– Русская тюрьма – это ад! – перевёл Кока его первую фразу, но Евсюк, щекастый, брылястый, задиристым воинственным тоном парировал:
I
– Не хуже ваших концлагерей, где вы людей жгли! Ладно. На что жалуется?
– На всё.
Пятница, 12 июня, 5 часов 58 минут. Капитан Адальберт Рихард фон Випрехт, 1950 года рождения, готовится к сдаче дежурства. Смене уже пора быть. Интересно, кого бог пошлет. Вероятно, сегодня явится этот забавный обер-лейтенант Веймарк или Вейтмарк, прилизанный, как манекен в парикмахерской, кумир всех окрестных продавщиц.
– Ясно. – Евсюк побарабанил по столу, пододвинул немчику печенье и бутерброды: – Угощайтесь!
Конечно, наверняка знать никогда нельзя. Дежурства на Секретной базе № 6 расписаны так, что сдающий дежурство офицер точно не знает, кто его сменит. Контрразведка — та хорошо знает, кто с кем из офицеров дружит, следит и за партиями в бильярд, и за дружескими попойками, и за каждой без исключения девушкой, которая появляется в поселке Эшерпфар, расположенном в шести километрах от базы. Именно там находятся казармы, если можно назвать казармами эти вполне комфортабельные виллы. Не очень-то узнаешь, какие выводы делаются из этих наблюдений. Во всяком случае, дежурный офицер контрразведки по каким-то причинам, только ему одному ведомым, то и дело меняет очередность дежурств и может иногда все так запутать, что и месяца не хватит на наведение порядка. Правду сказать, капитану фон Випрехту это очень не по душе. Выходит так, будто каждого в чем-то подозревают, в том числе и фон Випрехта.
Но немчик смотрел подозрительно, еды не брал и нудил про разбитые очки, про консула и правозащитников – сейчас перестройка, не тоталитаризм, почему его держат в скотских условиях? Где адвокат, переводчик? Как заказать новые очки? Никто не хочет разбираться, а он сидит ни за что! Его обокрали, избили – и он же ещё и виноват?
– Эк куда его занесло! Скажи ему – перестройка всё, капут, кончилась! Теперь обычная мозгостройка пошла! Спроси лучше, зачем наших пацанов отбуцкал? В деле всё чёрным по белому написано! – Евсюк отдулся после доброго глотка чая.
Из-за всех этих непонятных затей служба на базе утомляет и нервирует. Но все-таки здесь куда интересней, чем в дивизионных казармах. Во всяком случае, для молодого способного офицера, который собирается перейти на штабную работу и, следовательно, должен отличиться в строевой службе. Ничего себе строевой. Интересно, как бы отнеслись к такому определению старички, которые еще помнят вторую мировую войну.
Немчик пыхнул губами:
Но в службе на базе и правда что-то есть от фронтовой обстановки, хотя в Европе сейчас мир и нет оснований думать, что это изменится. Может, дело в том, что на базе работа гораздо серьезнее бессмысленных занятий в казарме. Дежурят здесь только шесть часов в сутки, потому что главный психолог бундесвера сказал, что более длительное пребывание в контрольном помещении может отрицательно сказаться на ясности ума. А от нее зависит слишком многое, чтобы командование НАТО могло хотя бы в самой минимальной степени рисковать.
– Пф-ф… Кого я бил? Меня избили!
– Суд разберётся.
Дежурному офицеру запрещается покидать контрольное помещение даже на секунду. Каждые четыре минуты он обязан «зрительно проверить» (как красиво сказано в уставе) все тридцать четыре лампы, сигнализирующие о работе Главной сети безопасности. Каждые полчаса он должен рапортовать командованию дивизии о том, что ничего не случилось. Донесений, разумеется, никто не читает. Но если хоть одно вовремя не поступит, причем с точностью до тридцати секунд, тогда на командном пункте дивизии вечно бодрствующий компьютер, подсоединенный к хронометру, немедленно поднимет тревогу и вдобавок внесет, так сказать, соответствующую запись в электронное досье офицера.
Наконец, ежечасно дежурный офицер должен принимать донесения начальников патрулей, ибо sicher ist sicher:
[1] внешние защитные устройства охраняют на базе также и люди, вооруженные неправдоподобным количеством стреляющего металла.
– Он просит перевести его в другую камеру. Думает, будет без тараканов.
А больше делать нечего. Дежурному нельзя читать, решать кроссворды, смотреть телевизор, звонить фрейлейн Викки, чтобы услышать ее милый голосок, нельзя даже рисовать зайчиков под елочкой. Фон Випрехт предполагает, хоть доказательств и нет, что за дежурными офицерами непрерывно наблюдают скрытые телевизионные камеры. Шести часов такой службы, особенно в самое трудное время суток, между полуночью и шестью утра, совершенно достаточно, чтобы после возвращения в Эшерпфар повалиться на кровать и намертво уснуть.
В сущности, единственное достоинство этой проклятой службы (потому что ни в какие взаправдашние тревоги никто давно уже не верит) сводится к тому, что, хоть она и размерена с точностью до минуты и даже до секунды, без сюрпризов все-таки не обходится. Например, за час до дежурства офицер должен пройти так называемое медицинское обследование, хотя правильнее было бы назвать его расследованием. Можно еще понять, когда даже минимальное содержание алкоголя в крови или, скажем, малейшая зубная боль влекут за собой отстранение от службы. Трудно, однако, уразуметь, почему военный врач-психиатр, ничего не объясняя, выносит заключение о «временной неспособности к несению службы» или почему дежурный психолог делает в офицерской санитарной книжке какие-то таинственные пометки, практический смысл которых сводится к тому, что офицера не допускают к очередному дежурству.
– Без тараканов не бывает! Зэки ж постоянно хавают, крошки в камерах, – вздохнул Евсюк (а Кока подумал: “Врёшь! Есть чистые камеры – одну такую недавно видел, где тепло, светло, зелёная лампа, телевизор и ореховое варенье!”). – К бабам на этаж его, что ли, перевести? Там коридоры почище, зэчки сами убирают, – вслух подумал он. – Переведи ему: я уже известил начальство о консуле. Адвокат ему тоже будет предоставлен. Когда? А я нешто знаю?.. Пока там канцелярские менты разберутся… Знаешь что – бери его к себе в камеру! У вас там потише и порядок есть, – вдруг предложил главнач. – И успокой его ради бога! Мне эти заморочки вовсе не нужны! Будь добр, помоги! И Замбахо от меня скажи, чтоб приголубил фрицёнка!
А может, и нечего удивляться. В подземных складах базы № 6 находятся кое-какие игрушки, которые пол-Европы способны разнести в пух и прах. Устав строго возбраняет вести какие бы то ни было разговоры насчет «предметов особого назначения», а потому офицеры зовут их между собой «нетопырями». Неизвестно, кто выдумал это идиотское название. Толстые серебристые сигары скорее уж напоминают гигантский огурец, нежели какое-нибудь животное. Разве что после того, как их вмонтируют в корпус ракеты-носителя. Но этого еще никто из персонала шестой базы собственными глазами не видел. На учениях используют наскоро изготовленную бутафорию, которая может только рассмешить.
– Обязательно. Давайте. У нас ещё пара мест свободна, – благосклонно согласился Кока, чем вызвал радость у Евсюка, приказавшего завернуть в салфетку бутерброды для пацанов в хате.
Капитан фон Випрехт окидывает взглядом контрольные лампы, а затем смотрит на укрытые за непробиваемым стеклом плоские электронные часы, которые регулируются с командного пункта дивизии.
Невероятно. Четыре минуты седьмого, а смены все нет! И что еще хуже, не поступило донесения от начальника последнего патруля, симпатичного и рассеянного унтер-офицера Паушке, сына известного Паушке… С того дня, когда капитан фон Випрехт был зачислен в личный состав базы № 6, такого еще не случалось. Не случалось этого, кажется, и за всю историю базы.
Так Кока вернулся в камеру не один, а с обалдевшим немчиком. Объяснил братве, в чём дело. Немчику дали место, полку в “телевизоре”, угостили чаем, объяснили, что матрас и прочее он получит завтра, сейчас склад закрыт. Своих вещей у него не было. Замбахо спросил, за что его взяли. Кока вкратце рассказал.
Теперь вступают в дело те полуавтоматические навыки, которые на протяжении нескольких недель прививались офицерам, прошедшим «курс интенсивной психологизации».
– Да, не повезло бундесу – в наше дерьмо попал! – сокрушался Тёща, предлагая немчику печенье с маслом, отчего у того затряслись руки от благодарности.
Фон Випрехт расстегивает кобуру пистолета и передвигает ее на живот. Снимает с предохранителя. Сопоставляет время на электронных часах со временем на служебном «Ролексе». Да, сомнений нет. Надо действовать.
Хаба спросил, где он сидел, почему так зашуган?
Он нажимает клавишу «желтой тревоги»: «ВКЛЮЧИТЬ В ЛЮБОЙ НЕОПРЕДЕЛЕННОЙ СИТУАЦИИ, СИГНАЛ ПОСЛАН НА КОМАНДНЫЙ ПУНКТ ДИВИЗИИ».
– Тамь, тамь сидьель! Ин камер! – пытался по-русски говорить немчик, тыча пальцем в пол и уплетая вместе с печеньем хлеб с колбасой. – Инферно! Сьюмащечи дом, грязни хат!
– А он думал – ему шницели подавать будут? – рассмеялся Трюфель, подкладывая оголодавшему немчику сыр и галеты.
Фон Випрехт подходит к радиотелетайпу и двумя пальцами левой руки (правая на поясе около кобуры) набирает на клавиатуре:
– Я, я! Шницель! Наш турма давайт! – ответил Ингольф (его сразу прозвали коротко – Гольф).
«дежурный офицер сб-6 командованию дивизии
12 06 время 06 07
докладываю о неявке офицера принимающего дежурство тчк отсутствии донесения начальника патруля номер шесть тчк через 4 минуты включаю сигнал зеленой тревоги тчк фон випрехт капитан
конец»
– А он откуда знает? Сидел?
Оказалось, что Гольф видел по телевизору, как арестанты в немецкой тюрьме на обед могут выбирать между шницелем, фрикадельками и гуляшом, а гарнира – пюре, тушёных овощей, риса или жареной картошки – бери сколько влезет.
Перфорированная лента исчезает в барабане шифровальной машины. Через одиннадцать секунд, когда дешифратор на другом конце линии выплюнет телекс с Секретной базы, зашевелятся в штабе дивизии. Разумеется, никакой паники: «желтую тревогу» объявляют несколько раз в году. Дежурный офицер штаба направит специально назначенным подразделениям приказ stand-by, то есть «готовность к боевой тревоге». Разбудят офицеров технических служб. Дежурный пилот вертолета займет место в кабине. На пункте командования противовоздушной обороной загорятся предостерегающие сигналы. Компьютер Генерального инспектората бундесвера сам себя запрограммирует на состояние готовности.
– Как ему наш борщ? – шутил Тёща.
– Боршт? У! Хорор-фильм! Шреклих! Унд дас… Кашья кушаль!.. О готт, – перешёл на родной язык немчик, – что едят эти русские!.. Кому мы проиграли войну!..
Кока этого не перевёл – Лом и Рудь и так смотрели на Гольфа злобно и нарывисто, зачем обострять? – но немчика тихо предупредил:
Фон Випрехт много раз видел, как это происходит. И сейчас он абсолютно уверен, что, как это всегда бывало, таинственные факты скоро найдут объяснение.
– Ты потише с такими речами, за них и отхватить можно… Вы, кстати, потому и проиграли войну, что мало “кашья кушли”…
Капитан, в сущности, даже доволен, что с ним произошел столь необычный случай. Будет что вспомнить, когда он перейдет на службу в штаб округа, а потом в генеральный штаб.
Когда Гольф узнал, что Кока и Замбахо – земляки великого Сталина, то стал жать им руки и хвалить вождя: Сталин нам помогал, посылал металл, танки, самолёты, а глупый фюрер напал на него.
Повинуясь выработанному за годы рефлексу, фон Випрехт бросает взгляд на контрольные лампы Главной сети. Увиденное приводит его в остолбенение. Такая ситуация не предусмотрена никаким уставом и не проигрывалась ни на каком моделирующем устройстве.
– Сталин от фашизма мир избавил! И всех советских держал за железным занавесом, дал нам отстроить Европу, на ноги её поставить!
Потом Гольф доверительно сообщил Коке, что он из солидной бременской семьи, отец и дед – зубные врачи, деньги есть, только как их сюда, в Россию, переправить? И кому дать, чтобы покинуть это инферно? В прежней камере говорили, что можно дать деньги и выйти – так ли это?..
Только две из тридцати четырех контрольных ламп горят ровным зеленым светом. Остальные погасли. Просто погасли. А офицеров учили, что это технически невозможно. Разрыв в любом месте Главной сети приводит к тому, что вместо погасшей зеленой лампы загорается ярко-красная, с собственным источником питания, не гаснущая и независимая от сети. Такую штучку когда-то хотели купить американцы и японцы (это только с виду примитивное устройство), но командование бундесвера воспротивилось продаже лицензии. Sicher ist sicher, и очень хорошо, что это немецкое изобретение.
Надо подумать. Посоветоваться. Сам Кока малосведущ в таких вопросах. Замбахо тоже не умел с финансами обращаться. Зато Гагик был тут как тут.
Он протирает глаза. Бесполезно. На контрольном табло ничего не изменилось.
– Очень пр-ростой, бана! – начал каркать он. – Здеся откр-рывай счёту и пер-реводи, эли, откуда хочесь, хоть с Север-рной полюсы!
Фон Випрехт действует теперь чисто механически. Прежде всего вынимает из находящегося под рукой набора психотропных средств таблетку «Б». Да, вот она: красно-зеленая, четвертая слева в первом ряду. В течение тридцати секунд таблетка проясняет голову и прогоняет страх. Затем, минуя клавишу «зеленой тревоги» и мгновение помедлив, капитан энергичным движением вытянутого пальца включает сигнал «красной тревоги»: «ВКЛЮЧАЕТСЯ ТОЛЬКО В СЛУЧАЕ ОПАСНОСТИ ИЛИ СЕРЬЕЗНОЙ АВАРИИ, ПО ТРЕВОГЕ БУДЕТ РАЗБУЖЕН КОМАНДИР ДИВИЗИИ. БЕСПРИЧИННАЯ ПОДАЧА СИГНАЛА ДИСЦИПЛИНАРНО НАКАЗУЕМА».
– Как из тюрьмы счёт открыть? И кому переводить? Кто-то же должен их получить?.. – вздыхал немчик.
Да, это как раз случай, какого еще не было на базе № 6. Надо разбудить командира дивизии, которому подчинена база.
Гагик сделал умное лицо.
Фон Випрехт стоит у радиотелетайпа. Левой рукой он выстукивает рапорт.
– Да, пр-р-роблем, бр-рат… Но ничего, эли! У меня есть в банке знакомый! Он сам счёту откр-роет, сам получит, сам закр-роет…
Немчик обрадовался, но Кока, заметив нехорошие отблески в чёрных глазах Гагика, по-немецки отсоветовал Гольфу поручать такое дело неизвестно кому. А Гагику сообщил, что немчик не рискует отдавать деньги в незнакомые руки.
«дежурный офицер сб-6 командиру дивизии
12 06 время 06 час 10 мин
срочно
объявлена красная тревога
авария главной сети безопасности тчк действуют только два номера 17 и 19 остальные погасли тчк инструкция о дальнейших действиях отсутствует тчк до сих пор не явился офицер принимающий дежурство тчк по-прежнему не поступило донесения от начальника патруля № 6 тчк жду приказа тчк ничего подозрительного не замечено тчк фон випрехт капитан
конец»
– Эли, как незнакомые? Это Напик, Наполеон, тёти Сир-р-рануш племянник, ар-ра! В банку пашет как звер-рски! – начал было Гагик, но Кока махнул рукой, и Гагик замолк.
Фон Випрехт действует быстро, но спокойно и в точном соответствии с инструкцией. Привести в готовность запасное противопожарное устройство. Разблокировать заграждение у главного въезда на базу. Переключить радиосвязь на секретные частоты, которые используются только в «ситуации W», то есть в случае войны. Поднять свинцовую защиту в помещении контроля радиоактивности. Включить прямую радиосвязь с главным командованием бундесвера. Привести в действие аварийную систему искусственного климата.
Что еще? До сих пор на Секретной базе «красная тревога» не объявлялась, и фон Випрехту пришлось на минуту задуматься: все ли действия, предусмотренные инструкцией, им выполнены? Ага, надо еще включить все автоматические счетчики радиации на территории базы. Первая… вторая… третья линия…
Гольф прижился в кавказском углу. Со всеми вместе клеил коробочки и кораблики к Новому году, поднося рукоделие близко к лицу. Или писал что-то в тощей тетрадке, низко склоняя голову к странице. Или шатался, как сомнамбула, по камере, натыкаясь на стол и нары, хоть Тёща от души предлагал ему свои очки, не желая понимать, что у него очки для чтения, а Гольфу нужны для дали. Немец даже выучил несколько главных русских слов и часто повторял их (будучи уверенным, что язык надо учить в диалогах и вслух):
Капитану вдруг подумалось: а что, если это глупая затея дивизионного штаба — пробная «красная тревога», объявленная, чтобы проверить действие всех установок, а заодно и посмотреть, как поведут себя офицеры в непредвиденной ситуации. Да нет, это вряд ли возможно. Выключить Главную сеть — это слишком рискованно.
– Началнык! Турма! Борщт! Кашья! Лошка! Тариелка! Сол! Объед! Ужынь! Водька! Миасо! Хлиеб! – И совсем неизвестно откуда: – Микоян-котльет-великан!
В шесть семнадцать ворчит дешифровальное устройство, и через минуту из радиотелетайпа бесшумно высовывается длинная желтоватая лента.
Особое оживление начало царить в тюрьме перед Новым годом. Этого праздника ждут все – и зэки, и вертухаи, и начальство. По камерам, как обычно, пошли разговоры об амнистии.
«дежурный офицер штаба дивизии дежурному офицеру сб-6
двенадцать ноль шесть шесть час семнадцать мин
высшей срочности
рапорт получен тчк сохранять спокойствие тчк инженерная группа вылетела тчк вызвать начальников патрулей с 1 по 5 тчк выяснить причину опоздания тчк доложить о прибытии группы тчк краснер майор
конец»
– Сталин всегда к Новому году выпускал. И Берия большую амнистию делал. А от этих сук разве дождёшься? – ворчал Лом, налаживая гирлянду из конфетных фантиков (нанизывал иглой на нитку, закреплял узелками).
– Умный очень ты! Сталин, значит, сперва сажал всех, а потом кого-то выпускал? Что с чеченцами сделал этот усатый сволочь? – грозно спрашивал Хаба, и все качали головами: “Знаем, выселил!” – Он шайтан был! Эти, которые сейчас, – шайтанята, а он был настоящий сатана!
Фон Випрехт сконфужен. Он же сам обязан был вызвать начальников других патрулей, раз Паушке не отрапортовал вовремя. Но это в конце концов мелочь. Слишком много происшествий сразу. А в остальном все пока идет по инструкции. И неплохо, кажется, идет. Начальство должно это оценить. Быть может, сам командир дивизии генерал-лейтенант Зеверинг отметит распорядительность дежурного офицера. Дело, впрочем, не только в этом. В свое время фон Випрехт подумывал о политехническом институте (в сущности, только по настоянию отца он выбрал военную карьеру), и четкое действие любого механизма до сих пор доставляет ему удовольствие. А обслуживание технических устройств на базе напоминает исправно действующий механизм.
– А за что он вас выселил? За то, что чёрного скакуна и золотую шашку подарили гауляйтеру! Хлебом-солью фашистов приняли! Вот за это! – зло ввёртывал Лом.
– Ты чурбаноид! Немцы до Северного Кавказа вообще не дошли! Какие шашки? Какие кони? – кричал Хаба.
Внезапно за стальной дверью, которая отделяет контрольное помещение от передней, раздается какой-то шум. Верно, это Паушке явился наконец с рапортом. Фон Випрехт чувствует облегчение, даже радость. Присутствие другого человека в этой дурацкой ситуации все-таки предпочтительнее, чем таблетка «Б». В контрольном помещении нет окон, оно полностью отрезано от мира, обитое листовой сталью и укрытое тяжелым свинцовым экраном. Даже система искусственного климата не связана с основной системой. Правда, унтер-офицер Паушке должен нажать семь из двенадцати кнопок, имеющихся в приемной. И нажать в определенной последовательности, которая меняется каждые шесть часов, ибо, если не знать кода, ток не поступит в сеть. А он этого пока не сделал. Лампы в контрольном помещении позволяют находящемуся внутри дежурному офицеру выяснить, известен ли тому, кто хочет войти, код, установленный на эту смену. Неплохо придумано. Раньше выкрикивали пароль, а теперь достаточно взглянуть, загорелись ли лампы.
– Ну, не подарили, не дождались, но хотели же подарить! – не сдавался Лом, расправляя и растягивая гирлянду.
Но, как видно, авария вывела из строя и эту сигнализацию. Фон Випрехт, не отрываясь от контрольного пульта, нажимает клавишу, отпирающую входную дверь.
Гагику поручено было составить список продуктов к празднику, подкупить вкуснятинки. Он рьяно принялся за дело, пообещав самолично приготовить настоящий зэковский торт. Выпивкой заведовал Али-Наждак: сам не пил и прятал бутылки к празднику, а на просьбы дать растопыривал ладонь:
И это последнее, что довелось сделать капитану фон Випрехту на Секретной базе № 6. Он резко оборачивается, успевает увидеть просунутое сквозь приоткрытую дверь дуло автомата и белый сноп огня. Потом — только тьма.
– Не сейчас, брат. Яхши? Аллахом заклинаю, не проси! На праздник дам!
Пронизанное пулями тело падает на пульт с такой силой, что голова разбивает хрустальный колпачок главного выключателя и сдвигает блокирующий рычаг в нулевое положение.
Секретная база № 6 открыта теперь для каждого, кто пожелает войти.
Вертухаи были оживлены не меньше зэков. Для них наступали сытные времена: у сидельцев появляются к празднику деньги на покупки. Многим к Новому году шли посылки и передачи, скапливались в почтовом закуте, их надо открывать, шмонать, брать из каждой самое вкусненькое. А что скажешь? Кому жаловаться? Начальнику Евсюку, что лососину икрой заедает?..
Дальний предок капитана Иоганн-Адальберт, 1780 года рождения, воевал с Наполеоном. Его внук, Вернер-Зигфрид, дослужился до полковника под началом Мольтке, брал Мец, побеждал под Седаном. Дед капитана дважды получил Железный крест за мужество, проявленное под Дуомоном. Дядя капитана, командир сторожевого корабля Густав-Иоахим, пошел ко дну недалеко от Либавы. Второй дядя, подполковник Адальберт-Рихард, вместе с фон Паулюсом сдался в плен под Сталинградом и домой не вернулся. Отец капитана Иоганн-Юрген потерял в Польше палец, под Курском — глаз и под Берлином — полчелюсти. Род фон Випрехтов долго и верно служил германскому отечеству даже тогда, когда казалось, что немецкие солдаты уже не понадобятся. Девиз на гербе фон Випрехтов звучал как боевой клич: «Vivere militare est», то есть «Жизнь — это битва».
К Новому году зэки учили стихи и тосты, украшали камеру, радуясь по-детски удачно повешенной гирлянде из конфетных фантиков или иконе – её прислала Тёще простившая его терпила-тёща. Икону водрузили на видное место и часто крестились на неё.
Но у капитана Адальберта-Рихарда фон Випрехта, 1950 года рождения, нет ни братьев, ни потомства. Он не успел жениться и подумать о продолжении рода. С его смертью прекратилась почти семисотлетняя история рыцарского рода фон Випрехтов.
31 декабря Гагик с утра принялся готовить зэковский торт, утверждая, что сейчас по всем зонам готовят это лакомство. Первым делом соорудил из фольги противень. Поручил Трюфелю наломать на мелкие кусманчики три плитки шоколада, а Тёще – высыпать в миску два кулька песочного печенья и перетереть в порошок. Смешал эту сладкую муку с двумя пачками сливочного масла. Выложил слой массы на противень, залил сгущёнкой. И так ещё два слоя, прокладывая их кусочками шоколада. Готово! Торт отнесён на подоконник – самое прохладное место в хате, а Трюфелю и Тёще дозволено “уважать свой труд” и долизать из миски восхитительно-сладкую смесь.
II
Этим же утром немчику пришла благая весть. Сало вкинул письмо на немецком языке – это родители давали о себе знать через следака: обещали прислать племянника Фридриха с деньгами, он уже оформляет экспресс-визу, пусть Ингольф держится и не забывает, что его дед и дядя тоже прошли русский плен: “Это испытание, которые нам даёт Бог за наши грехи, его надо перебороть!” Гольф обрадованно потрясал письмом:
Пятница, 12 июня, 6 часов 38 минут. Из района Секретной базы № 6 движется неприметный серо-голубой фургон с французским номерным знаком. Он только что проехал Эшерпфар и направляется к французской границе. В фургоне едут члены «Группы М», кошмара полиций всей Европы. За пять лет около двухсот взрывов, сорок два похищения, дерзкое нападение на здание ландтага в Гессене и на полицейское управление в Мюнхене, пущенный под откос экспресс «Базель — Париж»… В общем, порядочно. На каждого из членов группы приходится с пятнадцать смертных приговоров, а счет годам тюрьмы идет на тысячи. Они не случайно назвали себя «Группой М». Это (чего не знает пока ни одна полицейская ищейка в Европе) первая буква испанского слова la muerte, смерть. А почему испанского? В сущности, неизвестно. Как-то так вышло.
– Herr Gott sieht alles! Hört alles! Versteht alles!
[195]
А вот те, кто едет в фургоне.
Целый день 31 декабря тюрьма радостно гудела, перестукивалась, обменивалась “конями” и малявами с поздравлениями всем достойным пацанам. Во всех камерах начали пить, не дожидаясь вечера. Главнач издал приказ – прогулки в этот день отменяются, пусть все сидят по камерам. На всякий случай вызвали омоновцев – они в дежурке украдкой прикладывались по очереди к плоским фляжкам.
За рулем — Челли, которого подчиненные называют el commandante, глава группы. Человек без имени, фамилии, адреса, даты рождения и вообще без каких-либо достоверных данных. Рост более 180 см, лет 30, кто по национальности — неизвестно: скорее всего австриец, швейцарец или баварец. Не исключено также, что он говорил правду, мимоходом помянув о своем происхождении из семьи немецко-бурских колонистов в Юго-Западной Африке. Точно никто не знает, и допытываться не положено.
Вертухаи тоже на взводе – на стуки и зовы из камер не шли, собираясь по этажам, где опорожняли и поедали всё, что выудили из зэковских передач.
Стол в хате накрыт. Гагик, оглядывая его, строго выговаривал Тёще:
Первый пассажир — Карл-Христиан Штеппе, если держаться нынешней его фамилии, как он сам говорит, восьмой в его жизни. Мать — итальянка, отец — онемечившийся голландец. Детство Карл-Христиан провел в Бразилии, кончил среднюю школу в Пакистане, был студентом в Нантере и Западном Берлине. Около 30 лет, рост 178 см. В «Группе М» Карл-Христиан выполняет, по его же словам, обязанности мясника: без промаха, всегда с одинаковой меткостью, стреляет в охранников, полицейских и тайных агентов. Совершает казни заложников. В группе он занимается оружием и взрывчаткой. Поскольку мокрая работа не вызывает у него никаких эмоций, получил когда-то прозвище Рыба — так и пошло.
– Колбас ещё нар-режь… Сыр-р-р пока хватит, балик-джан… Что только нет!.. Вот ещё икр-ра с моя сторон!..
Второй пассажир — Андре Пишон-Лало, очередной гений «Группы М». Доктор по электронике, окончил химический факультет в Цюрихе, стипендиат Форда. 36 лет, рост 155 см. Пять лет назад одна стройная и смазливая барышня неосмотрительно сказала что-то обидное насчет роста доктора Пишона и изъянов его внешности. А еще — что в компании он неинтересен. Доктор Пишон поклялся, что мадемуазель Марго о нем еще услышит, после чего исчез с горизонта, да так, что офицеры контрразведки в шести странах пакта не на шутку занервничали, а изображение мосье Пишона попало на видное место в розыскных объявлениях «Интерпола». Этот человек имел когда-то доступ к строго секретным исследованиям на стыке физики и военной электроники. Хуже того — какое-то время он был даже консультантом фирмы «Даугрин индустри», о которой нельзя, пожалуй, сказать, что она занимается усовершенствованием пылесосов.
На что Тёща отвечал, украдкой подъедая хвостики от колбасы:
– Сделаем, Робинзонович, в лучшем виде, не боись!
Челли Пишона терпеть не может. Но хорошо знает, что без этого проклятого докторишки группе не удалось бы добиться таких потрясающих успехов. Этот человек временами и впрямь гениален. Он всегда находит выход из безвыходного, по общему мнению, положения. От некоторых его идей прямо дух захватывает. Это он подсказал шефу мысль о нападении на Секретную базу № 6. И провел всю предварительную подготовку.
И он вытащил из-под подушки две банки красной икры и любовно разглядывал их, пока Тёща искал в “телевизоре” открывалку. Трюфель раскладывал разные сорта колбасы, которые Гольф украшал на ощупь веточками петрушки. Для мусульман припасена холодная говядина с чесноком. И в довершение – разные сладости и конфеты, коих, как известно, должно быть на Новый год в изобилии – тогда и весь год будет сладким. Лом подсовывал их Трюфелю:
Третий пассажир — Лючия-Моника Верамонте, 23 лет, итальянка. Воспитанница монастырской школы в Милане. В «Группе М» исполняет самые разнообразные поручения: пишет письма, перевозит опасные грузы, собирает газетные вырезки, делает покупки, если надо — готовит. Ее белокурые волосы и невинный, почти детский взгляд не раз помогали избежать неприятностей, когда полиция брала группу в кольцо. Эту девушку и правда трудно заподозрить в склонности к террористической деятельности.
– Поешь сладенького, ты же любишь конфетки! – На что Трюфель разражался серией мата по адресу и конфет, и конфетной фабрики, и того фасовщика-подлеца, что сдал его… Хотел сделать приятное жене на день рождения – вот и сделал!..
Четвертый пассажир — Руди Штаар, 27 лет, подмастерье-маляр из Гамбурга, в прошлом — вице-чемпион земли Северный Рейн-Вестфалия по боксу. Руди — веселый и симпатичный парень, хорошо поет, руки у него золотые, справляется с любой работой. Лишь иногда лицо его темнеет, и тогда лучше к нему не обращаться. В таком вот приступе бешенства он пырнул ножом своего мастера, ну, а потом предпочел не иметь дела с прокурором.
Кока с Замбахо, сидя отдельно, вспоминали, как раньше в Тбилиси первого января, отоспавшись, все вылезали из домов с карманами, набитыми шоколадом, конфетами, мандаринами, раздавали их знакомым, те тоже дарили конфеты, мастырки или что посильнее – кто чем запасся. Все были добры и благостны. И все куда-то бодро шли – к родным, друзьям, любимым… Счастье!.. Не ценили!.. Думали, так будет всегда: в тёплой и светлой квартире запах хвои, ёлка, блеск игрушек, спокойные родные лица, по телевизору новогодний “Голубой огонёк”, а на столе сациви, оливье, холодец, жареный поросёнок, балык, холодная осетрина, соленья, сыры, хачапури, домашнее вино и деревенская чача, а в духовке скворчит индейка с яблоками и черносливом по рецепту прабабушки…
В фургоне есть и пятый пассажир, к группе отношения не имеющий. Это потерявший сознание, истекающий кровью унтер-офицер Паушке. В последний момент Рыба заметил, что начальник патруля не был убит в перестрелке. Рыба хотел его добить, чтобы в живых не осталось ни одного свидетеля, но Челли велел бросить раненого в фургон. Зачем — в сущности, непонятно. Возни с ним будет до дьявола и еще сверх того.
– А если иногда ещё снег был – тогда вообще сказка! У нас в Сололаки все на санках катались! В снежки играли! – вспоминал Кока свой город, о котором бабушка как-то сказала, что Тбилиси зимой похож на белые полотна Модильяни…
Никто в группе не знает, что этот молоденький блондинчик, который хрипит каждый раз, когда встряхивает фургон, — сын известного Арнима Паушке, писателя и драматурга, чья непримиримая позиция в вопросе о нейтронном оружии вызвала недавно беспримерный раскол среди граждан Федеративной Республики. В конце концов Паушке под каким-то предлогом привлекли к суду, а его девятнадцатилетний сын, не вынеся бойкота со стороны приятелей и газетной травли, бросил университет и поступил добровольцем в бундесвер. Год назад это было довольно громкое дело. Газеты с восторгом писали, что сын столь недостойного отца проявил характер и патриотизм. Если бы Челли знал, кого везет, многое могло бы повернуться иначе. Вместе с Пишоном они придумали бы какую-нибудь славную штуку назло всем буржуа и правительству.
Но никто, кроме Лючии, не обращает особого внимания на этого подыхающего блондинчика. Так ему и надо, дураку. Зачем стрелял из укрытия? Чуть-чуть — и продырявил бы Карла-Христиана. К счастью, Рыба был, как всегда, проворнее. Всякому, кто служит в армии и полиции, нечего рассчитывать на снисхождение у «Группы М». Таких надо ликвидировать решительно и не задумываясь.
Со стуком открылась кормушка, оттуда глядели бессмысленно-оловянные глаза Хари.
– Гамрикелка, сюда ходь! Собирайсь! С сиськами и сосисками!
Все члены группы то и дело поглядывают на трофей сегодняшней акции. Это стальная ферма длиной 140 сантиметров с приспособлениями для переноски с помощью крана, хотя весит эта штука всего-навсего шестьдесят кило. Карл-Христиан и Руди без труда вынесли ее со склада и погрузили в фургон. Внутри лежит на резиновых подушках тонкая, закругленная на конце и блестящая, как ртуть, сигара. Кажется, что она выкована из одной металлической заготовки, но сзади, на вертикальном срезе, виднеются пять винтов, подогнанных тщательно, как в часах. Достаточно снять корпус, чтобы увидеть, что там внутри. Почти всякий, кто это впервые видит, испытывает такое желание.
“Опять? Куда ещё? Какие сиськи? Опять перегоняют куда-то?”
На правом боку сигары — ярко-красная надпись:
Оказалось, пьяный пупкарь так шутит – в коридоре его ждал Нукри. Как всегда, хорошо одет, гладко выбрит и надушен. Они обнялись.
Keep off — do not touch! Not to be removed except by authorized personnel. Neutron warhead. Yield: 0,5 kt. Serial number: 02233-Y5-0063721. Property of U.S. Army.[2]
– Как сидишь?
Красивая игрушка. Стоило потрудиться, чтобы ее заполучить.
– Нормально. А ты?
– Тоже. Был у Тархана? – спросил Кока.
– Был. Старый и насквозь больной… А мы, дураки, даже легенду с тобой не разработали! – покачал Нукри головой. – Так бы ты на свободе остался.
Кока возразил:
Руди знает один бункер, заросший лесом, на старой линии Мажино, сразу как переехать французскую границу. Там они и спрячут на время боеголовку. Группа рассеется, чтобы скрыться от полицейского глаза. Ну, а потом можно будет побеседовать с правительством господина канцлера Лютнера. И, само собой, с итальянским правительством, которое на тринадцать лет засадило за решетку двух отличных парней из «Группы М». Уж Пишон-то сумеет взорвать эту штучку. И в том месте, которое выберет группа. Скажем, на железнодорожном вокзале во Франкфурте-на-Майне. Или в аэропорту Орли. Или посреди Мариенплатц в Мюнхене.
– Почему я? Если б этот опер не сказал, что камера открыта, то я бы взял сумку… Да и не мог я сказать, что тебя не знаю… Язык не повернулся. Эх, ладно! Было свидание с отцом?
Первая часть плана — налет на Секретную базу — удалась превосходно, без сучка и задоринки, если не считать блондинчика, который, как идиот, начал палить. План Пишона был, как выяснилось, идеальным. Не зря он просидел над ним три месяца и потратил тысячу марок из революционного фонда группы.
– Да. Денег дал. Тебе надо? – полез Нукри в карман.
– Нет, мама дала на свидании. Она говорила, что у тёти Софико из соседнего двора брат работает в Пятигорске в коллегии адвокатов, ищут пути к нему.
Теперь надо осуществить вторую часть плана — перевезти эту штучку за границу. Но и здесь все продумано до мелочей. В сумочке у Лючии сто граммов героина, чтобы подбросить его в какую-нибудь машину, которая станет впереди фургончика в очереди на таможенный досмотр. Таможенники накинутся на перепуганного водителя (ах, как он будет клясться, что героин ему подкинули!) и вряд ли обратят внимание на обшарпанный фургон, в котором везут старый токарный станок: он спрятан в сарае недалеко от границы. Его погрузят в фургон таким образом, чтобы в станине уместилась боеголовка. За руль сядет Руди, единственный, чьи приметы полиции пока неизвестны. Остальные перейдут границу пешком по проверенной и совершенно безопасной дороге.
– Да, знаю. Ничего, прорвёмся, – твёрдо сказал Нукри. – Мой отец подключился. Может, что и выйдет.
— Надо стереть эту надпись, — говорит Рыба. — А вдруг они начнут осматривать станину? Можно будет сказать, что везем канистру с маслом. Только как стереть?
– Тебе, случайно, статью не поменяли? – вспомнил Кока. – А то мой следак узнал, что я пятнадцать суток за анашу сидел, грозил статью на до пятнадцати лет перекинуть, как рецидивисту.
Нукри поджал губы, вздохнул:
— Есть три варианта, — отвечает Пишон и перечисляет, как на экзамене: — Ацетон, если это обычная нитрокраска. Бензин, если надпись сделана краской, быстро окисляющейся при полете. Понимаете, из-за повышения температуры. Наконец, это может быть краска на синтетических смолах. Тогда придется повозиться. Понадобится специальный растворитель. Довольно дорогой. Его трудно достать.
– У тебя следаком этот мудак с верёвочками?
Лючия вынимает из сумочки флакончик с жидкостью, смывающей маникюр, смачивает ею платок и красивыми длинными пальцами пробует стирать надпись на боеголовке. Цифры номера одна за другой пропадают, словно их и не было.
– Да, коняга в очках.
Челли явно доволен, хотя он не из тех, кто легко выдает свои чувства.
– У меня тоже он. А я на допросах вообще молчал, ни слова не говорил, как немой. И ничего не подписывал! А ты?
– Я один раз, в начале, что-то подписал… Но я готов идти на зону! – сказал Кока правду.
— Ну, сегодня нам везет, — произносит он, не отрываясь от руля. — Кто бы подумал, что эта чепуховина так хорошо смывает! Ты говоришь, Пишон, что эта штука не дает сейчас никакого излучения, или как это там еще называется?
– Я тоже. Если такая судьба – что поделать? – Нукри развёл руками.
— Ничего такого я не говорил, — заявляет Пишон. — И с конструкцией снаряда детально не знаком. Можно было бы все выяснить при помощи счетчика радиоактивности, которого у нас нет, потому что ты, Челли, счел его покупку напрасной тратой денег. Не первый раз у меня такие затруднения. А потом еще предъявляешь претензии.
– Я Господа прошу каждый день помочь, – признался Кока. – Библию читаю.
Лючия резко отдергивает руку, в ужасе бросает платок и неподвижно застывает. В фургоне воцаряется мертвая тишина, которую нарушают только стоны Паушке.
– Дай Бог. Аминь! С праздником тебя! Братве привет! – кинул напоследок Нукри, когда Харя подогнал его:
Этот Пишон — настоящее чудовище. Придумал и смастерил приспособление, которое вывело из строя Главную сеть безопасности на Секретной базе, установил при помощи подслушивания, каков на базе порядок караульной службы. Определил дислокацию помещений и складов, раскрыл код главного въезда, одурачил дежурного офицера, а сейчас спокойненько говорит, что не разбирается в нейтронных боеголовках.
– Двигай поршнями! Новый год на носу, а они сопли разводят!
— Я читала, — прерывающимся голосом говорит Лючия, — что после этого облучения очень медленно умирают. И что это очень мучительно, потому что обезболивающие средства не действуют.
И Кока пошёл в камеру, думая о том, что часть его души уже смирилась с предстоящим – а что остаётся делать? – но теперь ожила другая часть души: в ней зрела пусть слабая, но надежда. И он начал мелко креститься, со страхом думая: неужели в самом деле кому-то ведомы эти его кресты? – и одновременно не веря, что есть некто или нечто сущее, сущий Сущ, что может уследить за всем живым на земле…
— Заткнись! — кричит Челли. — Начиталась всякой ерунды. Надо тебе опять всыпать. Уж я об этом позабочусь. Ну, а господин доктор снова оказался гением-кретином. Послушай, Андре, сколько, по-твоему, процентов за то, что это чертово свинство дает излучение?
Пишон на миг задумывается и заявляет в свойственной ему флегматичной и бесстрастной манере:
Дело шло к вечеру. В камере – оживлённый разговор. Две пустые бутылки стоят под раковиной.
Но Замбахо вдруг сказал, что такой хаотный блудняк не пойдёт: вот Кока будет тамадой, его слушайтесь!
— Пятьдесят на пятьдесят. В принципе физических процессов в головке не происходит. Излучение возникает лишь в момент реакции плутония. Но у известного процента головок всегда есть какой-нибудь дефект в конструкции. Именно поэтому при их складировании соблюдаются самые строгие правила. Во-вторых, нельзя исключить, что при складировании головку предохраняют на случай… ну, скажем, ее вывоза не назначенными для этого лицами. На месте складирования было чересчур много кабелей, счетчиков и сигнализаторов, чтобы сразу в этом разобраться. Мне кажется, они должны были что-то придумать, чтобы обезопасить себя, допустим, от захвата склада десантом противника. Проще всего было бы сделать так, чтобы головки, без разрешения снятые с мест постоянного размещения, начали испускать излучение, причем достаточно большой силы. Но это лишь мое предположение. В точности я ничего не знаю.
Неожиданно. Но что делать?
— И ты только сейчас об этом говоришь? — тихо спрашивает Руди, и в его потемневших от гнева глазах появляется тот страшный блеск, который наводит трепет на самого Рыбу. — На черта твои дипломы, если ты таких важных вещей не знаешь? Кто поручится, что через час мы не начнем кровью блевать?
Кока перебрался на главное место. По левую сторону сидят Замбахо, Хаба, Али-Наждак, Гагик, Гольф, по правую – Трюфель, Тёща, Лом и Рудь. Лебский остался на нарах. Придурок молчал возле параши, для него праздников нет, хоть Кока и намекнул, что в старину цари на Рождество ходили по тюрьмам, раздавали еду и мелкие деньги.
— Я первая, — шепчет Лючия. — Я сижу рядом и стирала надпись.
– Тебе надо – ты и раздавай, но к нам потом не садись! – предупредил Хаба, и Кока оставил свою затею, чтоб самому не запачкаться о чушкаря. С какой стати? Человек сам довёл себя до скотского вида. Хаба, прочитав Кокины мысли, сказал:
— Не думал, — с каменным спокойствием говорит Питон, — что вам это так небезразлично. Мы ведь все равно рано или поздно будем болтаться на виселице или нас упрячут в такое место, что впору мечтать о цианистом калии. От лучевой болезни помирают самое большее за неделю. На такой случай у нас припрятано порядочное количество морфия.
– Не стыдно упасть, стыдно не встать, да простит аллах наши грехи!
Снова наступает молчание.
– Иншаллах, – подтвердил Али-Наждак.
— А кроме того, — не скрывая иронии, продолжает Питон, — вы, верно, помните, что было полчаса назад. Я предлагал вместе с этой штукой взять свинцовую рубашку. Это такой кожух, который надевается на ферму. Свинец с вплавленными внутрь графитовыми стержнями. Но Челли запретил, он ведь во всем разбирается. Может, этого не было?
– Аминь! – Кока поднял стопку. – Братья! Надо проводить старый год! Проводить с почестями, чтобы он напоследок нам не нагадил! – вспомнил, как дед-охотник на Новый год веником мёл пол в открытую дверь, приговаривая: “Уходи всё плохое!” – Уходи спокойно, старый год! Уноси с собой всё плохое, нехорошее, что случилось с нами и нашими близкими! А хорошее оставь, оно нам понадобится! Оно нам очень нужно!
— Что ты плетешь? — трясет головой Руди. — Этот кожух весит с полтонны, мы едва стянули его с фермы. Как можно было его забрать? И нам бы места в машине не осталось.
Тост оказался в жилу – у всех год паршивый, с арестами и тюрьмой, поэтому пусть скорее уходит!
— Ничего не могу поделать, — отвечает Пишон. — Законы физики не обманешь. Это только наш «команданте» думает, что весь мир под его дудку пляшет. Может, теперь вы что-нибудь поймете.
– Кыш отсюда, проклятый!
— Постой, — говорит Рыба. — Значит, ты знал, что есть опасность облучения, и нас не предупредил?
– Пора шампаниолу открыть! Вдову с клюкой!
— Во-первых, такая возможность еще не доказана. Я только что пытался вам это объяснить. Во-вторых, я отчетливо потребовал взять кожух, но меня, разумеется, не послушали. Пишон хорош, когда надо головой работать, но, как последний из солдат, должен подчиняться нелепым приказам. В-третьих, меня удивляет ваша внезапная любовь к жизни. Революционеры, подпольщики, бойцы, а если до чего дойдет, из вас сразу прет мелкая, буржуазная душонка.
– Ананасы-бананасы тащи!
Дальше Кока вспомнил о тех людях, которые покинули мир в этом году. У каждого свой покойник. Пожелали им светлую память и землю пухом, не чокаясь.
— С тобой надо разделаться, — взрывается Челли. — Вредная ты сволочь! Сукин сын и паршивец! Может, работаешь на легавых и решил нас прикончить? Ладно. Еще посчитаемся. Теперь все заткнитесь. Бросаем барахло и смываемся.
– Третий тост, как всегда, за братву! Достойным по жизни всего хорошего пожелаем, а гады пусть сами с собой разбираются! – разошёлся Кока. – Пусть нас не пачкают, будут от нас далеко! Бог их простит, но мы запомним!
Они проезжают через Майергоф, небольшой сонный городишко. Челли тормозит, сворачивает в узенькую улочку, минует школу и кино, снова делает поворот.
– Верно! С чушками не яшкаться!
Остановив машину, он выходит, оглядывает окрестные дома. Лавка мясника, погребальная контора, витрина магазина для филателистов.
– Да, бог не яшка, видит, кому тяжко!
— Выходи! — кричит Челли. — Бросаем это чудище здесь. Идем до ближайшей железнодорожной станции и едем к границе. Сбор в бункере… Впрочем, только Руди знает это место. Сделаем по-другому. Рыба и Руди пойдут вперед, а я постерегу нашего уважаемого доктора.
– Ворам по масти, ментам по пасти!
— Ты одурел, Челли, — фыркает Пишон. — Похоже, ты хочешь меня арестовать?
Опять с почестями провожали старый год, причем Кока запретил его ругать: его нельзя костерить, чтобы напоследок он не выкинул чего худого (хотя куда уж хуже – сидеть в камере и ждать приговора?!).
— Нет. Хочу проломить тебе череп, если у кого-нибудь из нас носом пойдет кровь.
– Хоть год был плох, но чтоб новый хуже не оказался! – пьяно буркнул Лом.
— Эй, не торопитесь, — говорит Рыба. — А что с этим блондинчиком? Он ведь еще жив, и черт его знает, что он запомнил.
Хаба не пил, но другим подливал. Али-Наждак тоже тянул фанту. Гагик налегал на бастурму, Замбахо даже пошутил:
– Гагик-джан, эта уважаемая бастурма у тебя в постели растёт? Сколько там её у тебя на плантации? В каком районе Армении делают самую лучшую бастурму, а? Что говорит ваш мудрец, Сосун Давидский?
– Не Сосун Давидский, ахпер-джан, а Давид Сасунский! – поправил Гагик, но Замбахо упрямо повторил:
– Нет, правильно будет Сосун!
Рыба хватается за пистолет и оглядывается по сторонам.
А простодушный Али-Наждак, увидев, что Гагик обиделся, решил его поддержать:
— Идиот, ты хочешь стрелять? — вполголоса говорит Челли. — Здесь, на маленькой улице, где выстрел прогремит, как залп артиллерийского полка? Ни в коем случае. Лючия! Возьми себя в руки и перестань хлюпать. Ты довольно пожила. Полезай в фургон и загляни в штаны этому блондину. Кажется, ему угодило в живот. Если потроха вылезли, спокойно его бросаем. Через полтора часа сдохнет. А если живот цел, надо что-нибудь придумать.
— Лезть туда? — с неприязнью отзывается Лючия. — В этот гроб?
– Гагик-джан, ты хоть и подлый армяшка, но хороший человек! – Чем привёл Гагика в полное недоумение: то ли обижаться, что подлый армяшка, то ли радоваться, что хороший человек?..
Челли хватает ее за шиворот и пинком подталкивает к фургону.
Рыба не спеша прогуливается по противоположной стороне. С интересом разглядывает марки на витрине. И вдруг из-за поворота выскакивает полицейский на мотоцикле. Быстрым профессиональным взглядом окидывает группу мужчин на улице, запоминает французский номерной знак на фургоне. Похоже, хочет о чем-то спросить и на миг сбрасывает скорость, но потом прибавляет газ и исчезает за следующим поворотом.
Замбахо перевёл разговор:
Из фургона выходит бледная, как выбеленное полотно, Лючия, осунувшаяся и постаревшая на пятнадцать лет.
– Братва! А мы забыли за тамаду выпить! Удачи тебе, Кока! Ты отличный пацан! Веди наш стол так же достойно, как сам сидишь!
— Помер, — шепчет она стоящему рядом Карлу-Христиану. — Пульса нет.
— Ты посмотрела на его живот? — спрашивает Челли.
Незаметно день перетёк в вечер. По тюрьме катился гул. Всюду шла гулянка. Где-то гремел транзистор. Поющие голоса. Хохот. Весёлая ругань. Пьяные выкрики. Даже бренчание гитары в коридоре!
— Нет… Это лишнее. Он совсем холодный.
— Ладно, — говорит Челли. — Руди и Рыба идут первые. Я с Пишоном за ними. Зайдем в какой-нибудь бар. Надо слегка побеседовать насчет нашего прекрасного мира.
За их столом хаос тоже нарастал, и Коке с трудом удавалось добиться тишины, однако стук ложки о миску пока действовал.
— Сейчас только семь утра, — бормочет Пишон.
— Ничего. Подходящее время. Ты видел в этой стране город, где нельзя было бы чего-нибудь выпить в любое время суток? Не ворчи. У тебя еще есть шанс. Лючия доберется одна. Встречаемся в четырнадцать ноль-ноль на станции Верденберг у билетной кассы. Напоминаю: это последняя станция перед границей. Каждый добирается до Верденберга, как сумеет: поездом, такси, на попутной. Если встреча не состоится, соберемся завтра в девять утра на французской стороне, на площади в Анвере. Справа от церкви небольшой бар — «Бистро Равель». Кто не явится ни сегодня, ни завтра, будем считать, что случилось самое худшее.
– Достойные сидельцы! Приближается Новый год! Он вот-вот родится! Вступит в свои права! Я уверен, он принесёт нам счастье! Каждому – своё!
— Челли, — неуверенно спрашивает Руди, — а если мы через час или два заболеем… Ну, этой самой лучевой болезнью? Как тогда встретимся?
– Дядя Мор-р-роза на Новый год, эли, мешок денег нам пр-р-ринёс, бана! – поддержал его Гагик, уже заметно пьяный.
— Тогда, — отрезает Челли, — будет на все наплевать. Кто хочет, может вернуться к мамочке и умереть дома, в постельке.
В двери вдруг залязгал ключ, в камеру ввалились вертухаи: Сало с накладной дед-морозовской бородой и Харя в какой-то юбчонке (очевидно, Снегурочка). Они с трудом стояли на ногах, но всё ж таки сумели сделать неверный круг по камере, кривляясь и виляя задами. Выпили по четверти кружки водки (поданых услужливым Трюфелем) и удалились – по грохоту соседних дверей стало ясно, что вертухаи залезли теперь туда, чтоб исполнить танец маленьких лебедей и тяпнуть на дармовщину.
— Это все-таки маловероятно, — вмешивается Пишон. — Я все обдумал. Такой способ предохранения головок был бы слишком дорог. Автоматическое включение радиации обошлось бы дороже самой головки. Хотя, с другой стороны… Нет, в сущности, другого способа предохранить головки от похищения.
– В конце коридора уже спать будут! – пьяно кивнул Тёща.
— Пишон! — орет Челли. — Перестань над нами издеваться! Сейчас же заткни свою поганую пасть. Сколько времени проходит от облучения до первых симптомов болезни?
– Лучше такие, чем этот зверь нерусский, Какун, – ответил Лом с набитым ртом. – Вот почему в жизни так получается – чем народ тупее, беднее и глупее, тем больше у них детей? В Европах – один-два, в Африках – десять. Или в нашей Африке возьми, у бородатых папуасов…
— В зависимости от дозы, — флегматично отвечает Пишон. — При облучении свыше тысячи рентген первые симптомы появляются примерно через пять часов.
Хаба услышал.
— Прекрасно. У тебя, милый доктор, остается еще пять часов жизни, и обещаю: на легкую и приятную смерть не надейся. Знаешь небось, как мы караем предателей?
– Это какая наша Африка? Какие бородатые папуасы? Опять за своё? – вперился он в Лома, но тот глаз не отвёл, хоть и вильнул:
— Ты дурак, Челли, — возражает Пишон. — Я никого не предал. Все время был с вами и ехал в фургоне. Это тебя надо бы спросить, чего ты здесь распоряжаешься. Собственно, кто ты такой? Откуда ты взялся?
– Да я про Какуна… А что, и в природе так! Скажи, Кока, ты же рассказывал, что у львицы рождается два львёнка, а у крыс – сотни крысят…
— Верно, ты заглотал какие-нибудь таблетки, — смотрит на Пишона Руди. — Знаю я вас, инженеришек. Тебе ничего не будет, а из нас вот-вот захлещет кровь.
– Я тебе покажу крыс – рад не будешь, клянусь аллахом! – угрожающе поднялся Хаба, но Замбахо усадил его на место:
— И это ты говоришь, Руди? — иронизирует Пишон. — С каких пор тебя так волнует вид крови? Что за перемена! Меня лично это не беспокоит. Никаких таблеток я не принимал просто потому, что ничего подобного нет в природе.
– Садись, брат, успокойся. На Новый год не надо спорить!
— Тише, черт побери! — кричит Челли, надевая смешную клетчатую шапочку. — Пишон, вынь передатчик из-под капота. Заодно перережь провода. Пошли отсюда, а то нас накроют.
Коке пришло самое время сказать:
Через семь минут «Группы М» уже нет на узкой улочке Майергофа.
– Друзья, Новый год у дверей тюрьмы! Солдаты с башен ему грозят! Вертухаи-гады его не впускают! Пропуск требуют! Но он настойчив! Он силён! Он своего не упустит! Добьётся! Желаю, чтобы и вы всегда добивались своего! Новый год к нам стучится – скоро всё хорошее случится!
Лишь спустя полтора часа Фридрих-Вильгельм Кнаупе, владелец погребальной конторы на Восточной улице, заметит кровь, капающую из брошенного фургона, и уведомит полицию.
– Правильно!
III
– Мир вам и милость аллаха!
Пятница, 12 июня, 7 часов 20 минут. В кабинете начальника разведки 14-й Ганноверской механизированной дивизии происходит инструктаж, а вернее, совещание, не предусмотренное никакими уставами. В Ремсдорфских казармах служба только начинается.
– За всё хорошее!
— Господа, — приступает к делу подполковник Карл-Хайнц Пионтек, — я думаю, что настало время полной откровенности. Час нашей организации пробил. Мы получили шанс, какого до сих пор не было. И вероятно, не скоро будет. Некоторые из вас уже знают, в чем дело, но для порядка я снова обо всем проинформирую. Полтора часа назад неизвестная группа террористов, что гораздо правдоподобнее, или агентов противника, во что я лично верю меньше, похитила с Секретной базы № 6 нейтронную боеголовку с номинальной мощностью в полкилотонны. Мы пока не знаем, каким образом им удалось вывести из строя систему сигнализации. Неизвестно также, почему взята только одна боеголовка, если склад базы открыт настежь и налетчики могли вывезти, в сущности, все, включая мегатонную боеголовку. Но речь сейчас не об этом. Важно то, что склады по-прежнему открыты и так будет еще примерно сорок минут, самое большее час. Аварию в Главной сети безопасности мы можем расследовать…
Трюфель сказал стишок, выученный к празднику:
— …без ненужной спешки, — улыбается майор Кирш.
Пускай желанья вмиг свершатся!Снежинки в деньги превратятся!Скорей в мешок их собирай!Пусть будет жизнь наша, как рай!
От него не отставал Тёща:
— Вот именно. А теперь к делу. У меня нет возможности связаться с руководством нашей организации, но я уверен: то, что я собираюсь сделать, там будет полностью одобрено. Мы должны немедленно вывезти с базы № 6 и надлежащим образом укрыть по крайней мере десять нейтронных боеголовок мощностью не меньше чем в пятьдесят килотонн, но и не больше чем в триста килотонн каждая, из-за вполне понятных трудностей транспортировки. Мотивы мне объяснять вам не нужно. Вы достаточно ориентируетесь в политике и в состоянии видеть, насколько она опасна для национальных интересов. Объединения страны, и прежде всего освобождения восточной зоны, не произойдет никогда, если мы предоставим навечно это дело американцам и русским. Наша задача — поставить их перед совершившимся фактом. С того момента, когда в руках нашей организации окажутся действенные средства давления, мы сможем разрушить подлый заговор против германской нации. Еще не знаю как, но действовать необходимо.
– Выпьем, чтоб денежек было, как иголок на ёлке, жизнь сияла, как гирлянда, а любовь была сладкой, как торт!
— Тем более, — вмешивается подполковник фон Трессау, — что исчезновение боеголовок и так будет свалено на ГДР. Прошу прощения: на так называемую ГДР.
– О, в сладком у нас хорошо Трюфель разбирается! Мастак! Поддерживаем! – шутили в ответ.
— Или на террористов, если это были террористы, — добавляет майор Кирш.
Выпили за то, чтобы дорога у молодого нового года была гладка и чиста, чтоб он не запачкал сапожков, чтоб не оступился, не упал, чтоб добрался до нас, убогих сидельцев, и удивил чем-нибудь приятным!
— Или просто на русских, ведь на них в первую очередь падет подозрение, — говорит капитан Вибольд.