– Не сомневаюсь, что так оно и есть, – сказала Клутье, спеша за Омером в аккуратный дом и в кухню.

Но отец Вивьен смотрел на Гамаша.

– Как вы думаете, что с ней произошло? – спросил Омер, садясь за кухонный стол.

Гамаш, занявший место напротив него, услышал, как в голосе отца снова зазвучал страх. Боязнь. Предчувствие катастрофы.

– Мы не знаем. Мы только что приехали из ее дома…

– Тот дом никогда не был ее. Вот здесь ее дом.

И в самом деле, жилище Годена воспринималось как дом. Здесь пахло домом. Скромный по размерам, уютный и приветливый дом со слегка изношенной мебелью. Удобное кресло рядом с печкой стояло так, чтобы можно было смотреть телевизор.

Одно кресло. Дом человека, который не только жил один, но и редко принимал кого-то у себя.

Фред лег на полу и положил голову на ноги месье Годена.

– Он с ней что-то сделал?

Его глаза опять молили Гамаша об успокоении. Но в них было больше отчаяния, чем надежды.

– Мы не знаем, – сказала Клутье. – Мы…

– Этот ублюдок что-то сделал с ней.

Это был не вопрос, а утверждение.

– Почему вы так говорите, сэр? – спросил Гамаш.

– Потому что она мне позвонила бы. Я знаю мою Вивьен. Она же понимает, что я буду беспокоиться. Она никогда бы…

Он замолчал и опустил глаза, с трудом дыша под тяжестью невыносимой ноши ужаса.

Гамаш наблюдал за тем, как отец Вивьен нащупывает свой путь вперед. В страшный новый мир. Спотыкаясь об осколки слов, которые не отваживался произнести. Охваченный переживаниями, которые не отваживался признать. Собираясь с силами, чтобы двигаться дальше.

Ступая по натянутому канату, ведущему его к необходимости действовать, но все еще не признавая, что для действий есть причина.

– Вы не знаете, куда бы она могла отправиться? – спросил Гамаш.

– Я обзвонил всех ее старых друзей. Никто ее не видел. Они вообще не разговаривали с ней уже тысячу лет.

– А те люди, с которыми она подружилась, уехав от вас?

– Если она с кем и подружилась, то мне об этом не говорила. Да я и сам довольно давно ее не видел.

– Почему?

– Он не позволял ей приезжать сюда, а я знал, что там мне не будут рады. Я пытался несколько раз, но он меня даже на крыльцо не пускал. Говорил всякие гадости.

– Например?

Омер помолчал, явно удрученный этим вопросом – и ответом, который придется дать:

– Кричал, что Вивьен не хочет меня видеть. Что она меня ненавидит. Что я ужасный отец.

Он повесил голову, рот его открылся. Еще через несколько мучительных секунд с его нижней губы потекла ниточка слюны.

Его громадные руки дрожали на его коленях, дыхание вырывалось короткими, резкими вдохами и выдохами. Он задыхался, как дикое животное, мучимое болью.

Лизетт Клутье потянулась было к нему, но Гамаш остановил ее руку.

Этому человеку требовалось личное пространство. Иллюзия приватности.

Гамаш, повидавший немало скорби, знал, что отцу Вивьен нужно дать выплакаться и следует пресечь попытки доброжелателей остановить его слезы. Причина этих попыток, вроде бы милосердных, крылась в чувстве крайней неловкости, а не в желании утешить страдальца.

– Он был прав, – заговорил наконец Годен, с трудом выдавливая слова. – Я плохой отец.

– Что вы имеете в виду? – спросил Гамаш. – Вы сказали что-то похожее, когда мы приехали. Вы сказали, что это ваша вина.

– Я так сказал? Ну, я имел в виду, что должен был как-то повлиять. Сделать что-то, когда они только-только обручились. Я знал, что он сукин сын. Но я не хотел, чтобы она думала, будто я после смерти матери ревную ее или что-то такое. А я даже не знал, поэтому ли я так возненавидел Трейси. У меня все в голове путалось. Но я видел, прямо-таки видел, что он нехорош для нее. Однако я даже не думал… – Он замолчал и несколько раз вздохнул. – Не думал, что он будет ее обижать. Хотя бы не сразу. И не так.

– Обижать каким образом? – спросил Гамаш.

Они уже знали, но им нужно было услышать это от отца Вивьен.

Губы Омера шевелились в попытке сформировать слова, но у него ничего не получалось. Наконец он уставился на Гамаша, умоляя взглядом не вынуждать его произносить это вслух.

Клутье попыталась было заговорить, но Лакост остановила ее.

И они продолжали ждать.

– Он бил ее.

Слова пролились изо рта месье Годена, как кровь из вскрытой вены. Тихо. Почти опровергая свой смысл.

Омер продолжал смотреть на Гамаша. Молил его, но не о понимании, так как и сам не понимал, почему, заподозрив, что его драгоценную дочь избивают, не прекратил этого.

Нет, он молил помочь ему. Помочь сказать то, что нужно сказать. Признать неизвиняемое. Немыслимое.

Признать, что он предал ее.

– У вас есть дети? – спросил он Гамаша.

– Двое. Сын и дочь.

– Она, наверное, такого же возраста, что и Вивьен.

– Oui. Ее зовут Анни.

– А у вас? – спросил Омер у Лакост.

– Тоже двое. Сын и дочь.

Омер кивнул.

Лакост наблюдала за ним. Можно ли представить себя на его месте? В этом кошмаре?

– Он прятал ее от меня, – сказал Омер, обращаясь теперь к Лакост. – Когда я видел ее, всего несколько раз за последний год, она была такая худая. И в синяках. – Он поднял руки, словно взывая к небесам. – Я умолял ее бросить его. Переехать ко мне, но она отказывалась.

– Почему? – спросила Изабель Лакост.

– Не знаю. – Он посмотрел на Фреда, опустил руку и погладил спящую собаку.

– Ты пытался, – сказала Лизетт. – А больше ты ничего и не мог.

– Ну, кое-что очень даже мог. – Он взглянул на Гамаша. – Что бы сделали вы, если бы вашу Анни…

– Когда вы в последний раз видели Вивьен? – спросил Гамаш, уклоняясь от ответа.

Годен слабо улыбнулся:

– Не хотите отвечать, да? Наверное, это умно. Но иногда лучше быть глупым, верно? Если бы я убил подонка, то сегодня здесь сидела бы она, а не вы.

– Зато вас здесь не было бы, – заметил Гамаш.

– Вы думаете, для меня это важно? – сказал Годен. – Я бы отдал за нее жизнь вот так. – Он щелкнул пальцами.

– Когда, месье Годен? – повторил вопрос Гамаш.

– Я видел ее перед Рождеством. Повез к ней подарки. Даже для него купил. О боже. – Он недоуменно уставился на Гамаша. – Я так боялся ее потерять, что был готов… – ему снова пришлось взять себя в руки, – заискивать перед ним. О чем только я думал? Боже мой. Она не пригласила меня в дом. Я думаю, он там был. И я просто уехал. Вот такой последний раз…

Лизетт Клутье протянула руку, и на этот раз Гамаш не стал ее останавливать. Она положила руку на запястье Омера.

– Но потом вы разговаривали с ней по телефону, – сказал Гамаш.

– Да. Она позвонила в субботу утром.

У Годена был озадаченный вид. Неужели так недавно? Всего два дня назад? Время больше не имело значения. Дни, даты – они стали бессмысленными и останутся такими до конца дней. Будет только «до» исчезновения Вивьен и «после».

Жирная линия, от которой будет измеряться все остальное. Пока он не умрет.

– И что она сказала?

– Она сказала, что беременна и в конечном счете уходит от него. Я так обрадовался, говорить почти не мог. Сказал, что приеду за ней, но она ответила, чтобы я не приезжал. Ей нужно было выбрать время, когда это будет безопасно. Когда он уедет или вырубится. Она сказала, что приедет позже вечером или в воскресенье утром. Она заставила меня пообещать, что я не приеду. И я просто ждал. – Он сделал долгий, долгий выдох. – Нужно было поехать за ней. Почему я не поехал?

Ответа не последовало, и Гамаш не собирался говорить бессмыслицу, поддакивая этому достойному человеку.

Они сидели молча и смотрели друг на друга. Отец Вивьен и отец Анни.

– Это моя вина, – прошептал Омер.

– Non, monsieur. Вы здесь ни при чем.

Но Гамаш знал: что бы он ни говорил, Годен проведет остаток жизни в этой бесконечной петле. Постоянно возвращаясь в одно и то же место. Снова, и снова, и снова – к их последнему разговору. К тому, что он сделал и чего не сделал. Что мог сделать, что ему следовало делать.

«Я тоже вел бы себя так», – подумал Гамаш.

– Вы сказали, что звонили всем ее бывшим друзьям, – продолжил Гамаш, – а вы не знаете, не появилось ли у нее недавно какого-нибудь друга? Кого-то особенного?

Если Годен и понял смысл его слов, то предпочел его проигнорировать:

– Нет, никого.

И Гамашу пришлось притвориться тупым.

– Карл Трейси говорит, что у нее были…

– Я знаю, что говорит Трейси, – взорвался отец Вивьен. – Он пытается выставить ее… выставить ее… – Он так и не сумел произнести это слово. – Вивьен была не такая. Она бы никогда, ведь правда?

Он взывал к Клутье, но той удалось промолчать.

Годен посмотрел на свои руки, так крепко вцепившиеся в край стола, что вся столешница задрожала. Словно явился призрак из потустороннего мира.

Годен ослабил хватку, хотя костяшки пальцев так и остались белыми.

– К тому же, – произнес он напряженным голосом, – как она могла с кем-то встречаться? Ведь он ее никуда не выпускал.

– Мы должны были спросить, – сказал Гамаш. – Если у нее был любовник, то она могла уехать к нему. Или же он мог быть тем, кто…

– У нее не было любовника.

– Однако вы говорите, что не видели ее какое-то время. Она ведь могла…

– Ничего подобного! – почти прокричал Годен. – Я ее знаю. Слушайте, зачем вы тратите время зря? Если что-то случилось с Вивьен, то мы все знаем, кто это сделал. Если вы не можете заставить его признаться, я сам его заставлю.

– Это не было бы мудрым поступком, месье Годен, – сказал Гамаш, вставая.

– Неужели? Неужели? – Годен тоже вскочил, и теперь они стояли лицом друг к другу. – А что такое, по-вашему, мудрость? Было ли мудрым то, что я ничего не сделал в субботу? Может быть, уже пришло время совершить какую-нибудь глупость.

Несколько секунд в кухне стояла тишина.

– Представьте, что ваша Анни беременна. Я хочу, чтобы вы представили это.

– Месье Годен…

– А теперь представьте, что она пропала. Что они пропали.

Гамаш почувствовал, что его против воли затягивает в мир, который рисует Годен. Он на мгновение пересек линию. Оказался там, где происходит немыслимое. Где обитают монстры. Где живет сейчас отец Вивьен.

– Вы правы, месье. Теперь вы должны действовать. Но бодание с Карлом Трейси ничего не даст. Он ничего вам не скажет, просто вызовет полицию, чтобы вас арестовали. Все станет только хуже.

Годен чуть не рассмеялся:

– Хуже уже некуда. И чтобы вы меня правильно поняли, старший инспектор, я не собираюсь бодаться с ним. Я собираюсь бить его, пока он не скажет мне, где Вивьен. А потом я его убью.

Гамаш внимательно посмотрел на Годена – тот говорил то, что думал. И Гамаш принял решение:

– Поехали с нами. Я живу в том районе. Вы сможете остановиться в моем доме, у меня и моей жены. Мы организуем поиски Вивьен. Вы нам поможете. Согласны?

– Остановиться у вас? – переспросил Омер. – Вы серьезно?

Точно такой же вопрос хотела задать Лакост, что и неудивительно. Он серьезно?

– Да, серьезно.

– Дайте мне две минуты. Я соберу сумку.

Омер выбежал из кухни и помчался по коридору. Маленький дом практически сотрясался под его ногами.

– Это разумно? – спросила Лакост, глядя в опустевший коридор. – Вы везете его почти в то самое место, где живет человек, которого он хочет убить.

– Он бы сам туда поехал. И вероятно, сразу же после нашего отъезда. А так у нас будет возможность контролировать его действия. Я буду за ним присматривать.

– Я его знаю, – сказала Клутье. – Если он говорит, что убьет Трейси, то он не шутит. Вы не сможете присматривать за ним двадцать четыре часа в сутки.

– И что вы предлагаете, агент Клутье? Предоставить его самому себе?

Она задумалась, потом отрицательно покачала головой.

– Non, – сказал Гамаш. – Это не лучшее решение, я согласен, но другого мне сейчас не приходит в голову. И времени в обрез. – Он посмотрел в окно: по стеклу молотили ледяные горошины. – Возможно, месье Годен прав. Иногда нам приходится делать что-нибудь глупое.

Это не показалось Изабель Лакост удачным дополнением к девизу Квебекской полиции.

«Служба, неподкупность, справедливость и иногда глупость».

Глава двенадцатая

Клара Морроу стояла в мастерской вместе со своим псом Лео, пристроившимся у ее ног. Плечи у нее поникли от усталости. Она спрашивала себя, какую из картин спасать и спасать ли вообще, если придет распоряжение об эвакуации.

Взять миниатюры? Достойны ли они спасения? Заслужили ли место в ковчеге? Два дня назад она считала, что заслужили. Теперь она сомневалась.

Но вода поднималась, и нужно было принимать решение.

Мешки под песок у них кончились два часа назад. Жителям пришлось тащить из домов наволочки, мешки для кормов, мешки для мусора. Все, во что можно насыпать песок.

А потом у них кончился песок.

А потом у них кончилось электричество.

А потом у них кончились силы.

А дождь все продолжался. Потом посыпалась ледяная крупа, потом пошел дождь со снегом, потом снова обычный дождь.

Он прекратился на полчаса, давая им надежду, что, может быть…

А потом повалил снег.

Но все же жители не хотели оставлять построенную ими стену. Высотой в четыре мешка. Толщиной в два. Протянувшуюся на сто метров по обе стороны Белла-Беллы. От заднего сада Джейн Нил вдоль сада Клары и до моста. Дальше стена продолжалась за магазином месье Беливо, пекарней Сары, книжным магазином Мирны.

И еще на десять метров до речной излучины.

Это была титаническая работа. Но когда они, валясь с ног от усталости, дотащились до своих домов, чтобы принять горячий душ и надеть сухую одежду, каждый из них подозревал, что сделанного недостаточно. Что ночью Белла-Белла выйдет из берегов и затопит Три Сосны.

И они ничего не могли предпринять, чтобы ее остановить.

Рут оставалась на каменном мосту вместе с Розой. Как будто уставший часовой, не желающий покидать свой пост. Она смотрела на реку, которая столько лет была ее другом.

Клара, Мирна, Рейн-Мари и Сара долго уговаривали ее уйти. Ничто не помогало: ни убедительные слова, ни убедительная еда, ни даже убедительная бутылка виски, принесенная Мирной.

Пока Рейн-Мари не указала на то, что утка Роза может замерзнуть.

Только любовь увела Рут от реки.

Когда женщины провожали старую поэтессу домой, на вершине холма появилась легковушка.

– Арман, – сказала Рейн-Мари.

– Он не один, – заметила Клара.

– С ним тупица? – спросила Рут.

– Нет, Жан Ги остается в Монреале, – ответила Рейн-Мари.

Она давно уже оставила попытки отучить Рут называть ее зятя тупицей. В конце концов он и сам начал откликаться на это словечко.

Машина остановилась перед домом Гамаша, из нее вышли двое мужчин и собака.



Омер Годен огляделся.

В темноте сквозь снежную замять виднелось кольцо огней, словно повисших в воздухе. Он знал, что это горит свет в домах, остававшихся невидимыми.

Они остановились в Монреале и высадили Лизетт и женщину-суперинтенданта в управлении полиции.

Омер сидел в приемной и слушал, как Гамаш разговаривает о чем-то с человеком по имени Жан Ги.

Этот молодой, очевидно, тоже был полицейским. Из старших чинов. Равный Гамашу? Иногда так и казалось. Его начальник? Иногда возникало и такое впечатление. Его подчиненный? Временами можно было подумать и так.

Они говорили о наводнении. Все оказалось гораздо хуже, чем представлял себе Омер.

– Заторы на Лаврентии взорваны? – спросил Гамаш.

– Нет еще.

– Чего они ждут? – спросил Гамаш.

– Решения, наверное. Корпус военных инженеров настаивает, но заместитель премьера боится, что это вызовет панику.

Гамаш набрал полную грудь воздуха и сделал долгий выдох:

– Bon. Даже боюсь спрашивать, но… плотины?

«Плотины? – подумал Омер. – Какие плотины?»

И тут он понял, о каких плотинах идет речь. О громадных плотинах электростанций в заливе Джеймса. Он просунул голову в дверь и спросил:

– Им грозит опасность?

И на краткий миг его личная катастрофа отошла на задний план перед лицом коллективного бедствия.

– Non, – ответил тот, что моложе.

Но Омер Годен умел распознавать ложь, когда слышал ее.

Это было сказано тем же мрачным тоном, каким отвечала Вивьен каждый раз, когда он спрашивал, не обижает ли ее Трейси.

Non.

Двое продолжили разговор, и теперь по их тону можно было понять, что они не просто коллеги. Эти двое были друзьями.

– Звони, – сказал Гамаш у двери.

– И вы. Удачи, patron. – Потом этот Жан Ги обратился к Омеру: – Я обещаю вам, что, как только кризис останется в прошлом, мы сделаем все возможное, чтобы найти вашу дочь. Старший инспектор Гамаш тем временем будет помогать. Он лучший.

Годен посмотрел на Гамаша и невольно подумал: если он лучший, то почему его не используют в сложившейся чрезвычайной ситуации? Почему его отсылают?

Не в силах сдержаться, Омер схватил более молодого за руку:

– Мне нужно больше. Помогите мне, пожалуйста. Помогите.

– Мы делаем все, что можем. Извините.

И вот Омер Годен оказался в унылой деревне. В грязи. То ли под дождем, то ли под снегом, и если он почти ничего не видел, то слышал много чего.

Он повернулся на звук. Река. Она почти вышла из берегов. И он подумал о дочери. Исчезнувшей в ночи. Исчезнувшей в наводнении.

Потом он посмотрел вдаль, за огни. Где-то там в темноте, не очень далеко, находился Карл Трейси.

Омер пока не знал как, но он непременно до него доберется.



Лизетт Клутье налила себе второй бокал вина и снова села на диван.

В управлении она вызвалась участвовать в спасательных работах, но ей сказали, что в этом нет нужды, и отправили домой.

Ее одолевали противоречивые чувства, главным из которых было беспокойство.

Лизетт не была абсолютно честна со старшим инспектором Гамашем и суперинтендантом Лакост касательно ее истинных отношений с Омером. И касательно ее истинных отношений с Вивьен.

Она не знала почему, но ей показалось важным не говорить им о том, что она была крестной матерью Вивьен. Возможно, потому, что она была плохой крестной матерью. У нее самой крестной не было, и Лизетт понятия не имела, в чем состоят ее обязанности. Разве что взять Вивьен к себе, если что-то случится с ее родителями, Кати и Омером.

А кроме того?

Насколько помнится, на крещении ей было сказано, что она должна быть хранителем Вив. Оберегать ее. Защищать от опасностей.

– Ладно, – пробормотала Лизетт. – К черту все это!

Она сделала большой, жадный глоток вина, потом поставила на колени ноутбук и вышла в Сеть. Агенту Клутье поручили найти все, что можно, о Карле Трейси. Вполне можно начать прямо сейчас.

Она была готова глубоко зарыться в правительственные архивы, но сначала решила ради шутки просто погуглить его имя.

У нее отвисла челюсть, когда «Гугл» выдал результаты поиска.

– Не может быть!

Она щелкнула мышкой и посмотрела на фотографию. Определенно это был Трейси. В окружении своих горшков.

– Черт, – проговорила она и стала щелкать по другим ссылкам.

Выставки, которые он устраивал. Продажи. Краткая биография, где упоминалась его жена Вивьен и их собака Фред.

Как и большая часть материалов в Сети, это было вранье. Жизнь, которую люди хотели видеть. Аккуратный передний двор, а не мерзость запустения за дверью.

Лизетт с отвращением захлопнула ноутбук, положила его на пол, откинулась на подушки и схватила пульт телевизора. Но потом посмотрела на аккуратный прямоугольник ноутбука. И задумалась.

Интересно, как человек, у которого нет Интернета, может вести веб-сайт?



Изабель Лакост не сразу ответила на звонок Лизетт Клутье.

Она строго придерживалась правила оставлять работу позади, по крайней мере до тех пор, пока дети не накормлены и не уложены в постель. Исключения она делала только для месье Гамаша и Жана Ги.

К тому же у нее был отпуск.

И только с третьей попытки Изабель ответила:

– Oui, allô?

– Извините, что беспокою вас, patron.

Голос звучал чуть-чуть взволнованно. Никакого заикания. Напротив, все слова произносились подчеркнуто четко. Слишком четко.

– Чем могу помочь?

– У Карла Трейси есть веб-сайт. – Клутье издала какой-то звук, то ли смешок, то ли фырканье.

– И что?

– Но у него нет Интернета. Еще у него аккаунт в «Инстаграме». Активный. Как он это делает?

Лакост задумалась. Как он это делает? Ответ мог быть только один…

– У него есть администратор сайта, – сообщила Клутье. – Какая-то женщина по имени Полина. Вероятно, она за него все и делает. Пишет за него посты.

– Хорошо, – сказала Лакост.

Она села за свой ноутбук и ввела в поисковик имя Карл Трейси.

– Обедать, – позвал ее муж.

– Сейчас иду.

– Вы едете сюда? – с испугом спросила Клутье, посмотрев на почти пустую бутылку вина и пустой пакетик из-под чипсов.

– Нет, я говорила с мужем. – Закрыв рукой микрофон на трубке, она сказала: – Начинайте без меня. – Потом вернулась к разговору с Клутье. – Есть на этих сайтах что-нибудь компрометирующее?

– Ничего такого я не увидела, но там, вероятно, есть закрытый аккаунт в «Инстаграме», которым они пользуются, только они двое.

– И никто другой его не видит? Такое возможно?

– Да.

– Как мы об этом узнаем?

– Никак, разве что спросим, а она ответит.

– А как получить доступ на закрытый аккаунт? – спросила Лакост.

Она уже нашла открытый аккаунт. Довольно стандартный, явно предназначенный для маркетинга его гончарных изделий.

– Нужно получить приглашение.

– Зачем им нужен закрытый аккаунт? – спросила Лакост.

– Не знаю. – Клутье задумалась. – Для обмена частными посланиями, вот зачем.

Голос ее прозвучал торжествующе и немного удивленно, ведь она смогла найти ответ.

– Для того, что они не хотят делать достоянием гласности, – уточнила Лакост.

– Кто-то прячет свой интим, – пропела Клутье. А потом отчетливо фыркнула.

Лакост посмотрела на телефон. В день перевода этой отчаянно сопротивлявшейся женщины в отдел она стала наставником Клутье. Ни разу за все время пребывания в отделе бывший бухгалтер не фыркала. Даже не шутила. И почти не улыбалась.

«Она выпила», – сообразила Лакост. Но почему Лизетт Клутье выпила?

– С вами все в порядке?

– В полном, – обиженно произнесла Клутье. – Я думала, вы будете довольны. – Ее голос звучал уязвленно и немного раздраженно.

– Я довольна. Слушайте, день был долгим, трудным. Вы хорошо поработали. Оставьте все, а завтра утром со свежими силами возьметесь за дела. И пожалуйста, не связывайтесь с этой женщиной, договорились? Мы не хотим, чтобы Трейси узнал о нашем интересе к его закрытому «инстаграму». Хорошо?

– Хорошо.

Лизетт Клутье закончила разговор, но советом не воспользовалась.

А следовало бы.



Клара включила уличные светильники на задней стороне своего дома.

В теплые летние вечера они с друзьями часто сидели здесь в саду за выпивкой и едой. Эти светильники предназначались для освещения клумб многолетних дельфиниумов, флоксов и старых садовых роз.

Клумбы в саду впервые появились более века назад.

Но в этот холодный апрельский вечер Клара забралась на лестницу и перенаправила светильники так, чтобы они пронзали темноту вплоть до того места, где лес встречался с рекой.

Теперь свет падал на полосу влажной земли и стену из мешков с песком.

– Заливающий свет, – сказал Габри, стоя рядом с Мирной в кухне и глядя в окно.

В доме Клары они собрались отчасти по привычке, отчасти из потребности быть вместе, отчасти потому, что отсюда лучше всего было наблюдать за поведением Белла-Беллы, оставаясь в безопасности.

А отчасти (хотя об этом не говорилось) из страха, что это может быть в последний раз.

Соседи положили принесенную еду на кухонный островок, наподобие шведского стола. И собрались у окна, пытаясь что-то разглядеть.

Но сама Клара покинула их и вернулась к дверям своей мастерской, где к ней присоединилась Рейн-Мари:

– Как самочувствие?

– Телом я крепка, – сказала Клара. – А вот дух мой изрядно помят.

Рейн-Мари рассмеялась, сразу же узнав строки из книги «Энн из Зеленых Крыш», которую так любили она, ее дочь, а теперь и внучки.

Она взяла Клару под руку:

– К счастью, ты среди родственных духов.

Клара сжала ее пальцы, продолжая разглядывать мастерскую.

– О чем ты думаешь? – спросила Рейн-Мари.

– О том, что, если нам придется уехать, я не смогу взять все свои картины. Так какие мне выбрать? И брать ли вообще?

– Вообще?

Клара повернулась к Рейн-Мари:

– Они и правда отстой?

– Почему ты так говоришь?

– Знаешь почему.

– Не забивай себе голову этими комментами. Их пишут невежественные люди…

– Об этом писали в «Нью-Йорк таймс». И в «Арт уорлд». Слава богу, хоть «Оддли рипорт» промолчал.

– Кто-кто? – спросила Рут, которая почувствовала боль и подошла, чтобы насладиться ею, а если повезет, то и усилить. – «Оддли рипорт»? Это что?

– Единственный крупный интернет-журнал об искусстве, который никогда не рецензировал мои работы. Ты разве не знаешь? Самый крупный и престижный журнал. Большинство читателей называют его просто «Одд».

– И наверное, самый умный, – заметила Рут.

– Теперь я рада, что они меня игнорировали, – сказала Клара, выключая свет.

Однако, повторно пройдясь взглядом по своим миниатюрам, она еще больше воодушевилась и одновременно смутилась. Она чувствовала, что они на самом деле очень хороши. Даже исключительны. Почему другие не видят то, что видит она?

Клара вернулась к друзьям, столпившимся у кухонного окна, а Рут тем временем прошла в гостиную и встала за спиной единственного человека, который не смотрел на Белла-Беллу.

Омер Годен смотрел в окно, выходящее на другую сторону. На лес.

Отражение Рут, как призрак, витало в окне над его плечом. Дождь стекал по отраженным лицам обоих.