управленцами с широким кругом обязанностей и большими полномочиями). Читатель сам может догадаться, каким трудным делом было тягаться с таким даже заядлым правдолюбцем…

Особые статьи Судебника запрещали воеводам препятствовать деятельности всех выборных, а самих воевод, согласно другим статьям, можно было законным образом привлекать к суду за произвол, взяточничество и волокиту. И частенько привлекали – благо выборные имели право «сигнализировать в центр» о любых злоупотреблениях воевод. И пользовались им часто. Кроме тяги к справедливости, тут, надо полагать, играл роль и чисто человеческий фактор: людям «простого звания» наверняка было приятно знать, что они в состоянии надзирать за боярами и князьями, на которых совсем недавно и глаза-то боялись поднять. И потому бдили недреманно.

Разумеется, все эти меры не могли полностью истребить нашего дракона, но шкуру ему опалили изрядно. Воеводы по-прежнему при удобном случае, как говорится в знаменитой кинокомедии, путали личную шерсть с государственной, но теперь действовать приходилось с превеликой оглядкой, и там, где прежде без особого труда могли смахнуть в карман с полсотни рублей, приходилось довольствоваться одним-единственным рубликом. Примерно так обстояло.

К сожалению, после Смутного времени и воцарения династии Романовых созданная Грозным система выборных хотя и сохранялась, но крайне ослабла – к радости заворуев. Взятки в приказах брали практически в открытую. Есть интересная картина дореволюционного художника (к великому сожалению, запамятовал фамилию и название, видел в детстве репродукцию), как раз и изображающая обычный рабочий день одного из приказов (его название не приведено, но это не имеет значения – везде творилось то же самое). Перед мелким чиновничком вроде рядового писца толпятся просители со скромными подношениями натурой – кто принес живого гуся в корзинке, кто держит мешочки и кулечки, явно с какой-то провизией. Но подобные скромные взятки – для мелкоты. Чем выше стоял на служебной лестнице тогдашний чиновник, тем крупнее была взятка, деньги за «решение вопроса» требовались приличные, а если уж брали провизией, то не менее чем возами – битую птицу, сушеную рыбу, свежевыловленных карасей, которые ох как вкусны в сметане…

Именно тогда и родились пословицы: «На посуле, как на стуле», «Подьячий любит поднос горячий» («посулами» и «подносами», как легко догадаться, именовались взятки).

Воеводы вновь, как до Грозного, драли и с живого, и с мертвого: вымогали взятки, вопреки царскому указу вводили дополнительные незаконные налоги (шедшие в их карман целиком), завышали цену на продаваемые товары, смахивая разницу тоже к себе в карман. Иногда их все же наказывали, как случилось с воеводой города Сольвычегодска Левашовым. Едва прибыв к месту службы, он потребовал от жителей регулярный взнос в полтораста рублей «за приезд и харчи». Причем проявил изрядную изобретательность: не просто вымогал, а ссылался на некий «царский писаный наказ», якобы позволявший ему именно так поступать. Самого «наказа» он, однако, никому не показывал – поскольку его не существовало в природе, а подделывать «царскую бумагу» не рискнул бы ни один заворуй. За такое любой, будь он хоть боярин, хоть князь, мог получить по полной программе, вплоть до «высшей меры» – это было бы уже не уголовным преступлением, а политическим, каравшимся с особой суровостью…

Впоследствии Левашов настолько всех достал вымогательством, что началось открытое массовое возмущение, едва ли не бунт. Тогда только вмешалась Москва, но воеводу всего-навсего «освободили от занимаемой должности». Однако подобные всеобщие возмущения были редки, народ в основном либо кряхтел и терпел, либо сочинял жалостные челобитные, чаще всего никому и ничем не помогавшие…

Однако, как бы ни лихоимствовали и ни куролесили воеводы в европейской части России, им никогда не удавалось действовать с таким размахом и получать такую выгоду, как их сибирским коллегам…

Размаху способствовала удаленность от высокого начальства. В иные отдаленные районы ехали годами. Гораздо позже, при Елизавете Петровне, на Камчатку послали специального человека, чтобы он привез в Петербург «шесть пригожих девок камчадальских». Видимо, для очередного маскарада. Еще со времен Анны Иоанновны в большой моде были уличные шествия, в которых участие принимали «инородцы» – в своих национальных одеждах, на санях, запряженных оленями или собаками. Зрелища эти собирали толпы народа (и, конечно, всех городских карманников). Посланец императрицы наверняка ехал со всей возможной в те времена скоростью – и все равно путешествие на Камчатку и обратно заняло у него шесть лет…

В XVII веке передвигались еще медленнее. Пока очередная жалоба на воеводский произвол доползет до Москвы, пока там примут решение, пока царский осуждающий указ (если только он последует) прибудет на место… К тому же при тогдашних вольных нравах везущего челобитную лихие молодцы воеводы могли запросто перехватить на большой дороге, после чего бесследно исчезали и челобитная, и сам челобитчик. Уж если опять-таки гораздо позже, при Анне, отправленный из столицы расследовать злоупотребления уральских заводчиков ревизор (причем в высоком, едва ли не генеральском чине) попросту пропал без вести, словно растаял в воздухе, и следствие так и не нашло концов… В XVII веке такие вещи проскакивали еще проще: как у нас говорят, закон – тайга, прокурор – медведь…

А причина выгоды, не снившейся «российским» воеводам, заключена в волшебном слове: «меха». Во-первых, разница в рыночной цене на них в Сибири и в России была просто фантастической. Причем по закону. Достаточно одного примера: сохранился документ о том, что служилый человек «Семен Иванов сын Дежнев» купил у торговца Сысолятина самым законным образом тринадцать собольих шкурок, заплатив тринадцать алтын, то есть по алтыну за шкурку.

Дежнев – тот самый знаменитый первопроходец. Алтын – три копейки серебром. Зато в России одна соболья шкурка в зависимости от качества (выше всего ценились «вороные», то есть сплошь черные соболя) стоила уже от двадцати до двухсот рублей. Для сравнения – немного о зарплатах и ценах. Подьячий (не рядовой писец, но и не особенно высокий чин) получал жалованья двенадцать рублей в год. Нянька малолетней царевны Софьи, как и следовало ожидать, побольше – полсотни. Пуд муки стоил 15 копеек (то есть по сибирским ценам за эти деньги можно было купить пять соболей). Хороший железный топор – тридцать копеек, корова – от трех до пяти рублей. За пять рублей можно было купить и крестьянскую избу «на вывоз» (их тогда продавали уже полностью готовыми, покупателю оставалось разобрать покупку, привезти в свое село и собрать вновь).

Теперь понимаете, какую прибыль можно было получить даже от мелких сделок наподобие дежневской? Человек, привезший из Сибири десяток шкурок (особенно высокого качества), мог обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь: боярской роскоши себе не завел бы, но мог купить хорошее поместье. А если шкурок – сотня? Две? А если заворуй-воевода прослужил в Сибири достаточно долго?

Русские меха тогда потоком шли на экспорт, были чем-то вроде сегодняшнего доллара и порой ценились наравне с золотом. Именно доходы от экспорта пушнины помогли в короткие сроки поднять страну, чуть ли не дочиста разоренную Смутным временем. В 1660 году чуть меньше половины дохода ежегодного государственной казны составляли как раз меха. Причем – не одни соболя с горностаями. Это в России и тогда, и в последующие столетия белка ценилась невысоко, так что в беличьих шапках ходили «справные» крестьяне, а их жены – в беличьих шубейках, и это отнюдь не считалось роскошью. А вот в Европе беличьи шкурки ценились гораздо дороже. И во Франции, и в других королевствах, герцогствах и прочих феодальных владениях особыми указами ношение мехов, в том числе и беличьих, было признано привилегией исключительно «благородных» – дворянства и духовенства. Дело уже было не в холодах, а в принципе: право на мех имеет только благородный. Если супружница человека из «неблагородного» сословия рисковала появиться на людях в одежде, украшенной хотя бы беличьим мехом, ее моментально хватали, мех срезали, а с мужа сдирали немалый штраф, чтобы знал свое место…

Если в поминавшемся 1660 году доход казны от продажи сибирских мехов составил 600 000 рублей, сколько же осело в закромах воевод и других чиновников? Точных цифр мы, конечно, никогда не узнаем, но суммы должны были быть огромные.

Меха и составляли главную статью незаконного воеводского дохода. Собирая с «инородцев» ясак, они немало драли «сверх нормы», в свою пользу, – и эта милая традиция, перешедшая по наследству к губернаторам, сохранялась до революции. Механизм отлично описан в романе Валентина Пикуля «Богатство», с максимальным приближением к реальности (дело там происходит в 1904 году, но методы совершенно те же, что и в XVIII столетии).

Кроме того, меха добывали и вольные охотники, в Америке их называли трапперами. Однако по закону отправиться на пушной промысел можно было, только получив у воеводы «лицензию». По-моему, не найдется наивных людей, полагающих, что воеводы эти «лицензии» выдавали бесплатно…

А еще воеводы брали (и вымогали) взятки при малейшей возможности – в том числе и за выплату жалованья всевозможным служилым людям вовремя и сполна. А то и просто это жалованье присваивали самым беззастенчивым образом. Поминавшаяся уже томская парочка «Матвей да Семен» в таких размерах присваивала стрелецкое жалованье и «хлебное довольствие» (зерно), что из сотни томских казаков в конце концов тридцать «от тех насильств утекли неведомо куды». Еще по дороге к новому месту службы в Томске эта парочка принялась ясачных инородцев «пытками пытати», отбирая все подчистую – кроме мехов рыбу, масло и другую провизию, даже домашних собак (на шкуры, видимо). А обосновавшись в Томске, помимо прочего обращали «инородцев» в холопов, а то и торговали ими, как неграми в Америке, – хотя и то и другое было вопиющим нарушением писаных законов. Вовсе уж отмороженные, как упоминалось, собирали ватаги головорезов и грабили торговые караваны.

От воевод не отставали и подчиненные – насколько удавалось. Не случайно очень быстро после начала широкого освоения Сибири грянул царский указ о правилах поведения для даже не вернувшихся воевод, а рядовых «служилых» людей, приехавших с собранным ясаком или отчетами о новых географических открытиях. Им наистрожайшим образом, под угрозой нешуточных кар запрещалось «воровати в городах и селах, бражничать в кабаках, на деньги играти в карты и зернь (кости. – А. Б.)». Если уж понадобился специальный царский указ, вернувшиеся из Сибири, полагаю, в массовом порядке оттягивались по полной программе…

Мало того, в городе Верхотурье (который в те времена было просто невозможно объехать окольными путями, возвращаясь в Россию) устроили настоящий контрольно-пропускной пункт. Воеводой туда посадили Ивана Толстоухова, имевшего репутацию надежного и честного человека. Люди Толстоухова форменным образом трясли багаж возвращавшихся, тщательно обыскивая и выясняя, не нажили ли те мехов или денег «какой-либо неправдою». Это касалось всех, а вот воевод, отработавших свои сроки, досматривал сам Толстоухов с особенным тщанием: уж их-то репутация всем была прекрасно известна…

Правда, сибирским воеводам все же приходилось действовать с гораздо большей оглядкой, чем их российским коллегам. В отличие от россиян, сибиряки не знали крепостного права, отличались гораздо большим чувством собственного достоинства и на бунт поднимались легко. Даже гораздо позже, в 1848 году, когда ездивший с какой-то инспекцией довольно высокопоставленный чиновник в Енисейской губернии вздумал разговаривать с местными так непочтительно, как привык в России с крестьянами, реакция моментально последовала жесткая: сопровождавшим высокого гостя чиновникам и казакам набили морды и искупали в реке. Самого не тронули – но, повертев кулаками у носа, простым русским языком объяснили, что тут не Россия, тут и не такие павлины-мавлины запросто без вести пропадали…

В России подобное наверняка кончилось бы приездом карательного отряда и всеобщей поркой. А вот в Сибири обошлось без всяких последствий – местная специфика-с…

В общем, история Сибири буквально пестрит известиями о серьезных бунтах как ясачных инородцев, так и русского населения. В 1626 году жители Енисейского острога (впоследствии – город Енисейск) драли местного воеводу Ошанина (уж не предка ли знаменитого в советские времена автора эстрадных песен?) за бороду и всерьез собирались прикончить к чертовой матери. Воевода спасся от смерти только тем, что целовал крест, обещая более «жесточи не чинить». И наверняка старался потом не зарываться – во второй раз могли и не помиловать…

В Красноярске, уже в 1695 году, воевода настолько задрал жителей полным беспределом, что его привели на берег Енисея, посадили в лодку, отпихнули ее от берега и посоветовали никогда больше не возвращаться, если жизнь дорога. Пока известия об этом дошли до Москвы, пока назначали нового воеводу (причем ни о каких наказаниях бунтовщикам речь не шла), пока он добрался к новому месту службы, Красноярск пять лет жил вообще без воеводы, местным самоуправлением – и ничего страшного не случилось, не было никакой анархии, как-то жили.

О судьбе идиллически отплывшего в лодочке воеводы мне ничего не известно, но он наверняка остался в живых: в паре сотен верст выше по течению располагался город Енисейск, когда-то бывший гораздо больше и богаче Красноярска. Именно через него проходил в свое время главный торговый путь из России в Сибирь и сопредельные азиатские страны, а потому там и шумели богатые ярмарки, там селились купцы, возводились величественные кирпичные дома, церкви (многие сохранились до сих пор). И центр управления губернией располагался там же, отчего она стала именоваться Енисейской. Это потом главный маршрут пошел через Красноярск, куда автоматически переместились ярмарки, купцы и капиталы, а также губернатор, – а Енисейск захирел. В общем, воевода наверняка доплыл до Енисейска – дело происходило летом, когда на Енисее крайне редки бури с небольшими штормами…

И напоследок не в первый раз замечу: беспредел, творившийся государевыми наместниками отдаленных провинций вроде Сибири и Дальнего Востока, – опять-таки не чисто российская специфика. Взять, например, губернаторов испанских колоний в Америке, поголовно благородных донов из знатных родов. Эти тоже не промахивались мимо собственного кармана, правда, на свой манер. Они тоже брали взятки и всячески лихоимствовали, но главный доход извлекали из… набегов английских и прочих пиратов на свои территории. Вот именно. Благородные доны, составляя в Мадрид отчеты об очередном нападении «собак-еретиков», безбожно завышали убытки – а разницу, понятно, присваивали, и весьма немалую. Это им так и сошло с рук – все вскрылось только в двадцатом веке, когда один дотошный историк взялся старательно сравнивать отчеты губернаторов и грузоподъемность кораблей того времени. После долгого изучения тех и других неопровержимо доказал: если бы пираты грузили на свои корабли столько денег и ценного добра, сколько указывали в отчетах губернаторы, корабли тонули бы еще в гавани…

Вернемся к нашему трехглавому дракону. В свое время великий наш поэт Федор Тютчев совершенно справедливо выразился: «Русская история до Петра Великого – сплошная панихида, а после – одно уголовное дело». Насчет первого он, по-моему, был не вполне прав, а вот насчет второго…

В царствование Петра взяточничество, коррупция и казнокрадство приобрели невиданный прежде размах. Сохранился рассказ о том, как государь, окончательно выведенный из себя воровством, велел генерал-прокурору Ягужинскому составить новый указ – если сумма украденного достаточна для покупки должного куска веревки, веревку купить и виновного на ней повесить. На что Ягужинский (сам не без грехов) ответил:

– Тогда ты, государь, останешься вовсе без подданных. Все мы воруем, разве что одни поменьше, другие побольше…

Это, несомненно, не более чем исторический анекдот, плод народной фантазии, но он очень точно передает суть происходившего. Как частенько бывает именно в бурные, переломные моменты истории, воровали едва ли не все, кто имел к тому возможность, сверху донизу. Воровали так, что то время навсегда останется в этом смысле непревзойденным национальным рекордом, многократно превосходившим по размаху и суммам даже наши лихие девяностые…

Место главного российского вора и казнокрада, без всяких дискуссий, занимает Александр Данилович Меншиков, любимец Петра, единственный в России получивший от императора герцогский титул. Самая вороватая – и самая высокопоставленная после императора персона Российской империи. На закате карьеры полный титул Меншикова писался так: «Светлейший Святого Римского (Священной Римской империи. – А. Б.) князь и герцог Ижорский, в Дубровне, Горы-Горках и Почепе граф, наследный господин Арининбургский (черт его знает, где это. – А. Б.) и Батуринский, его императорского величества всероссийского над войсками командующий генералиссимус, верховный тайный действительный советник, государственной Военной коллегии президент (военный министр. – А. Б.), генерал-губернатор губернии Санкт-Петербургской, полковник Преображенской лейб-гвардии, полковник над тремя полками, капитан компании бомбардирской, от флота всероссийского вице-адмирал белого флага, кавалер орденов Святого апостола Андрея Первозванного, датского Слона, польского Белого и прусского Черного орлов и Святого Александра Невского кавалер Александр Данилович Меншиков». Добавлю от себя: еще и член британского Королевского научного общества (тогдашней Академии наук). Вот зачем Данилычу еще и это понадобилось, лично я понять решительно не в состоянии – для коллекции, что ли? Ведь никакой материальной выгоды…

Покойный Березовский перед Меншиковым – кутенок… Даже сравнивать смешно. Подробно рассказывать обо всех «свершениях» светлейшего князя («светлейший» князь считался выше по положению, чем «просто» князь) пришлось бы слишком долго, нужно оставить место и для других, поэтому изложение будет достаточно кратким.

Начнем с того, что свое астрономическое по тогдашним (и не только) меркам состояние Меншиков сколачивал самыми разными путями, используя все возможности, какие только подворачивались. Брал взятки, благо имел к тому полную возможность как обладатель многих высоких постов. Крал казенные деньги – как в случае с Обводным каналом от Волхова к истоку Невы. Строительство (и, соответственно, возможность распоряжаться крупными казенными суммами) поручили именно ему в 1718 году. Кончилось дело тем, что от голода и болезней умерли семь тысяч рабочих, канал оказался заброшен, зато два миллиона казенных денег неведомо куда испарились – вы уже догадались куда? (Канал достроит только в 1732 году фельдмаршал Миних.)

По тогдашним законам торговля зерном на экспорт оставалась исключительно государственной монополией, а любое частное лицо, рискнувшее бы ею заняться, подлежало смертной казни. Однако Меншиков через своих оборотистых агентов в Амстердаме братьев Соловьевых (принимавших участие во многих махинациях светлейшего) вел крупную торговлю зерном с заграницей. И ничего, прокатило, как в большинстве случаев…

Пользуясь своей властью, при любом удобном случае присваивал земли с крестьянами, села, вотчины, выморочное (не имевшее наследников) имущество, оттяпал у почепских казаков изрядные земельные участки. Кое-какие земельные пожалования попросту выпросил у императора.

Через подставных лиц поставлял в армию провиант (как правило, весьма низкого качества), мундирное сукно (порой гнилое, так что мундиры буквально расползались после нескольких дней ношения). В те времена еще не додумались сплавлять в армию солдатскую обувь с картонной подошвой (как это имело место в Австро-Венгрии во время Первой мировой) – а то бы светлейший и этой статьи неправедного дохода не упустил.

Часть доходов он вроде бы получал от вполне законной коммерческой деятельности – металлургические заводы, рыбные промыслы, горнорудное дело. Но все эти предприятия он не на свои деньги заводил, а попросту «приватизировал», пользуясь служебным положением. Еще в 1702 году Меншиков стал руководить созданной в Ингерманландии (Ингерманландия, или Ингрия, или Ижорская земля, – отнятые у шведов территории между Ладогой, Невой и Финским заливом) Ижорской канцелярией. Несмотря на свое название, канцелярия эта занималась не только ижорскими делами – экономикой всей России. Отсюда и немалый «административный ресурс», позволявший неплохо нажиться на «легальном бизнесе».

Что еще? Покрывал раскольников и беглых крестьян, за плату позволяя им селиться на своих землях.

Никак нельзя сказать, что он пользовался полной безнаказанностью: очень уж широко размахнулся, многое не могло пройти незамеченным, поступали жалобы от пострадавших, которые порой использовали недоброжелатели Меншикова. Да и «силовые структуры» собрали богатый материал… А русская разведка в Амстердаме выяснила немало интересного о брательниках Соловьевых…

Меншиков, кстати, был первым русским заворуем, кто додумался «выводить бабки в офшоры», – через тех же Соловьевых перевел крупные капиталы в лондонские и амстердамские банки.

Порой его все же удавалось прищемить. Захваченные у почепских казаков земли пришлось вернуть. Вскрылась зерноторговля с заграницей, но вместо смертной казни Меншикова приговорили сдать в казну выручку – примерно полтора миллиона. За махинации с хлебными подрядами уже в России предъявили иск, составлявший около ста пятидесяти тысяч рублей. Однако ни в первом, ни во втором случае большей части предназначенных к взысканию денег казна так и не получила – Меншиков как-то ухитрялся отделываться выплатой гораздо меньших сумм. Пытались судить и Соловьевых, но они в конце концов вывернулись, надо полагать, не без помощи Меншикова, в чьи интересы никак не входило, чтобы развязали язык люди, слишком много знавшие о его крупных махинациях…

Не раз Петр, выведенный из себя злоупотреблениями своего любимца, применял «внесудебные» методы: попросту чувствительно охаживал светлейшего своей знаменитой тростью, больше похожей на дубину, но уж такие пустяки можно было пережить…

Почти одиннадцать лет, с 1714 года и до смерти Петра, Меншиков постоянно находился под следствием по самым разным делам, но всякий раз как-то выкручивался. Правда, незадолго до своей смерти Петр все же снял Меншикова с нескольких высоких постов, однако, даже если и собирался применить более крутые меры, попросту не успел…

После смерти Петра Меншиков воспрянул. Писаного завещания, кому надлежит наследовать трон, Петр не оставил. И когда Сенат собрался на заседание, чтобы решить, как теперь быть, как жить дальше, кому править, во дворе затрещали гвардейские барабаны. Оказалось, у здания Сената стоят Преображенский и Семеновский полки с примкнутыми штыками. Очень скоро в зал, где заседали сенаторы, ввалился Меншиков с обнаженной шпагой в сопровождении оравы гвардейских офицеров помянутых полков. И объявил: в народе есть мнение «посадить на царство» овдовевшую императрицу Екатерину. А представители народа – вот они: и сам Меншиков с гвардейцами, и те два полка, что выстроились во дворе. Разве мало электората?

Сопровождавшие Меншикова гвардейцы довольно громко поддержали «главного народного представителя», простым русским языком объясняя, что они сделают с теми врагами демократии, кто станет противиться народному волеизъявлению. Впрочем, они не собирались особенно лютовать, обещая лишь порасшибать головы и ноги выдернуть. Зато сам Меншиков (есть свидетельства очевидцев) уточнил: «Насмерть пришибем, мать вашу!»

Вообще-то сенаторы собирались возвести на престол внука Петра I и его полного тезку – малолетнего Петра Алексеевича, сына убитого царевича Алексея. По очень простой причине: он был самого что ни на есть благородного происхождения, без малейшего изъяна в родословной (бабушка – Евдокия Лопухина, из старого боярского рода, мать – София Шарлотта, дочь герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского). Меж тем Екатерина (о чем каждая собака знала) – особа крайне мутного происхождения, взятая в плен при штурме Нарвы, и сначала ее валяли драгуны под телегами, потом в более комфортных условиях пользовала парочка высокопоставленных военачальников, потом Меншиков, а уж от светлейшего она попала к Петру. Очень уж неуместно было возводить на трон Российской империи дамочку столь непонятного происхождения и столь бурной биографии.

Однако «народные представители», как те, кто явился на заседание Сената, так и те, кто стоял во дворе, выглядели крайне убедительно, а приводимые ими аргументы производили впечатление… Единственный, кто попытался что-то вякнуть, – князь Репнин, сказавший, что он как-никак фельдмаршал, командующий всей русской армией, в том числе и гвардией, и явление сюда преображенцев и семеновцев есть вопиющее нарушение воинского устава и субординации.

На это один из спутников Меншикова, генерал Иван Бутурлин (подчиненный Репнина), невозмутимо ответил: гвардия сюда пришла по воле матушки императрицы, которой обязаны подчиняться все, в том числе и всякие там фельдмаршалы. Остальные вновь напомнили о значении демократии в современном обществе и тех последствиях, которые грозят антидемократическим силам в лице Сената (впрочем, кроме сенаторов в заседании участвовали и генералы, и высшие должностные лица Святейшего синода).

Самоубийц среди собравшихся не нашлось, и кандидатура Екатерины была утверждена самым что ни на есть демократическим голосованием: все голоса «за», нет ни единого «против», и воздержавшихся нет… Финита ля комедия!

И началось недолгое царствование Екатерины I, не представляющее для любителей истории никакого интереса: все шло как-то по инерции, ни шатко ни валко, реформы если и случались, то касались третьестепенных шестеренок государственного механизма. Разве что Екатерина издала неизвестно кем подсунутый указ, вводивший строгие правила кулачных боев: запрещалось закладывать в рукавицы какие бы то ни было тяжелые предметы (иные прохвосты рукавицы утяжеляли и подковами, и камнями, и кусками железа, хотя рисковали крепко – обычно изобличенных в таком били смертным боем обе стороны). Запрещалось также, войдя в раж, гоняться друг за другом с ножами (надо полагать, подобное неоднократно имело место). Шутки шутками, но это первые в русской истории писаные правила, касавшиеся проведения спортивных мероприятий. В июле этого года ему исполняется двести девяносто лет – чем не праздник для нынешней Федерации бокса?

Был еще один указ, того же года, не просто интересный – уникальный не только для российской истории. Но о нем – чуточку погодя. Да, еще во Францию, опять-таки неизвестно с чьей подачи, отправили русский торговый корабль – исключительно «для слуху народного, что русские корабли ходят во французские гавани». А в остальном – скучнейшее, ничем не примечательное царствование.

Зато Меншиков блаженствовал, как кот, которого надолго запивший повар оставил одного в кухне с ведром сметаны и кучей других вкусностей. Быстренько восстановив себя во всех прежних высоких должностях и получив вдобавок титул генералиссимуса (позволивший ему встать во главе всех вооруженных сил империи), он набивал карманы уже совершенно беззастенчиво. Императрицей он вертел, как хотел, но теперь никакого контроля за ним не было вообще. Врагов и недоброжелателей среди высших сановников имелось немало, но в этих условиях они ничего не могли с разгулявшимся Данилычем поделать, нереально было и пытаться…

Кто же мог предсказать, что Екатерина, процарствовав всего три года и один день, неожиданно умрет в сорок три года? Очень уж она любила венгерское вино и употребляла его регулярно, в таких количествах, что и железный организм не выдержал бы – а он у Екатерины был не такой…

На престол взошел тот самый внук Петра I, Петр II Алексеевич. Юному императору не было и двенадцати лет, так что Меншиков с его богатым опытом придворных интриг и теперь держался на плаву. Ему удалось даже сговорить за императора свою дочь Марию и добиться официального награждения своего сына Александра орденом Святой Екатерины, предназначенным исключительно для женщин. Поступок не вполне понятный – были и другие, чисто мужские ордена. По поводу такого награждения насчет Меншикова-младшего и императора поползли определенного рода слухи (безусловно, не имевшие под собой почвы – достоверно известно, что рано созревший император интересовался только девушками).

Потом Меншикову резко поплохело… К императору форменным образом присосался большой и влиятельный клан князей Долгоруких, занимавших высокие военные и гражданские посты. Действовали они – и весьма эффективно – через Ивана Долгорукого, несколькими годами старше Петра. Иван очень быстро стал закадычным другом императора, прямо-таки обожавшего фаворита: Меншиков, Остерман (канцлер, главный враг Меншикова) и другие сановники то приставали с занудными государственными делами, то настаивали на необходимости учиться. Зато князь Иван устраивал для Петра псовые охоты и прочие развлечения, в том числе развеселые пирушки, на которых сводил с доступными придворными красотками. Естественно, в таких условиях едва ли не каждый подросток предпочтет такого друга «скучным дядькам» с их нытьем насчет государственных дел и учебы. А если этот подросток к тому же сидит на троне Российской империи? И никто не смеет ему слова сказать поперек?

Впрочем, свою долю вносила и будущая императрица Елизавета Петровна, тетка Петра. В ту пору – восемнадцатилетняя принцесса, уже освоившая и пирушки, и амуры с гвардейскими офицерами. С племянником она частенько сиживала за бокалом, да вдобавок напропалую кокетничала.

Дошло до того, что Мария Меншикова получила полную отставку, и император всерьез собрался жениться на сестре Ивана Екатерине. Положение Меншикова пошатнулось, его недоброжелатели ждали только подходящего повода – и его дал сам Меншиков. Московские купцы поднесли в дар императору 5000 золотых – но в коридоре несших подносы с деньгами лакеев встретил Меншиков и, узнав, в чем дело, велел отнести деньги к нему, сказав что-то вроде: император слишком юн, что он в деньгах понимает? У меня, мол, целее будут…

Враги и недруги, радостно визжа, тут же побежали докладывать императору. Тот (хоть и юнец, но все же не дитя малое) на Меншикова осерчал, в сентябре 1727 года светлейшего арестовали и со всем семейством отправили в ссылку. Поначалу, правда, довольно мягкую: в Рязанскую губернию, позволив взять с собой целых 127 слуг и 33 повозки с разным добром. Но очень быстро, едва ли не на дороге в Рязань, тормознули, слуг и обоза лишили, отправив в забытую богом и людьми деревушку – примерно на тысячу километров севернее Тюмени (вероятнее всего, это была инициатива не императора, а Долгоруких). Там через два года умерли и сам Меншиков, и Мария.

Была создана специальная правительственная комиссия для учета всего, чем владел Меншиков. Насчитали немало земель, 90 000 крестьянских душ, шесть городов в личной собственности, 4 миллиона рублей наличностью, на миллион бриллиантов и других драгоценностей, три серебряных сервиза, каждый из 288 предметов, 105 пудов (1680 кг) золотой посуды. Ну, и парочка дворцов (один из них в 1957 году передали Эрмитажу, во втором, в Ораниенбауме, сейчас музей).

В казну из всей этой благодати не попало ни копеечки – все разошлось по рукам описывавших и конфисковывавших. Долгорукие приготовились жить очень красиво, но, на их беду, юный император внезапно умер от оспы. Елизавету легонько посторонили подальше от трона (в силу того же не вполне благородного происхождения), а на престол возвели племянницу покойного Петра I, дочь его брата, вполне благородную происхождением Анну Иоанновну, до того прозябавшую в роли вдовствующей герцогини крошечного герцогства Курляндского (это в Прибалтике). Ну, а у той были свои фавориты…

Долгоруких и некоторых других вельмож быстренько распихали по тюрьмам и ссылкам – разумеется, в соответствии с традициями эпохи ободрав как липку. Всесильным «первым после императрицы» лицом на десять лет стал Эрнст Иоганн Бирон – происхождения он был самого «подлого», собственно, не Бирон, а Бюрон (это потом он поменял одну буковку и стал уверять, что состоит в родстве со знаменитым во Франции родом Биронов). Однако он еще с курляндских времен был любовником и доверенным лицом Анны, каковым и остался в России. Соответственно, именно он занял и не существовавший, конечно, официально, но не ставший оттого менее прибыльным пост «главвора России».

Именно к нему и перешла большая часть конфискованного у Меншикова. И очень быстро именно он озаботился зарубежными банковскими вкладами Меншикова, составлявшими 9 миллионов рублей (что равнялось годовому доходу казны в последние годы жизни Петра I). Однако на все требования вернуть деньги и лондонские, и амстердамские банкиры отвечали, в общем, логично: уважаемые господа, это частные вклады, и забрать их может либо сам вкладчик, либо законные наследники…

Бирон сделал неглупый ход (правда, сам он был невеликого ума человеком, кто-то явно подсказал). К остававшимся в ссылке второй дочери и сыну Меншикова поехали «переговорщики». Предложение было не особенно и затейливое: ссыльных освободят и вернут в Петербург, девушку выдадут замуж за брата Бирона Густава, Александра-младшего тоже не обидят – если он как законный наследник выведет из заграниц батюшкины капиталы. Ссыльные, понятно, согласились. Вернувшиеся в Россию девять миллионов разделили прямо-таки по справедливости: восемь – в казну, один – Бирону. Густав на Меншиковой женился. Александра… с точки зрения Бирона, не обидели, а с его собственной – наверняка. Вернули ему земли с двумя тысячами крепостных душ, и только. Самые что ни на есть жалкие огрызки отцовского богатства (правда, по меркам того времени – неплохое состояние). Благородной души человеком был все же Бирон – мог и гроша ломаного не дать…

Стоп! Полный назад! Я как-то ухитрился проскочить мимо темы, интереснейшей самой по себе, – борьбе Петра I с трехглавым драконом. Поэтому ненадолго вернемся назад.

С коррупцией и казнокрадством Петр боролся особенно усердно – пожалуй, яростнее, чем со шведами. Дело было не в высокой морали, а в государственных интересах – из-за проказ сиятельных заворуев (имевших к тому же привычку присваивать изрядную часть налогов, которые они собирали согласно должности) государственная казна порой оказывалась пуста. Совершенно. Как лунная поверхность. Один многозначительный пример: как-то пришла пора выплачивать очередную субсидию польскому королю Августу Саксонскому Сильному, главному радетелю русских интересов в Польше (как легко догадаются циники, король это делал не из любви к России, а за приличную денежку). Ситуация пиковая: в казне ни копейки, а платить необходимо – иначе Август, чего доброго, может без зазрения совести запродаться кому-то другому. Петр забрал наличность у тех ведомств, где она имелась, занял деньги у Троицкого монастыря и богатого купца Филатьева. Все равно не хватало – и, чтобы набрать нужную сумму, царю пришлось одолжить у Меншикова 420 золотых…

В таких условиях жизнь заставит воевать с коррупцией насмерть… От разогнанного Сыскного приказа, чьи жалкие остатки были распиханы по разным ведомствам, толку ждать не приходилось. Петр пытался испробовать и чисто воспитательные меры: ввел положение, по которому, согласно знаменитой Табели о рангах (именно так, в женском роде, это слово тогда и писалось), с определенного чина давалось личное дворянство, а там и потомственное. Отчего-то Петр полагал, что, ставши дворянами, чиновная братия будет меньше воровать и меньше брать взяток. Получилось с точностью до наоборот – новоявленные дворяне теперь и взяток вымогали больше (они ж дворяне, а не кто-нибудь, должны почет иметь!), и воровали покруче…

Справедливости ради замечу, что порой провинциальная чиновничья братия брала взятки не из алчности, а ради того, чтобы не умереть от голода. «Задержки зарплаты» из-за пустой казны были такими, что не снились и в наши лихие 90-е. В 1720 году архангельские чиновники жаловались в столицу, что еще не получали жалованья… за 1717 год! Доходило до сущих курьезов: когда в одну из провинций приехали ревизоры, чтобы расследовать дела бравших взятки с крестьян чиновников, на защиту подозреваемых грудью встали… сами крестьяне! Заявили категорически: никто у них ничего не вымогал, они по собственной воле приносили то провизию, то немного денег, видя, что чиновники, их жены и дети форменным образом могут помереть с голоду – а ведь христианские души, жалко…

Однако превеликое множество сановного народа воровало отнюдь не от голода… Одной из отчаянных попыток Петра хоть как-то поправить дело стало создание в 1711 году Приказа фискальных дел. Пятьсот фискалов с обер-фискалом во главе занимались исключительно тем, что старательно выискивали сведения о злоупотреблениях и доносили о них «наверх».

Увы, увы… Несмотря на «отдельные успехи», частенько замешаны в разных злоупотреблениях оказывались и сами фискалы – в полном соответствии со старым древнеримским изречением: «Кто охранит хранителей?» Тем более что фискалы были поставлены в очень уж выгодные условия с самого начала: даже если донос фискала оказывался ложным, сделанным по корысти или личной неприязни, никаких мер к нему не принималось, велено было считать, что человек поступил так «сглупа».

Да вдобавок рыба имеет свойство гнить с головы… Первым обер-фискалом стал Алексей Нестеров, человек вроде бы честный и принципиальный – однажды, не дрогнув сердцем, отправил за решетку серьезно преступившего закон собственного сына. Однако буквально через пару-тройку лет грянул царский указ о Нестерове, из которого следовало, что: «1. Будучи обер-фискалом, не только за другими противных дел (то есть нарушений закона. – А. Б.) не смотрел, но и сам из взятков и по дружбе многое в делах упущение делал. 2. В провинциальные и городские фискалы многих определял недостойных, и то за деньги, лошадьми, запасами и разными другими вещами с них брал. 3. От разных чинов людей за просьбу и предстательство к судьям и за произведение к делам брал многие посулы деньгами и другими вещами».

Очень похоже, произошло то, что бывает нередко: честный прежде человек не выдержал соблазнов, предоставлявшихся новой должностью… Неправедно нажитых денег за Нестеровым насчитали немало – триста тысяч рублей. Петр рассвирепел. Нестерова подвергли жуткой казни колесованием: человека привязывали к насаженному на высокий кол колесу, железным ломом перебивали руки и ноги, а потом оставляли мучиться. Иногда все же через какой-то срок отрубали голову, иногда предоставляли умереть самому (Нестерову в конце концов голову все же отрубили). Его преемником стал Михаил Желябужский, человек вроде бы тоже честный и принципиальный. Однако потом был уличен в подделке духовных завещаний (соответствовавших нынешним завещаниям, но заверенных не юристом, а священником) – естественно, в свою пользу. Бит кнутом и сослан на каторгу.

Во всем, что касается этих дел, надежным и обстоятельным источником служат сохранившиеся в парижских архивах отчеты французского дипломата Кампредона (судя по информированности, явно располагавшего в России неплохой агентурной сетью). Их часто используют русские историки…

Порой «под раздачу» попадали довольно крупные фигуры. В 1717 году «за многие мошенничества» лишился головы казанский губернатор князь Кольцов-Массальский – несмотря на то что его за хороший процент «крышевал» в столице адмирал Апраксин, в санкт-петербургской иерархии персона влиятельная.

Через четыре года всерьез взялись за сибирского губернатора Матвея Гагарина, управлявшего значительной частью Сибири (лишь гораздо позже разделенной на более мелкие губернии). О его злоупотреблениях можно сказать кратко: много лет заворуйствовал в худших традициях прежних сибирских воевод. Разумеется, все это время немало «отстегивал» столичным покровителям, иначе не смог бы резвиться так долго и безнаказанно. Но, похоже, чашу терпения Петра переполнила история, уже поминавшаяся, – когда Гагарин ограбил караван из Китая и присвоил предназначавшиеся императрице драгоценности. Посланные в Сибирь для «тайного розыска» переодетые гвардейские офицеры накопали о князе немало интересного вдобавок к тем материалам, что на него уже имелись. Князя арестовали и увезли в столицу. Не дожидаясь пыток, он во всем покаялся и смиренно просил отпустить его в монастырь, где обещался в молитвах и постах провести остаток дней. Не отпустили. Повесили перед зданием юстиц-коллегии, причем в воспитательных целях висельник болтался там в петле чуть ли не год. Попутно выяснилось, что все прежние жалобы на него за взятки клал «под сукно» сенатор, князь Яков Долгорукий. Кстати, разоблачил Гагарина как раз Нестеров – совсем незадолго до того, как его самого казнили…

В отчаянных поисках выхода Петр учредил так называемые «майорские разыскные канцелярии» – этакие «летучие» опергруппы. Руководили ими майоры гвардии, а состояли группы из гвардейских же капитанов и поручиков – причем все до одного офицеры были известны Петру лично. Для надежности комиссии эти были независимы от любой администрации, что местной, что центральной, и «замыкались» непосредственно на царя.

Честных людей среди них хватало. Взять хотя бы уникальную по тем временам фигуру – гвардии капитана Герасима Ивановича Кошелева. Поработав в одной из комиссий, он был поставлен во главе Подрядной канцелярии – через нее проходили абсолютно все заключавшиеся частными подрядчиками с казной (то есть государственными ведомствами, военными и гражданскими) контракты. Для нечистого на руку человека – золотое дно. Кошелев не взял ни копейки, хотя взятки предлагали каждый день и со всех сторон. Так же он себя вел и на посту президента Камер-коллегии – важнейшего финансового ведомства империи. Когда он умер в 1722 году, после него остались два рубля двадцать одна копейка наличными – и 864 рубля долгов. Если бы близко его знавший генерал-прокурор Ягужинский не пожертвовал сто рублей, хоронить было бы не на что…

Несмотря на то что офицерские канцелярии состояли из людей честных и неподкупных, особенных успехов они не добились по весьма серьезным причинам. Во-первых, составлявших их офицеров никто не освобождал от их прямых обязанностей по военной службе – и они то и дело, оставив розыск, отправлялись на казавшуюся бесконечной войну со Швецией. Во-вторых, гвардейцы попросту не обучены были следственному делу, а потому сплошь и рядом не в состоянии были распутать сложные схемы, созданные матерыми заворуями.

Гораздо больших успехов добилась созданная в 1715 году следственная комиссия под руководством генерала и князя Василия Долгорукова – работавшая исключительно против очень крупной рыбы. Достаточно весомыми уликами к стене были приперты Меншиков, тот самый, крышевавший Гагарина адмирал Апраксин, начальник Адмиралтейства Кикин, главный комиссар того же Адмиралтейства Синявин, начальник артиллерии Брюс (тот самый, знаменитый) и сенатор князь Волконский. За большие государственные и военные заслуги отделались штрафами и были помилованы Меншиков, Брюс и Апраксин. Остальных, как пишет Кампредон, «казнили огнем, железом или сослали». Он же добавляет: «Благодаря этому злоупотребление и взяточничество хотя и не уничтожены совершенно, но по крайней мере значительно поуменьшились на время хоть вблизи Петербурга».

Вот то-то что на время и только вблизи Петербурга… Но понемногу все пошло по той же колее – на место «павших» встали новые бойцы. Лет семь спустя тот же Кампредон меланхолично констатировал, что вельможи «продолжают грабить везде, где только могут, несмотря на опасность, которой они подвергаются вследствие этого, ибо им достоверно известно, что государь знает все их проделки».

Знали – но остановиться не могли. Точь-в-точь как в Османской империи, где в свое время султан – Осман ввел свои антикоррупционные меры: великому визирю (турецкому первому министру) после довольно недолгого пребывания в должности без суда и следствия отрубали голову или просто вышибали с поста, а все имущество забирали в казну – визирь и за несколько месяцев успевал нахапать изрядно. Так слетела не одна голова – но тем не менее вновь назначенные на этот пост, прекрасно зная о печальной судьбе предшественников, никогда не отказывались от должности – видимо, каждый полагал, что уж ему-то достанет хитроумия вывернуться…

В 1726 году Екатерина I издала тот самый уникальный указ, узаконивший взятки. Официально было объявлено, что отныне жалованье будут получать только президенты коллегий (по-современному – министры), а «приказным людям жалованье не давать, а довольствоваться им от дел челобитчиков – кто что даст по своей воле». Указ пришлось издать оттого, что казна была попросту не в состоянии выплачивать жалованье чиновникам. Легко представить, какой размах приняло взяточничество – причем любой давший взятку, конечно же, делал это, в полном соответствии с указом, «своей волей». Как в анекдоте про кошку и горчицу – добровольно и с песней…

Подобных примеров в европейской истории нет. Аналогии можно отыскать лишь в той же Турции, где однажды один из султанов (как бы не тот же Осман, хотя точно я не помню) в конце концов понял, что лихоимство чиновников никакими пытками и казнями не искоренить. Русскую поговорку «С паршивой овцы – хоть шерсти клок» он, безусловно, не знал, но на ум ему явно пришло что-то похожее (вполне возможно, схожая поговорка есть и у турок). В общем, султан создал особую контору, куда все чиновники обязаны были платить определенный процент от взятки – а за неуплату полагались самые суровые кары. Султан был человеком большого ума, говорю это без всякой иронии: коли уж государство имеет дело с неискоренимым злом, оно должно хоть что-то с этого получить…