Так Лука поселился в хижине, нанятой за гроши у лесников. Гарра брала у них молоко, сыр, хлеб, яйца, а взамен учила сына Косама грамоте и счёту.

Работа пошла хорошо. Во всякое время – даже во сне – мысль Луки творила: иногда ночами он, пугая жену и пса Эпи, ломая в спешке лучину, что-то записывал или переписывал. И постоянно думал о людях вокруг Иешуа, сравнивал разные рассказы о его жизни, искал нужные слова. Охваченный лихорадкой труда, он ничего не читал, только иногда заглядывал в свои старые записи, которые, впрочем, помнил наизусть. Он писал запойно, всласть, размеренно и уверенно.

Как-то спустя пару лет, в месяц элул, Лука, сидя на обычном месте под навесом, вдруг забеспокоился: где Гарра?.. Утром ушла к лесникам за снедью, до сих пор её нет, хотя обычно она возвращалась к полудню.

До вечера жены не было. Лука спустился к лесникам, но они Гарру не видели.

Лука долго бродил по лесу, изредка коротко вскрикивая:

– Гарра! Отзовись! – Но находил только молчание деревьев и шелест травы.

Жена пропала. И он до сих пор не знает: сбежала она или была убита?.. Или поймана и уведена в рабство?.. Или ей просто-напросто надоела жизнь бедной затворницы?.. Возжелала иной судьбы?.. Год мучился Лука, днями бродил по лесу, надеясь найти хоть какие-нибудь следы, но тщетно, Гарра исчезла, как исчезали девы из снов.

Через год Лука смирился – с Богом не поспоришь. И стал жить дальше, хотя и тосковал по доброй душе пропавшей жены, но не позволял себе бросить начатое, борясь с угнетавшими его душевными хворями, когда ничего не оставалось, как лежать в хижине и смотреть в бревенчатый потолок. Да, истинно говорит пророк Малахия: “Никогда не придёт царство света приметным образом, ибо Царство Божие внутри нас есть с рождения!”

Благая весть

Утром, проснувшись, Лука увидел скрюченную фигуру – Иуда спал ничком, лицом в тюфяк, подложив мёртвую руку под лоб, поджав ноги.

Лука вздохнул: уж очень жалок и несчастен вид старика. “Всю жизнь бродит, неприкаян… Ни дома, ни семьи…” – думал он, как будто у него самого есть семья и дом! Но он – другое дело, он счастлив своей работой.

Присмотревшись, Лука заметил шевеление.

– Иуда! – позвал он. – Не спишь?

Иуда приподнял голову.

– Нет. Думаю. Сегодня великий день!

Сели под навесом у стола: Лука – на табурете, разложив на доске пузыри с дубовыми чернилами, калам, пергамент. Иуда, умытый, побелевший от волнения, но собранный, с заткнутой за пояс мёртвой рукой, – на камне напротив.

Лука неспешно написал заголовок: “Послание Иуды людям”.

Старик насторожённо косился на пергамент.

Лука поднял на него глаза.

– Говори!

Ёрзая кадыком, глотая слюну, старик нахмурился и начал частить, покачиваясь в такт словам:

– Иуда Алфеев желает всем людям мира, милости и любви! Имея усердие подвизаться за веру, говорю вам: подвизайтесь и вы за веру, однажды преданную Иудой Искариотом! Ибо кто же охранит веру от нечестия, как не сами люди? Но вкрались в человеков некоторые грешники, язычникам подобные, которые полны грехом, как беременные женщины – плодом!

Он перевёл дух. Лука кивнул, но попросил говорить медленнее, он не успевает записывать.

Иуда тряхнул головой.

– Сии люди злословят то, чего не знают сами! Что же, как бессловесные животные, знают и понимают – тем тешат себя! И вас хотят заставить! Таковые вредны у власти и на ваших вечерях, ибо, пиршествуя с вами, без страха утучняют себя, блудят и вас тому же учат! Эти люди – безводные облака, носимые ветром, осенние бесплодные деревья, свирепые волны, пенящиеся срамотами своими! Они исполнены всякой неправды, ибо за похоть и желание своё пойдут на всё! Разбой, зломыслие, мздоимство и подлость – их работы! Они ничем не довольны, лукавы, злобны, корыстолюбивы! Клевещут, обманывают, самохвалятся, гордятся, разжигаются похотью друг на друга, мужчина с мужчиной делают срам, пьют бесовские зелья, изобретают во лжи! Но все они – заблудшие овцы без пастыря, потерявшие дух свой во тьме! Бывает, уйдёт овца, и ищет её пастырь, а найдя – возрадуется. А другие овцы не уйдут, пасутся у взгляда его, и радость об них не так сильна, как о заблудшей овце! Блажен негрешивший, но трижды блажен грешивший и раскаявшийся!.. Поэтому говорю: грешащие, раскайтесь! Да будет дух ваш сильнее тела вашего! Две заповеди скажу я вам: не злобствуй никогда и не осуждай брата своего, ибо, судя другого, тем самым судишь и себя. Не суди, а увещевай! Страдай за веру и пойми в страданиях сладость! Тогда растворятся пред тобою доселе закрытые двери! И если случится, что осудят тебя люди, не суди их в ответ! Не держи в душе скверной злости! Всё тяжёлое от Бога, а не от мира!

Лука заметил, что старик дрожит и близок к исступлению.

– Отдохни!

Но Иуда, не пожелав или не сумев остановиться, продолжал громко и отчётливо (а Лука, дивясь на складность его речи, сейчас поверил в то, что старик и правда ходил по миру, нёс слово Иешуа, увещевал людей на базарах, толковищах или возле храмов):

– Различай добро и зло! Будь бдителен – кажущееся добром иногда оборачивается злом! Если видишь: разбойник насильничает и убивает, его возьми и увещевай, а не добившись покаяния – убей! Восстанови правду! Сделай белое белым! – почти кричал он, не замечая, как дёргается щека, пятно, веки. – Это ропотники, ничем не довольные, поступают по своим похотям! Уста их произносят надутые слова! Но вы, возлюбленные, помните предсказанное: в последнее время появятся ругатели, поступающие по своим нечестивым похотям. Это люди без веры, без духа. Пусть их! Не трогайте их, а себя назидайте на вере Иешуа! Сохраняйте себя в любви для вечной жизни, как учил Учитель! И к одним будьте милостивы с рассмотрением, а других спасайте, исторгая их души из огня!

Лука записывал. Слова Иуды казались ему путаными и туманными, но старик дрожал от напряжения, выкрикивал фразы с брызгами слюны, и Лука, не прерывая его, продолжал записывать, надеясь после исправить и подчистить его речь, но потом решил ничего не менять – пусть будет всё так, как говорит Иуда.

Видя, что старик мелко трясётся, Лука предложил:

– Дальше завтра?

Аластер Чизем

– Завтра может не наступить… Cей же час всё, всё… – отозвался старик и встал. – Братья! Помните: жаждая славы, идёт человек по пути суеты! Жаждая мудрости – идёт по пути в обитель предвечного рая! Бывает, что щенков охранных собак подкладывают в кошары к овцам, отчего овцы впоследствии не боятся и слушаются этих собак, но вы, люди, не будьте подобны этим овцам! Не слушайте, не верьте, не внимайте никому, кроме Иешуа!

Четвёртый сон корабля

Стоять уже не мог, сел. Стал делать странные движения, будто снимает с себя паутину. Но продолжил:

© Скляр М.А., перевод на русский язык, 2022

– Некий человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно. Был также некий нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях. Умер нищий и отнесён был ангелами на лоно Авраамово. Умер и богач, и похоронили его. И в аде, будучи в муках, он поднял глаза, увидел вдали Авраама и Лазаря и возопил: “Отче Аврааме! Умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем!” Но Авраам ответил: “Чадо! Вспомни, что ты получил уже доброе и богатое в жизни твоей, а Лазарь имел только злое, ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь. И это справедливо по велению высшего судии!”

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Иуда так разъярился на богачей, что стал бить по столу кулаком и кричать:

Примечание автора

В этой книге вам встретятся инопланетные существа, именуемые «видеши». Некоторые из вас, возможно, знают, что это настоящее слово: на хинди «видеши» ((िवदेशी) означает «иностранный», «чужестранец» или «чужак».

Действие книги разворачивается в будущем, и, когда я рисовал в воображении этот мир будущего, я подумал, что, весьма вероятно, Индия станет крупнейшей державой и даже, может быть, ведущей космической нацией, чьи представители будут капитанами и командующими космических экспедиций. Я представил себе, что, возможно, именно индийский экипаж первым мог бы встретить инопланетный корабль. Как бы они назвали этих инопланетян? Вполне вероятно, они назвали бы их «неизвестными». «Иноземцами». «Чужими». Они отправили донесение народам Земли, и те подхватили это их словечко… «Видеши».

– Вот два человека вошли в храм молиться: один фарисей, а другой мытарь. Фарисей молился сам в себе так: “Боже! Благодарю, что я не таков, как прочие люди! Пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю!” Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо, но, ударяя себя в грудь, повторял: “Боже! Будь милостив ко мне, грешному!” Сказываю вам, что сей последний пошёл оправданным в дом свой более, нежели тот, кто себя возвышает: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится. И первые станут последними, а последние – первыми в царстве Иешуа, где счастье и благоденствие!..

Пролог

Лука устал. От быстрого писания болела рука. Иуда тоже утомился, замолк, нахохлился.

В бескрайней черноте космоса плыл потерянный корабль.

Лука снял рубаху.

– Смотри, осень, а жара какая. Разденься! – предложил он, но старик мотнул головой. Его красная щека подрагивала, дёргалась, он брался за неё ладонью, пытаясь остановить тик.

Это был громадный старый горнодобыточный транспортник, спроектированный для дальнемагистральных полётов к небольшим спутникам и астероидам. Огромные приземистые двигатели с размещёнными под ними коллекторами межзвёздного водорода обеспечивали экономную и надёжную тягу, хотя и давали слабое ускорение. Командный модуль был очень маленький – большую часть корабля занимал гигантский грузовой отсек.

Укладывая по порядку пергаменты, их было три, Лука спросил:

Он передавал радиосигнал: «Земной корабль “Орион”. Четыре месяца назад стартовал с Земли. Направляется на Эос Пять. Наше местонахождение – Сектор 278. Координаты 549 дробь 2 и 902 дробь 8 на момент…»

Опытный горнодобытчик мог бы заметить странность в оснащении этого корабля. Он был значительно переоборудован, его система жизнеобеспечения – гравитация, кислород, переработка пищевых продуктов – была расширена под куда бо́льший экипаж, чем традиционно вмещали корабли подобного класса. На корпусе было закреплено дополнительное оборудование, предназначенное для исследования планет. Планетоходы, зонды, жилые модули – все они были снабжены посадочными устройствами, но не ракетами-носителями. Они могли сесть, чтобы уже никогда больше не взлететь.

– Ты сам как думаешь, кого в мире больше: добрых или злых людей? Откуда эта злость к себе подобным?

Всё это означало, что в этом пустынном уголке космоса затерялся не просто горнодобыточный транспортник, а корабль-колония, перевозящий группу отважных первопроходцев к некому далёкому поселению, чтобы сесть там и помочь им обжиться.

Старик, подумав, ответил коротко, как плюнул:

«…в свободном полёте, – сообщало радио, – у нас нет тяги, однако гипердвигатель прыжка функционирует».

– Злых! Злых людей больше! А злость их – от Сатанаила, коему они продались и предались всей своей поганой душонкой!

Четыре силовых генератора выпирали у основания корабля, два из них были холодными и тёмными, и лишь часть внешних световых огней функционировала. Корабль медленно вращался, и возле одного из генераторов время от времени становилась видна огромная оплавленная брешь.

Лука знал, что ответ будет таков, уж слишком яростно Иуда обличал людей, но всё-таки возразил:

«Корабль понёс серьёзный ущерб».

– Возможно ли, что ты был с ними сам зол, а тебе кажется, что это они злы?

Судно, находящееся в глубоком космосе, практически никогда не посылает сигнал бедствия. Какой в этом смысл? Корабли здесь всё равно что крохотные пылинки, витающие в бескрайнем небе. Вероятность того, что два из них случайно встретятся, практически равна нулю. Вблизи Земли, в районе Солнечной системы или, например, на одном из старых и хорошо известных маршрутов такое возможно. Но не здесь. Здесь можно было путешествовать шесть месяцев кряду, не встретив ни другого корабля, ни следа существования иной жизни. Здесь друзей не было.

Иуда вскинулся:

«Система командования была нарушена, и мы не можем восстановить порядок. Весь командный состав, числящийся годным к несению службы, выведен из строя и не может возобновить контроль над кораблём».

– Нет! Я ни с кем не был зол! Никогда! А со мной были. Часто! Всегда!

Откровенно говоря, на таком удалении от Земли – а до неё было настолько далеко, что её солнце, крохотную мерцающую звёздочку, с трудом можно было различить даже в телескоп – если и удастся отыскать кого-то, скорее всего, это будут лущители, пираты и воры. Или, того хуже, загадочные инопланетные видеши: странные, скрытные, непознанные, а потому ужасающие.

– Почему так происходит? – спросил Лука скорее себя, чем старика.

Корабль, находящийся в глубоком космосе, практически никогда не посылает сигнал бедствия: если ты оказываешься настолько беззащитен, что тебе требуется посторонняя помощь, то меньше всего ты хочешь, чтобы тебя нашли.

Он тоже склонялся к мысли, что злых людей больше, чем добрых. Но, быть может, они не изначально злы, а озлоблены своей трудной жизнью? Да и каждый может быть иногда зол, а потом опять добр. Но потом думалось: нельзя делить людей на добрых и злых, нельзя забывать слова учителя Феофила о том, что в душе каждого идёт борьба добра и зла, иногда побеждает одно, а иногда – другое, хотя самые опасные – это “серые” люди, в коих добро и зло смешаны в такой клубок, что их невозможно разорвать, а сам человек уже не понимает, в чьей он власти. Учитель Феофил был уверен в конечной победе добра, но не раскрыл: будет ли это победа для всех людей? Или для каждого в отдельности?

Сообщение повторялось: «Мэйдэй[1]. Земной корабль “Орион”. Четыре месяца назад стартовал с Земли…»

А затем их нашли.

– Злость – от гордыни! – пробурчал Иуда. – Мир давит, человек озлобляется. Вот дети, которые убивали собак за деньги? Говорят, что дети чисты! А глядь – и чистые сразу превратились в грязных, как увидели мзду! Дай им побольше динариев – они и людей станут так же убивать!

Лука переложил листы на столе.

1

– Раньше я много злился, а ныне – нет, очистил душу писанием и работой.

Бет

– Это оттого, что ты далёк от людей.

– Меня, кажется, сейчас стошнит, – сказала Бет.

– Да. Мне незачем злиться на мир. Я сам творец своего мира! – гордо и твёрдо произнёс Лука. – Один грек-стихотворец говорил так: “Я дроблю душу свою на части, и каждая живёт отдельно. Я раздаю себя по частицам!” Вот и я хочу так же: разбиться на частицы и влетать в людей.

Её мама, пристёгнутая к своему сиденью, как любой другой пассажир и член экипажа шаттла, оторвалась от чтения руководства полёта.

– Ты счастливый! – негромко произнёс старик.

– Ничего подобного, – сказала она.

Лука согласился:

– Нет, ну правда, меня мутит. Это гравитация, она…

– Да. А чудеса? Ты видел, как Иешуа их творил? Ты же был там? – стал допытываться он у Иуды, но тот (и вообще-то неохотно отвечая на вопросы о Иешуа) странно взглянул в ответ:

– Я сам ничего такого не видел… Но нет! Как-то раз мы были на Генисаретском озере, где Пётр весь день ловил рыбу и ни одной не поймал, а Иешуа сел к нему в лодку, сказав: “Плыви подальше и закинь сети справа от борта!” Пётр с сомнением, но послушался и вдруг вытащил сети, полные рыбы, да такой, что в этом озере отродясь не водилась! Ох и вкусна она была! Мы жарили рыбу на треногой жаровне, а из голов сварили уху! А Пётр всё благодарил: “Спасибо, учитель, что сети дал нам, а не рыбу, её нам должно ловить самим!” – на что Иешуа улыбался: “Были у тебя сегодня сети, а рыбы в них почему-то не было до моего прихода!”

– Нет, с тобой всё в порядке. – Мама Бет подалась к ней и посмотрела прямо в глаза. – Я знаю, запуск был довольно напряжённый. И да, нулевая гравитация – странная вещь, и когда-то давно людей и правда могло тошнить, но не теперь. Ты же выпила таблетку, с тобой всё будет в порядке. Поверь мне.

И замолк, думая о чём-то своём.

Не сразу Лука решился спросить, был ли Иуда на последней вечере.

Бет кивнула. Она чувствовала, как у неё крутит желудок, он переворачивался и ухал, готовый дёрнуться в любом направлении. Она через силу улыбнулась.

Старик оживился.

– Ясно… Наверное. Но всё же я немного странно себя чувствую.

– Как же! Иешуа был весел, шутил и озорничал… Как?.. А как обычно: то у Фомы из плошки вдруг исчезнет еда, то Матфею почудилось, что ему в ухо кто-то нежным голосом шепчет всякие любовные небылицы, и он мотал головой, чтоб от них избавиться, но тщетно!.. Потом мы стали серьёзны, спрашивали Иешуа по очереди, и он всем отвечал…

Её папа повернулся к ней с улыбкой.

– А ты? Что спросил? – подался Лука вперёд.

– Я тоже. Я думаю, все немного нервничают, как считаешь?

Иуда улыбнулся:

– Он сказал, что скоро мир его больше не увидит, а только мы. Я не понял: “Что это? Ты хочешь явить себя только нам, а не миру? А как же мир без тебя?” Он ответил: “Кто любит Меня, тот соблюдёт слово Моё и понесёт его дальше, и мы придём к Отцу Моему и сотворим там обитель, ибо слово Моё – это слово Отца Моего, пославшего Меня!”

Бет посмотрела по сторонам.

Лука так торопился записывать, что сломал калам и писал дальше обломком, чтобы не останавливать Иуду, а тот со слезами продолжал вспоминать, что говорил ему самый главный человек мира:

– Он пообещал, что дух святой обучит нас всему, а его время пришло: “Иду от вас и приду к вам!” – Но на вопрос Луки, правда ли, что Иешуа после воскресения явился только апостолам, а другие его не видели, не ответил, отговорившись тем, что был болен и лежал, простужен, в доме одной сердобольной жены в тот день, когда Иешуа явил себя ученикам.

Корабль, в котором они находились, – транспорт, как назвала его мама, – вмещал примерно шестьдесят пассажиров, и пустых мест не было. Багаж был прикреплён ремнями к стенам и потолку, чтобы ничего не улетело во время старта, но теперь некоторые из чемоданов были отстёгнуты и парили, как медузы, с хвостами лент-липучек. Большинство пассажиров также были пристёгнуты, хотя кое-кто и ослабил ремни после старта.

Напоследок Лука спросил, была ли у Иешуа жена, ибо некоторые утверждали, что он был обручен или даже женат.

Иуда как-то смутился при этом вопросе, но всё же ответил:

Старт… Вау. Бет летала на самолётах и путешествовала по Кольцу, но ничего подобного не испытывала – во время запуска и корабль, и все на нём были выпущены в небо, как камень из пращи. Тогда её не тошнило; тогда у неё было такое чувство, что она теряет сознание, вплавляется в кресло, как будто она катается на самых больших на свете, на самых невообразимых американских горках и не может слезть.

– Ходила с нами девушка из местечка Магдал Нунаи… Но не всё время… Иногда ночевала вместе с Иешуа… И он иногда уходил к ней в Магдал на два-три дня… Мне брат говорит, что Иешуа изгнал из неё бесов…

А потом на самом верху накатило то самое чумовое ощущение, чувство невесомости перед тем мгновением, когда ты обрушишься вниз… только здесь падения обратно вниз не было. Вместо этого они дёрнулись вперёд, самую малость, и Бет с изумлением увидела, как конец её ремня безопасности поднялся и поплыл, мягко покачиваясь, перед ней.

Так в беседах они провели этот день. Иуда, сбросивший с себя бремя молчания, стал радостен, говорил, что скитания его не прошли даром и люди услышат его голос, а Лука думал о том, что делать дальше с этим небольшим посланием. Вставить его куда-нибудь? Или держать отдельно?

А затем ремни на сиденьях разблокировались, и большинство детей поспешили отстегнуться, а взрослые сделали вид, будто ничего необычного не происходит. Однако и они озирались и пялили глаза совершенно как дети.

К вечеру опять заморосил дождь. Крошечные бойкие капли били по деревьям, по хижине, по навесу. Уставшие за день Иуда и Лука решили рано пойти спать.

Это было два часа тому назад. После запуска было долгое и медленное смещение к точке выхода. За толстыми стёклами иллюминаторов постепенно уменьшался земной шар. Многие изумлённо ахнули при появлении в поле зрения Луны – такой же маленькой и далёкой, как обычно, однако идеально чёткой. А через какое-то время восторг и изумление постепенно сошли на нет и полёт стал казаться вполне обыденным.

Старик вёл себя странно, что-то бормотал, крутился на тюфяке, кряхтя, укладывал поудобнее мёртвую руку. Неожиданно спросил:

– Как ты думаешь, я всё сказал, что мог?

– Скоро мы увидим «Орион», – сказала мать. – Смотри вот туда, немного налево.

Лука удивился вопросу:

Бет прильнула к иллюминатору, но ничего не смогла разглядеть. Она пожала плечами. Рано или поздно он появится на экране. Вообще-то иллюминаторы – это роскошь, они были только на таких кораблях командного класса. Прочие транспорты были наглухо запечатаны и вдвое более плотно нагружены. То, что мама занимала командную должность как лейтенант, имело свои бонусы. Бет улыбнулась. Не так роскошно, как кабина первого класса в носовой части корабля для капитана и старших офицеров, но всё равно неплохо. И даже, можно сказать, классно.

– Откуда мне знать?

Её желудок продолжал подпрыгивать и крутиться. Она задумалась, может, её папа прав и на самом деле всем так же муторно, как ей? Но вроде бы другие дети держались молодцами. Одна девочка, в трёх рядах позади них, быстро набирала что-то на лежавшем на коленях планшете, поглядывая на два экрана, которые парили перед ней, удерживаемые каким-то тонким эластичным шнуром. Волосы её, заплетённые в десяток чёрных косичек, колыхались вокруг головы, сцепленные розовыми клипсами в форме бабочек; экраны покачивались вверх и вниз, и голова девочки кивала им в такт. «Ну почему ей-то нормально?» – подумала Бет.

Незнакомая девочка почувствовала её взгляд, подняла глаза и помахала рукой. Бет выдавила из себя бледную улыбку и едва-едва шевельнула рукой в знак приветствия.

Где-то под собой она почувствовала гулкую дрожь и мимолётное ощущение веса сбоку.

– Ты вложишь эти листы в твои писания?

– Смотри, – сказала мама. – Он на экране.

– Нет. Это будет отдельное сочинение. От апостола Иуды. Ведь ты – апостол, ходил с Иешуа?

На дисплейной панели возник крохотный корабль – небольшой, но очень чёткий силуэт; по размеру и по форме он напоминал жёлудь, толстенький и округлый. Пассажиры оторвались от своих планшетов и перестали разговаривать, разглядывая изображение. Кто-то присвистнул, и люди засмеялись.

– И ходил, и летал, и ползал, – странно ответил Иуда. – Ты сделаешь своё, а я – своё… Только не забудь…

– Это нечто, правда? – сказала мама. Все не сводили глаз с маленького жёлудя.

– Не забуду, – сквозь дрему отозвался Лука.

– Ну не знаю, – протянул папа. – По-моему, маловат.

– А вот и нет! – воскликнула Бет. – Он шестьсот семьдесят два метра от конца в конец и четыреста в диаметре и… эй, даже не начинай! – Её отец расплылся в улыбке, и она закатила глаза.

Болезнь Иуды

Мама покачала головой:

Под утро Лука проснулся от стука – упал пузырь с полки. Эпи тявкнул во сне. Лука вгляделся во мглу. От полки отошёл Иуда, страшный в ночных бликах, высокий, сутулый. Топорщилась клочковатая бородёнка. Болталась мёртвая рука. Старик подобрался к стене, где прибит грубый, из двух палок, крест, сделанный Косамом. Иуда, откинув ногой пузырь под скамью, яростно шёпотом выругался:

– Не обращай на него внимания. Корабль нормального размера. Большой грузовой отсек, большой отсек для кают. – Она ухмыльнулась. – И даже для твоих космических кур место нашлось, дорогой.

– Говори – почему ты святой, а не я? Я всю жизнь муки терпел, и за себя, и за тебя, и за всех! Я – свят! Я сказал Луке слова, их будут помнить! Они нужны людям! Я понял всё лучше тебя. Я – святой! Звезда моя взошла! – И продолжал, выговаривая слова с какой-то твёрдой, уверенной медлительностью: – Ты слышишь меня? – Постучал по кресту. – Я всю жизнь терпел и мучился, почему же не могу исцелять? Не могу превращать воду в вино?.. Хорошо же, сделаем по-твоему! – угрожающе заключил он и неловко, одной рукой, сорвал с полки топор.

– Ха! – хохотнул папа. – И космических свиней, да будет тебе известно. И космической пшеницы, и космических цукини – для целой космической фермы, если уж на то пошло. И если ты не хочешь питаться ароматизированными дрожжами всю дорогу до Эос Пять, советую не обижать ни кур, ни фермера.

“Убивать меня? Рубить крест?” – напрягся Лука.

Мама хмыкнула:

Иуда подобрался к своему тюфяку, побренчал там чем-то. Взял мешок и топор в одну руку, босиком потащился из хижины.

– Нет ничего плохого в транспортном пайке, я уже столько лет им питаюсь во всех командировках. А твои две свинки не накормят тысячу колонистов. Но ты не переживай, мы всё равно не отберём у тебя твой садик-огородик.

Лука выглянул из окна. Посветлело. С сизо-белого неба моросило. Капли жёстко били по листьям. Птицы ещё не проснулись, и только мерное уханье жаб из далёких болот разносилось вокруг.

– Ты хоть знаешь, где у этой груды хлама перёд, а где зад? – поинтересовался папа. – Нам точно хватит девяти месяцев? Я-то видел, как ты читаешь карту.

У дуба копошился старик. Он что-то раскладывал на земле, изредка озираясь на хижину. Потом сел на корни дуба, уставил босые ступни и кое-как, с помощью мёртвой руки, приложил к ступне большой гвоздь. Осторожно потянулся за топором и коротко ударил обухом.

Они вперили друг в друга прищуренные взгляды, а затем захихикали.

Лука, не понимая, что происходит, кинулся к двери, затряс её, царапаясь о занозистое дерево. Но дверь заперта на наружную щеколду, кою когда-то приделали лесники, чтобы щенок Эпи не выбежал наружу.

– Ой, да хватит уже, – сказала покрасневшая Бет. – Все на вас уже смотрят.

От дуба неслись звон, тупые удары, бормотанье, вскрики.

Мама махнула рукой.

Лука распахнул окно.

– Пускай смотрят. – Она независимо дёрнула головой. – В любом случае прокладывать курс буду не я. У меня лишь третий класс, и то с грехом пополам. Мне предстоит в основном варить кофе.

– Что ты? Зачем? Остановись! – Попробовал пролезть в окно, но застрял, еле выбрался обратно в хижину, не переставая кричать: – Стой! Остановись! Зачем? Стой!

Бет покосилась на неё. Она с трудом могла вообразить, чтобы кто-то мог приказать лейтенанту Кэрол Маккей сварить кофе. У мамы Бет было точёное, словно высеченное из камня лицо, серые глаза, глядевшие так, как будто они всматривались в бушующее море, и платиновые волосы, стриженные по-армейски, почти под ноль. Она была рождена вести батальоны в бой. По сравнению с ней папа выглядел жизнерадостным тюфяком.

Но Иуда не обращал внимания. С размаху бил по гвоздю, попадая по ступне и кровавя ногу.

«Орион» приближался, и Бет уставилась на экран. Он и в самом деле походил на жёлудь. И на следующие девять месяцев он станет их домом. Они будут жить в нём бок о бок с множеством других людей, и он понесёт их далеко-далеко – так далеко, что и вообразить невозможно, – к крохотной точечке света и маленькому камешку, вращающемуся вокруг него, и тогда…

– Опомнись! Не надо! – кричал Лука, понимая, что старик ополоумел.

– Это новый мир, – негромко сказала мама. – Жизнь на корабле бывает подчас неудобной, но это не страшно. А когда мы доберёмся до Эос Пять… нас там ждёт наше будущее. Наш шанс самостоятельно принимать решения и самим строить свои жизни.

Иуда кричал в ответ:

– Я знаю, – сказала Бет. – Но что, если по пути туда что-то произойдёт? Что, если нам встретятся лущители? Или видеши?.. – Её передёрнуло.

– Надо! Надо! Людям надо, чтобы их святой, приняв страдания, умер так, на кресте! Без этого не почтут, не признают, не уверуют! Для веры надо! Да и нечего делать мне на свете! Отец! Иду! – Он закинул растрёпанную голову к небу. – Иду в твою обитель! О смерти моей напиши! Господу нашему – слава! – захрипел он, сильно ударив топором по кровавому месиву ноги.

Мама Бет покачала головой.

Лука с разбега бухнулся в дверь, вылетел наружу. Старик в страхе заторопился, стал бить топором беспорядочно, но Лука уже был рядом – вырвал топор, стал выдирать из ноги гвоздь, отбиваясь от бессвязно причитавшего Иуды…

Лука одолел. Иуда утих, лежал с закрытыми глазами, иногда постанывая и что-то шепча. Лука, утирая пот, осмотрел гвоздь, покачал головой – ржав и грязен! Из раны на ноге сочилась кровь, ступня окровавлена. Надо прижечь и перевязать… Лука волоком потащил Иуду в хижину, нагрел в очаге наконечник копья (защита от разбойников) и приложил железо к ране. Иуда взвыл. Лука вылил на рану масло из бутыли, разорвал полотняную рубаху и перевязал ступню. Иуда замолк, шевеля губами без звука.

– Ты слышишь меня? – крикнул Лука, видя, как странно подёргивается всем телом старик, но тот не отвечал, закрыл глаза, лежал как мёртвый.

Лука сел рядом, не зная, что предпринять.

Долго тянулись часы. Лука то бегал за водой, давал пить Иуде, то зачем-то спешил под навес, копошился там, не ведая, что ищет. К счастью, вечером пришли лесники. Узнав, в чём дело, Косам посоветовал нарвать подорожник и приложить к ране, с неодобрением покосился на сломанную щеколду.

Старик затих, иногда стонал.

К полуночи стал выкрикивать малосвязное:

– Камень! Красный! Иудея, побивающая собак и пророков! Мои слова… Я за вас… Шар!.. Гаввафа!.. Бараньи лбы крепки, но пусты!.. Пусты! Пусти! Пусты! Пусти! – захлебывался одним каким-нибудь словом и повторял его, пока Эпи не начинал угрожающе выть.

К утру Лука задремал, но тревожно, краем сознания слышал какие-то звуки. Так и есть: старик, по-воровски оглядываясь, пытается сползти с тюфяка.

– Куда ты? – вскочил Лука. – Опять? Хватит! Одну ногу покалечил, руку потерял – дальше себя рубить собрался? – С блаженными надо быть строгим, говорить внушительно, тогда будет толк, он не раз замечал это на базарах, полных нищими и юродами.

Иуда замер.

– У меня дела! – отчётливо проговорил он, насторожённо косясь на Луку.

Тот стал укладывать его на тюфяк, приговаривая:

– Хорошо. Хорошо. Лежи пока. Рано. Дела потом. Утро ещё!

– Ты веришь мне? В меня? Я свят? – спрашивал Иуда, суетливо-просительно заглядывая в глаза.

– Да! Я верю тебе! – подтверждал Лука, удивляясь, как крепко вошла в старика эта крамольная мысль.

Вдруг Иуда поднял руку:

– Стой! Нарисуй меня! И вложи рисунок в книгу! Одних поучений мало! Пусть люди знают в лицо своего святого!

Лука удивился:

– Нарисовать? Но я не умею!

– Коли я говорю тебе: “Рисуй!” – то сумеешь! – уверенно обнадежил старик. – Начинай! Уже светло, всё хорошо видно! Ну же!

– Хорошо, – пробормотал Лука, удивляясь странной просьбе, но не в силах отказать полоумному старику.

Он приготовил пергамент, калам обмакнул в чернила.

Иуда приподнялся, присел на тюфяке.

– Так. Можешь начинать! Что видишь, то и рисуй! Лицо!

Лука провёл жирную полукруглую черту, пятью линиями обозначил морщины на лбу. Зачернил глазницы и, неожиданно схватив пузырь с алой краской, резкими мазками утвердил под левым глазом пятно.

Отставил рисунок, перевёл взгляд на Иуду, опять на лист. Набросал незаметными штрихами бороду, усы, морщины у висков. Он подправил линию носа. Как будто всё встало по местам…

Внезапно – то ли появился луч солнца, то ли старик повернул голову – лицо приняло иное выражение.

Лука сравнил его с тем, что на листе. Отложил пергамент.

Походил вокруг тюфяка, осматривая старика с разных сторон.

– Ну? – не поворачиваясь, спросил Иуда. – Покажи!

– Подожди, ещё не готово! – Лука стал заново набрасывать лицо.

Работа увлекала, не давала отложить калам. Он не встанет с места, не окончив рисунок, неизвестная сила тянет его.

Старик перестал спрашивать, старался не шевелиться, что удавалось ему с трудом – нога болела, он ощущал жар и головокружение. Бормотал что-то непрестанно, вскрикивал, обращаясь к невидимому духу. То просил Луку: “Найди червей и улиток – сделаем настойку!” – то вскрикивал раздражённо: “Нет! Ничего! Отец! Я иду! Ты знаешь, кто я! Ты! Только ты!..”

Второй рисунок понравился Луке самому.

Но не хватало красок, одной чёрной и красной мало, ими он не мог передать всей сущности Иуды, а хотелось запечатлеть старика таким, каков он есть.

“Пойти за красками? – подумал он вдруг. – И улиток принесу, возле болота наберу. Успокою старика”.

– Иуда, завтра я пойду за красками и за улитками. А потом нарисую ещё.

Но Иуда привстал на локте, отчеканил:

– Мне ничего не надо! – И величественно опустился на тюфяк.

Лука понял его: “Хорошо быть в уверенности, что ты – святой!”

Стал ещё раз набрасывать на пергаменте лицо старика, всё больше убеждаясь, что рисование доставляет ему такое же чувство полноты жизни, как и писание: те же внезапные взлёты мысли-руки, заминка, опять движение, штрих…

“Я должен изобразить в рисунках жизнь Иешуа! Ведь смогу?” – вдруг подумалось ему. Это было очень самонадеянно, но он всё-таки обратился к Иуде:

– Я нарисую жизнь Иешуа!

Старик не ответил. Когда же Лука затряс его за плечо и повторил сказанное, пробормотал:

– Да, да… Ты правильно решил! Но в начале всего – моё лицо! Ты же знаешь, кто я! – И подозрительно уставился на Луку: – Знаешь или нет?

– Да, знаю, – рассеянно согласился Лука, думая вслух о своём: – Нужны краски, нужны деньги, а их нет! (Он давно жил без денег – еду приносили лесники, а он учил старшего сына Косама греческому, грамматике, риторике, лесник хотел, чтобы сын стал учён и служил бы стряпчим при синагоге.)

Иуда довольно усмехнулся:

– Возьми в мешке, там пять динариев! Купишь что надо! – И подкинул ногой свой мешок, откуда Лука извлёк ветхую потёртую мошну, монеты перепрятал в свой мешок. Взяв с полки хлеб и сыр, предложил:

– Поешь! – Старик не ответил.

Лука откусил сам, но не выдержал и, продолжая жевать, опять взялся за калам. Лист притягивал его всё сильнее. Жуя и рисуя, не поднимая глаз от пергамента, вслух подумал:

– Завтра выйду пораньше. До ближайшего села – полдня пути. Если там нет красок, то в город пойду, до него – еще полдня. Как, продержишься один? – Но старик его не слышал: он ловил руками что-то невидимое, негромко ругался, сопел и стонал, выкрикивал какие-то имена, плевался.

Так проходил день. Лука утомился, ушёл на свой тюфяк, съёжился, против воли слушая всплески бессмысленно-сцепленных слов Иуды, обдумывал новую мысль – снабдить рисунками всё, что написано им о Иешуа. Не сразу, не сейчас, но потом, когда овладеет кистью. Конечно, он и раньше чертил всякие рожицы на листах, но это было неосознанно, а ныне он понимает, что рисунки могут обогатить написанное.

Ночью Лука проснулся от невидимых слов в темноте. Прислушался, присмотрелся – Иуда сидел на тюфяке и с кем-то связно беседовал:

– А вот я расскажу тебе, как до́лжно поступать. Придёт в полночь человек к другу и скажет: “Дай мне взаймы хлеба, голоден я!” А друг изнутри скажет в ответ: “Не беспокой меня, двери уже заперты, и дети мои со мною на постели, не могу встать и дать тебе!” И если он не встанет и не даст сразу, то по неотступности человека, встав, даст ему просимое. И я говорю тебе: просите, и дано будет вам! Ищите и найдёте! Стучите, и отворят! Всякий просящий получит, и ищущий найдёт, и стучащему отворят, и верущему открыты тропинки в рай!

Лука удивлённо слушал, как Иуда доверительно увещевает невидимого собеседника:

– Зачем пришёл ко мне? Я не твоего помёта! Не там ищешь. Иди и оставь меня в покое! Я тебе неподвластен! Моё слово крепче твоего! – И Лука убеждался, что Иуда не в себе и вряд ли вернётся к разуму.

Уход Луки

Рано утром, когда сизый дым от кизяка ещё склонялся над костром, крякала одинокая птица со сна и упруго скрипели деревья, Лука собрал мешок. Свинцовый штырь. Калам. Чёрная тушь. Остатки красок. Куски пергамента. Хлеб и вода.

Пришли братья-лесники, попрощаться. Принесли торбу с едой. Сели к столу под навесом. Лука стал перекладывать в свой мешок сыр, инжир, вяленое мясо. Кувшин с вином отставил, мотнув головой на хижину:

– Старику дайте выпить, когда в себя придёт. Присмотрите за ним – я скоро вернусь.

– Нет. Мы проследуем вдалеке от расхожих маршрутов. И космос такой… большой. Почти невозможно случайно повстречать здесь кого-то. Уж поверь мне, самое страшное, что может случиться на этом рейсе, – это скука. – Она ласково боднула Бет головой. – Я знаю, что ты переживаешь, но всё будет хорошо. А вот когда мы доберёмся, придётся потрудиться. Ради самих себя и нашего будущего.

Йорам посматривал по сторонам, вздыхал, щурился. Косам молчал, мигал, потом спросил без надежды:

Она улыбнулась, и Бет невольно улыбнулась в ответ, хотя ей всё равно было тревожно. Да. У неё всё получится. Всё будет прекрасно. Да.

– Не передумал идти? Зачем тебе туда?

А затем её вырвало.



– Людей забыл. Нельзя так. Красок и чернил купить.

2

Косам отодвинул от себя кувшин:

День номер один

– Опять ты за своё! Не делай этого! Внизу римляне! Всех хватают! Убивают!

Их каюта была маленькая и просто замечательная.

Лука поднял плечи:

– А меня за что убивать?

Бет примерно представляла, чего ожидать: ещё на Земле она видела план-схему и прошла виртуальную экскурсию. Здесь всё было устроено как в доме на колёсах или на корабельном камбузе, где во всевозможных отсеках и закутках предусмотрено скрытое место для хранения вещей или для каких-то удобств. На каждом квадратном метре стен располагалась масса дверец и лючков. Тут был диван с ящиками внизу и большущий экран, который складывался и убирался. На первый взгляд всё было сделано из дерева, что было очень мило, хотя и не соответствовало действительности, как знала Бет. Тёплый ковёр оказался мягким, когда она вошла и ступила на него ногами.

– Они не разбирают, всех казнят. Совсем озверели!

Вошла… Слава богу! Когда они наконец состыковались с «Орионом» после, казалось, бесконечных часов ожидания (пронизанного слабым запахом чистящей пены, который все старательно не замечали), Бет почувствовала, как мягкое давление гравитации вдавило её в сиденье, и издала стон облегчения.

– Нет, я пойду. – Лука не переменил решения. Не только краски и чернила нужны. Главное – увидеть людей, потолкаться среди них, вспомнить их лица, глаза, руки, запахи, голоса.

Папа обнял её.

– У тебя хоть деньги есть? – спросил Йорам. – Давай сандалию, я монеты в подошву спрячу, а то на первом же базаре тебя без ассария оставят… – Ножом ловко проделал щель в подошве и засунул туда три монеты.

– Вот и всё, моя хорошая, – сказал он. – Ты продержалась. Теперь гравитация уже нормальная, чувствуешь?

Помолчали.

Бет знала, что это не вполне так. «Гравитация» на борту «Ориона» – это сила, которая генерировалась в центре корабля, вроде как в сердцевине яблока. Уходя к краю, ты ощущал её слабее, а спускаясь вниз, сильнее… пока не достигал центра, где она просто исчезала.

– Всё-таки идёшь… – насупился Косам. – В селе говорили, что в ложбине видели римскую разведку… Ты хотя бы крест снял, а? – вдруг обеспокоенно вспомнил он. – Зачем на себя смерть зовёшь?

А ещё чуднее было то, что она всегда тянула к центру, так что люди на дальней стороне корабля оказывались «вверх тормашками» по отношению к тебе. Обычно ты не мог их видеть, но, двигаясь к носу, можно было встретиться с ними в сходившихся коридорах, где гравитация ослабевала. От одной мысли желудок Бет трепыхнулся.

– Да ты в своём ли уме? Крест не смерть, а жизнь! – покачал Лука головой и потрогал для верности крестик на верёвочке (когда в первый раз переписывал Евангелие, во сне кто-то невидимый, но упорный надел ему на шею крестик, сказав: “Этим спасёшься и других спасать будешь!” Проснувшись, Лука вырезал крестик из лучины и с тех пор не снимал).

Косам, мрачно поругивая римлян, начал собираться восвояси.

Но здесь всё казалось нормальным. Ноги были внизу и шагали вперёд, вещи оставались там, куда их поставили. Она вошла в их новый дом и огляделась.

– Подожди! – окликнул его Лука. – Работу я спрятал за досками, в сарае. Если со мной что случится, снеси её в Кумран, в общину. Отдай главному настоятелю. Скажешь, от брата Луки.

Потолок был низкий, но можно было выпрямиться в полный рост. У них была крохотная кухонька, вполне достаточная, чтобы сделать чай, сварить кофе или приготовить перекус; есть они в основном будут в корабельных столовых. У родителей была одна маленькая спаленка, у Бет другая, ещё меньше: просто узкая койка, напротив шкафчик и крохотное рабочее место под ним. До противоположной стены можно было дотянуться рукой, словно живёшь в яйце. Она влюбилась в свою комнатку, как только её увидела.

Косам кивнул:

Бет распаковала вещи в считаные десять минут. Забросить стопку одежды в шкаф, а драгоценные безделушки определить на узкую полку. Дневник – настоящую физическую книжицу, подлинную роскошь и её единственное настоящее сокровище – надёжно спрятать под подушку вместе с парой ручек. Налепить пару постеров на потолок – и готово! Она села на кровать и довольно огляделась по сторонам.

– Сделаю. А лучше не ходи никуда. Разве плохо здесь?.. Везде римляне, псы лютые, а сюда, в горы, не скоро доберутся!

Мама стукнула в стену рядом с дверью в её комнатку и заглянула внутрь.

– За что меня убивать? Я живу тихо, один, пишу что-то, читаю… – Лука отмахнулся. – Чему быть, того не миновать.

– Привет.

Нет, он пойдёт!.. Увидеть лица, проникнуть в глаза, услышать мысли… Каждая божья тварь – это молчаливое море мыслей, с рождения и до смерти. У каждого— своё море. А всё остальное – это море Бога, оно неделимо, для всех общее и родное. Можно черпать сколько надо. Ведь человеку нужно мало. Но думают, что нужно много, тут и корень зла.

– Привет, – ответила Бет с улыбкой.

И ещё – ему страстно захотелось увидеть женщин. Хотя бы одну, но обязательно красавицу, чтобы дух захватило, чтоб насмотреться вдоволь и унести с собой эту красоту. Жизнь – для живых. И он жив. Бог, мир и Лука.

– Всё распаковала? Всё аккуратно сложила и убрала на место?

Пришли на ум наставления Феофила: “Ты можешь понимать людей. Запиши рассказы Фомы, Симона, Никодима, всех других, кто знал Иешуа, некоторые ещё живы. Запиши всё, что узнаешь о его жизни. А того, что написано до тебя, даже не читай! Не трогай! Пиши только своё, как видит око твоей души!”

– Ну да, само собой.

И молодой Лука, начав работу, узнал, каково из мыслей вязать снопы слов и собирать их в скирды-фразы. Засыпать ночью в разбросанных словах, а утром просыпаться в убранной комнате. Корявое – корчевать и гнуть. Неподатливое – взбалтывать и ворошить. Крошить. Мешать, как кипящий виноградный сок, чтоб, застыв, оно стало крепким и твёрдым. “Пиши как можешь, а что выйдет, то уже не твоё, а Божье!” – учил его апостол Фома, прозванный Неверующим, коего Лука ещё застал в Кумране, где тот доживал свой земной век, – рыхлый, полный, даже тучный, пучеглазый, слезливый, беззубый, добрый, светлый, чистый.

– Хм. – Мама Бет поглядела на неё с сомнением. – Папа собрался на ферму, проверить, как дела у животных, – хочешь составить ему компанию?

По рассказам Фомы выходило, что маленький Иешуа был весьма боек на проказы, дни напролёт проводил на улице в играх, и некоторые дети боялись с ним играть, зная: если кто его толкнёт или ударит, даже нечаянно, тут же упадёт, ушибётся, или уколется, или станет болен животом, ушами или горлом.

Бет пожала плечами.

– Даже говорят, – понижал голос Фома, – что один сосед толкнул Иешуа, а тот крикнул ему: “Ты не пойдёшь дальше!” – и мальчик упал замертво… А другой мальчишка разлил воду из миски Иешуа, а он сказал ему: “Теперь ты высохнешь, и не будет у тебя ни листьев, ни корней!” – и тот тотчас высох. И его, как сухое дерево, с плачем и причитаниями понесли родители в дом Иешуа и положили перед отцом Йосефом с укорами и бранью, но прибежал Иешуа, коснулся – и мальчик ожил. Каков озорник?

– Может, попозже. Ничего, если я пойду осмотрюсь?

Мама кивнула: