Оба отрицательно покачали головой в ответ.

– Он сказал, чтобы мы ушли в кухню и оставались там, – сказал Оливье.

– Он взял кочергу, – подхватил Габри. – Нас не нужно было просить дважды. Я пытался вам позвонить, но ваш телефон, конечно, не работал.

Он махнул трубкой, все еще зажатой в руке.

Гамаш повернулся к агенту, который сопровождал его, и показал на Трейси:

– Стерегите его.

Потом он отвел Камерона в сторону.

– Что у вас творится в голове? – спросил он.

– О чем вы там говорите? – вмешался Трейси. – Я имею право знать. Он хотел меня убить.

– Помолчите, пожалуйста, – сказал Гамаш, и, хотя тон его был вежливым, никого, кто увидел бы этого человека, не обманули бы его хорошие манеры.

Гамаш понимал, что Трейси очень даже может быть прав. Именно так все и выглядело со стороны.

Но при расследовании убийства то, как ситуация выглядит, и то, какова она на самом деле, нередко оказывается двумя совершенно разными вещами.

Повернувшись к Камерону, он ждал ответа.

– Я хотел получить от него признание, – сказал Камерон. – Хотел его напугать, а не бить. Я включил телефон для записи. Могу вам показать.

– Вы записали, как угрожаете подозреваемому кочергой? – с недоумением спросил Гамаш. – Вы знаете, что любое признание, полученное таким способом, было бы отвергнуто как недопустимое и все следствие пошло бы коту под хвост?

– Я бы стер начало, – ответил Камерон.

Гамаш посмотрел на него как на сумасшедшего:

– Вы как будто ждете, что я вас поддержу. Всего несколько часов назад я предупреждал вас об этом, а теперь вы делаете ровно то же самое?

– Не то же самое. Вы предупреждали меня об избиении подозреваемого. Я к нему и пальцем не притронулся.

– Угроза избиением – та же самая жестокость, – сказал Гамаш. – Будь вы моим подчиненным, я бы немедленно отстранил вас от исполнения служебных обязанностей.

– Я буду рад уйти. – Камерон шагнул к двери.

– Вы уйдете, когда я вас отпущу. Что вы здесь делаете? Вы не получали приказа явиться сюда.

– Вы думаете, мои обязанности прекращаются с окончанием смены? А ваши?

– Не задавайте мне вопросов, молодой человек. Речь идет не обо мне, а о вашем поведении…

– Ну да, вы прекрасный пример для подражания. Сэр. – Камерон злобно посмотрел на него. – Я читал про вас в «Твиттере». А вы читали?

– Я задал вам вопрос. Что вы здесь делаете?

– Как вы можете командовать, сэр, если у вас нет поддержки населения? Не в этом ли состояла суть лекции, которую вы мне прочли? Доверие? Кажется, вы его потеряли. Ведь потеряли?

Судя по интонации, Камерон имел в виду нечто большее, чем доверие.

– Немедленно ответьте на мой вопрос, агент Камерон, или я предъявлю вам обвинение в воспрепятствовании следствию.

Гамаш точно знал, что делает Камерон. Он пытается выбить его из колеи. Заставляет защищаться. Берет контроль над разговором и отвлекает внимание от единственно важного вопроса.

Почему агент Камерон оказался здесь? Почему он угрожал Трейси, требуя признания?

За этим крылось нечто большее, чем коп, съехавший с катушек. Эмоциональная реакция Камерона на совершенное преступление говорила, даже кричала о его личной вовлеченности.

– Скажите мне, – потребовал Гамаш. – Я ведь все равно узнаю.

И Камерон понимал, что так оно и есть. Перед ним был человек, исполненный решимости, натасканный, рожденный находить правду.

Старший инспектор Гамаш с его пронзительным, внимательным взглядом ничуть не походил на того чуть глуповатого, определенно некомпетентного, порой опасного человека, о котором говорилось в твитах.

– Я пришел, потому что мне небезразлична Вивьен, – сказал Камерон.

Вот оно. Подтверждение того, что стало уже очевидным для Гамаша.

Но Вивьен была не просто небезразлична Бобу Камерону, она была ему настолько небезразлична, что он больше не мог контролировать свои действия. Или суждения.

– Понятно. – Гамаш помолчал, пристально глядя на Камерона. – У вас был роман?

– Нет.

– Правду!

– Нет. Я хотел ей помочь. Просил позвонить мне, выпить со мной кофе. Просто поговорить. Но она так и не позвонила.

– Вы приходили к ней в дом?

Камерон опустил голову, чтобы не смотреть Гамашу в глаза:

– Несколько раз. Когда я знал, что его нет дома. Когда он был в баре. Или отсыпался в тюрьме.

– Вы задерживали мужа, потом ехали в дом и делали предложение его жене?

Камерон вспыхнул, белые шрамы на лице стали заметнее на красном фоне.

– Все было не так.

– А я думаю, так, – сказал Гамаш. – Вы просто не хотите признавать очевидное. Ваши предложения ее не интересовали, но вы продолжали ее преследовать.

– Я ее не преследовал. Она боялась. – Камерон кинул ненавидящий взгляд на человека в другом углу бистро. – Она собиралась уйти от него, я это видел. Я всего лишь пытался помочь ей порвать с ним.

Он поднял голову и посмотрел в глаза Гамашу:

– Я люблю свою жену. У меня двое детей. Но в Вивьен было что-то. Что-то… – Он замолчал, подыскивая определение. – Не невинное. Даже не хрупкое. Она казалась сильной, но запутавшейся. Потерянной. Я просто хотел ей помочь.

Гамаш посмотрел на лицо Камерона, обезображенное шрамами. И понял, насколько сильны были полученные им удары. Как глубоко проникла порча. Понял, как сильно этот мужчина, будучи мальчишкой, нуждался в человеке, который помог бы ему.

Как известно, мотивации редко бывают прямолинейными, и это Гамаш тоже знал. И он спросил себя, кому в первую очередь хотел помочь Камерон: Вивьен или самому себе.

Обдумав все это, Гамаш кивнул.

– Оставайтесь здесь, – сказал он и пошел в другой угол бистро.

Он должен был исполнить долг. Каким бы нелепым это ни казалось.

– Месье Трейси, – сказал Гамаш, остановившись напротив него.

– Что?

– Я с сожалением вынужден сообщить вам…

– Значит, она мертва, – сказал Трейси.

– Да. Боюсь, что так. Ее тело нашли в реке чуть ниже деревни. Ее сбросили с моста.

– Сбросили? Вы говорите так, будто это было сделано специально.

– Мы думаем, что да.

– Докажите.

– Pardon?

– Откуда вы знаете, что ее сбросили? Может, она сама спрыгнула. Покончила с собой. – Его голос изменился. – Знаете, у нее была депрессия. С беременными женщинами такое иногда случается. Я делал что мог. Пытался ее успокоить. Умолял обратиться за помощью. – Голос Трейси стал вкрадчивым. Он явно репетировал речь в суде. – Но она не захотела. Пила слишком много. А потом исчезла. Я был убит горем.

Эти слова были встречены долгим молчанием. Трейси улыбался, остальные в бистро смотрели на него.

Гамаш слегка наклонил голову. Потом кивнул. Еле заметно.

Трейси, с его инстинктом грызуна, перестал улыбаться. Если бы у него были колючки, он бы поднял их. И на то была веская причина.

Он напал не на того человека.

– Ваша жена была беременна, – сказал Гамаш. Спокойным голосом. Неестественно спокойным. – За вами тянется шлейф пьянства и хулиганства. Полиция не раз выезжала к вам домой в связи с домашним насилием. Судьи умные. Присяжные умные. К какому, по вашему мнению, они придут выводу?

– Я вам скажу к какому. – Его голос окреп. – Что я говенный муж, но не убийца. Она напилась и залетела. И ушла от меня. Попробуйте доказать что-нибудь иное.

– И вы не поинтересовались у нее, кто отец ребенка? – спросил Гамаш.

– Мне было все равно.

– Нет, не все равно. Вас беспокоило, как это может выглядеть со стороны. Вам не хотелось выглядеть дураком. Мы нашли кровь у вас в гостиной и в ее машине. Что вы с ней сделали?

Трейси молчал.

– Что вы сделали, Карл?

Остальные в бистро стояли неподвижно. Замерли.

– Я имею право знать, с кем трахается моя жена, так? Я не сделал ничего такого, чего не сделали бы вы. Чего не сделал бы любой нормальный мужик.

Он оглядел присутствующих, но увидел одно только отвращение.

– Так что же вы сделали? Ну давайте, Карл. Скажите мне.

– Проучил ее, и все.

– Вы ее избили.

– Мою пьяную забрюхатевшую жену? Она уезжала от меня к отцу. И чего она ожидала? Сама виновата.

Кое-что в этом нелепом описании поразило Гамаша.

– К ее отцу или к отцу ребенка? – спросил он. – Что она сказала? К кому она собралась ехать?

– К отцу. К ее отцу. Какая разница? Я взял бутылку и отправился к себе в мастерскую. Там вырубился. Когда проснулся на следующее утро, ее не было. Но когда я от нее уходил, она была жива.

Взгляд Трейси переместился на что-то за плечом Гамаша. Гамаш повернулся.

В дверях стоят Омер Годен.

Смотрел.

– Извините, patron, – сказала агент Клутье, появляясь из-за спины Годена. Она запыхалась от бега. – Я наблюдала за коронером, а когда повернулась, его уже не было.

– Не позволяйте ему подходить ко мне, – взмолился Трейси, отпрянув назад. – Он сумасшедший.

– Омер. – Гамаш выставил перед собой руку, словно приближался к раненому дикому животному. Или к взрывчатке.

Нет, Гамаш не боялся его. Не боялся он и того, что Годен бросится вперед и они не успеют его остановить, прежде чем он убьет Трейси. Они могли успеть и успели бы. Но…

«Но разве это имеет значение? Возможно, если бы я отошел в сторону… Если бы у меня была замедленная реакция…»

Гамаш понял, кого он боится на самом деле. Себя самого.

«Что бы я чувствовал, если бы…»

Усилием воли он прогнал эти чувства. Заменил их уверенностью.

Они могут остановить его сейчас, но они не могут вечно стоять между Омером Годеном и Карлом Трейси.

– Ваша машина здесь? – спросил он Камерона, не сводя глаз с Годена, который в свою очередь не сводил глаз с Трейси.

– Oui.

– Хорошо. Я помещаю его под арест. Я хочу, чтобы вы доставили его к месту заключения.

– Да, сэр, – с энтузиазмом произнес Камерон и повернулся к Трейси, который еще больше вжался в стену.

– Non, – сказал старший инспектор Гамаш. – Не его, а его.

Даже Трейси был удивлен этим решением.

Старший инспектор показывал на Омера.

– Вы говорите о Карле Трейси, сэр, – поправил его Камерон.

– Нет. Я говорю о нем. – Он шагнул ближе к отцу Вивьен и сказал: – Омер Годен, я помещаю вас под арест.

Годен медленно перевел взгляд с Трейси на Гамаша:

– Что вы сказали?

– Я вас задерживаю.

– За что? – спросила агент Клутье, вставая рядом с Омером.

– За нападение.

– Я еще не напал. Дайте мне минуту. – Голос Годена звучал ровно, его холодный взгляд вернулся к Трейси. – И тогда можете задержать меня за убийство.

– Я имею в виду нападение на мадам Гамаш. Вы ударили ее в лицо.

– Я ударил ее?

– Он ударил ее? – вырвалось у Габри.

– Уведите его, – приказал Гамаш. А потом сделал перед всеми нечто такое, чего никогда не делал. Он извинился за арест: – Désolé.

– Я ударил вашу жену? – спросил Омер, пораженный этим больше, чем арестом. – Как она?

– С ней все будет хорошо.

– Боже мой, – вздохнул Омер. – Что происходит?

Они вышли из бистро. Омер Годен был задержан. А Карл Трейси остался на свободе.

Глава восемнадцатая

Утреннее солнце косыми лучами сквозило между деревьями, когда Клара и Мирна стояли на краю деревенского луга и наблюдали за чем-то.

Рут пришла из своего дома, прихрамывая и прижимая к груди Розу:

– Что тут происходит?

– Кажется, нашли Вивьен, – сказала Клара, показывая на машину коронера и на тропу вдоль реки.

Рут и Роза покачали головами.

– Это трагедия. Такая молодая. – Внезапно взгляд и голос Рут затвердели. – Что он делает?

– Похоже, арестовывает Омера, – ответила Мирна, глядя, как Арман ведет Омера к полицейской машине.

– Не думает же он… – начала Клара.

– Господи, даже Клузо не может быть таким дураком, – сказала Рут.

– Фак-фак-фак, – пробормотала утка.

И в этот момент Омер остановился и повернулся. Как и Гамаш. Как и все на деревенском лугу.

Из леса выносили Вивьен Годен. В мешке для транспортировки трупов.

Дверь бистро открылась, и Карл Трейси вышел на улицу. На свежий воздух. Под солнечные лучи.

Он увидел носилки, глубоко вздохнул и сказал:

– Интересно…

– Что именно? – спросил Оливье, появляясь у него за спиной.

– Интересно, была ли она застрахована.

Молча глядя на длинный черный мешок, исчезающий в машине коронера, Омер Годен перекрестился. Перекрестились и Габри с Оливье. Даже Рут, невидимая для остальных, сделала знакомое движение.

Когда машина коронера уехала, отец Вивьен закрыл глаза и запрокинул голову. Подставил горло вселенной.

– Старший инспектор? – сказал Бовуар, выходя из-за угла по тропе, идущей вдоль реки.

Он показал на Омера возле полицейской машины, явно задержанного.

– Сейчас объясню, – ответил Гамаш и приказал Камерону везти Годена в местное отделение полиции. – Не оформляйте его. Я приеду и сделаю всю бумажную работу. Устройте его поудобнее и не спускайте с него глаз.

– Извините, сэр, – обратился Камерон к Омеру. – Если не возражаете.

Не говоря ни слова, Омер сел на заднее сиденье.

Когда Камерон подошел к водительскому месту, Гамаш остановил его:

– Одну минутку, пожалуйста. У меня к вам вопрос. – Он отвел Камерона на несколько шагов от машины. – Ребенок у нее был от вас?

Камерон широко раскрыл глаза:

– Нет, конечно нет. Я ведь вам говорил: между мною и Вивьен ничего не было.

– Вы знали о ее беременности еще до того, как об этом узнали мы. Значит, это она вам сказала. Ребенок от вас? Скажите мне правду.

– Я говорю правду. Не от меня. Не мог быть от меня.

– По-моему, вы лжете. Или о многом умалчиваете. Я понимаю, вы беспокоитесь о семье. О работе. Но вы должны знать: все равно это всплывет. Лучше, если вы скажете все сами.

– Тут не о чем говорить.

Гамаш сжал губы и коротко кивнул:

– Вы помогаете убийце.

– Каким образом?

– Мутите воду. Оставляете вопросы без ответов. Вопросы, которые могли бы сэкономить нам драгоценное время на расследование.

– Я ответил на все вопросы.

– Но не правдиво.

Гамаш сделал себе заметку на память позвонить в клуб «Алуэттс» и спросить, почему они отпустили Боба Камерона. И почему ни одна другая команда не взяла его.



– Вы позволите мне поехать с ним, сэр? – спросила Лизетт Клутье у старшего инспектора Бовуара.

Он посмотрел на нее и вместо ответа спросил:

– Зачем?

– Как зачем? Он же мой друг. Он только что потерял дочь.

Бовуар кивнул:

– Могу предположить, что вы больше чем друзья.

– Больше?.. Non. Он мне небезразличен, но настоящим моим другом была его жена. Моя лучшая подруга. На их свадьбе я была подружкой невесты.

– Когда она умерла?

– Пять лет назад. Рак яичников.

– Прошу прощения. – Он помолчал. – Вы поддерживали отношения с месье Годеном?

– Никаких отношений между нами нет. Нет того, что вы имеете в виду. Мы просто старые друзья, не больше. – Увидев скептический взгляд Бовуара, она пожевала губы, затем кивнула. – Ну хорошо, хорошо, вы правы. Только у меня отношения не с Омером, а с Вивьен. Она была моей крестницей.

Она опустила глаза и уставилась на свои грязные сапоги, потом вскинула голову и посмотрела прямо ему в глаза. Возможно, чересчур прямо, подумал он.

– Я должна была сказать вам раньше, но побаивалась.

– Чего?

– Что вы подумаете, будто я слишком близка. И снимете меня с дела.

– Вы правы. Скорее всего, я бы так и сделал.

Клутье покачала головой:

– Я все испортила. Обещала Катрин, что буду присматривать за ее дочерью. Оберегать ее. Я дала это обещание при крещении и еще раз – у ее смертного одра. Неважно у меня получилось, да? Но теперь я хотя бы могу помочь в поисках ее убийцы. Мне больше ничего не надо.

– А Омер Годен?

– А что насчет него?

– Интерес к нему не только профессиональный?

– Нет, конечно.

– Вы взяли его за руку.

– Просто пыталась его успокоить. Разве вы никогда не держали за руку мать или отца жертвы? Не утешали их?

Бовуару пришлось признать, что он никогда ничего подобного не делал.

Он видел, как это делает старший инспектор Гамаш.

Да и сам он протягивал руку, подходил почти вплотную к этой горькой скорби, но каждый раз что-то останавливало его.

Они были разными людьми, с разной психической устойчивостью. Может быть, поэтому он, Бовуар, и покидает Квебекскую полицию. Летит в Париж. В глубине души он знал, что есть некий уровень, которого ему как следователю никогда не достичь.

Если Жан Ги Бовуар расследовал нечто осязаемое, нечто, к чему можно прикоснуться, то Арман Гамаш расследовал то, что можно было почувствовать. Он отправлялся на эту территорию хаоса. Охотился. Искал. Шел по следу. Погружался в эмоции, пока не находил одну столь отвратительную, что она выводила его на убийцу.

Бовуар останавливался у двери. Гамаш входил в нее.

Но это не означало, что Бовуар нечувствителен к эмоциям. Глядя на агента Клутье, он улавливал то, что она чувствует.

Что-то наверняка было между ней и Омером Годеном. Впрочем, он сомневался, что Годен в курсе. Интересно, Клутье когда-нибудь признавалась в этом самой себе?

– Можно мне поехать с ним, сэр? – спросила она еще раз.

Бовуар посмотрел на Омера. День и без того был жесток к нему, а теперь он сидел один на заднем сиденье полицейской машины, пока человек, который убил его дочь, грелся на солнышке.

– Езжайте.

Наверное, он не стал бы держать Омера за руку, но мог предложить утешение другого рода.



Клара, Мирна и Рут отступили, пропуская полицейскую машину.

Рут покачала головой и посмотрела на Гамаша и Бовуара, совещавшихся на деревенском лугу:

– Разве балбесов не должно быть трое?[25]

И в этот момент появилась третья машина.

– Не считается. Я поспешила.

Из машины вышла Изабель Лакост и, прихрамывая, направилась к своим коллегам.



– Кажется, на заднем сиденье патрульной машины сидел месье Годен? – спросила Лакост. – Он арестован?

Гамаш объяснил обоим, что он сделал и почему:

– Я знаю, что Рейн-Мари не собирается выдвигать никаких обвинений. Это просто несчастный случай. Но надеюсь, нам удастся продержать его столько, сколько понадобится для сбора улик.

– Улик против Трейси, oui, – сказал Бовуар, кинув через плечо взгляд на человека, который, как ящерица, грелся в лучах раннего апрельского солнца. Он повернулся к Лакост и Гамашу. – Давайте прогуляемся.

Изабель удивленно вскинула брови, подумав, узнал ли Гамаш эти слова. Во время расследования он часто обращался к ним именно с такими словами.

Они зашагали рядом с Бовуаром, ожидая, когда он заговорит.

– Что вы думаете? – спросил он.

– Это будет нелегко, – сказала Лакост. – Доказать, что она была убита.

– Можно ли доказать, что она не была убита? – спросил Гамаш.

Снова взглянув на Трейси, Бовуар задумался:

– Наверное, можно, но я не верю ни в несчастный случай, ни в самоубийство. А вы?

– Ни на секунду, – откликнулась Лакост.

Гамаш кивнул. Это было убийство. Он знал. Только не был уверен, смогут ли они это доказать.

– Вы знали, что агент Клутье была крестной матерью Вивьен Годен? – спросил Бовуар.

– Ха, – сказал Гамаш. – Почему она не сообщила нам об этом раньше?

– Говорит, боялась, что ее снимут с дела. Но меня она не убедила. Если человек что-то скрывает, значит у него есть какие-то причины, верно?

Затем Гамаш рассказал им про Боба Камерона.

– Merde, – вырвалось у Бовуара. – У него был с ней роман?

– Он отрицает, – ответил Гамаш.

– Вы ему не верите? – спросила Лакост.

– Не верю.

– Думаете, он мог убить Вивьен? – Бовуар не смог скрыть скептицизма в голосе.

– Мне кажется, он и Вивьен были гораздо ближе, чем он признает. А там, где есть что скрывать…

– Есть и что искать. Что, по-вашему, произошло?

– Один из возможных сценариев может быть таким: они договорились встретиться на той второстепенной дороге у моста. Где их никто не увидит. Если там она сказала ему, что носит его ребенка и оставляет Трейси, чтобы жить с ним…

– Он женат? – спросила Лакост.

– Oui. Двое детей.

– И вы думаете, что в какой-то момент он обезумел и столкнул ее с моста, – сказала она.

– Или просто оттолкнул, а она упала вниз, пробив перила. Я видел его в игре. Он сильный парень. А это такое инстинктивное движение для левого полузащитника. – Гамаш показал футбольный прием. – Вполне достаточно для того, чтобы Вивьен пробила перила и упала.

– А потом он просто ушел? – спросила Лакост.

– Когда она оказалась в воде, ее уже невозможно было спасти, даже если он и хотел.

И опять на одно мгновение Гамаш почувствовал собственное погружение в ледяную воду. Когда он не мог дышать.

– А теперь он боится признаваться, – сказал Бовуар. – То есть вы думаете, что все так и случилось?

Гамашу не потребовалось много времени, чтобы дать ответ:

– Non.

– Мы все знаем, кто это сделал, – заявила Лакост.

– Bon, – сказал Гамаш и пошел было дальше, но остановился, заметив, что Бовуар не последовал за ним.

– Я хочу спросить у вас кое-что, – сказал Жан Ги.

– Oui?



Рейн-Мари обошла деревенский луг и присоединилась к Оливье и Габри у дверей бистро.

– Господи боже, он и впрямь тебя ударил, да? – сказал Габри, разглядывая синяк на ее лице.

– Ничего такого, чего бы не делал Оноре, и тоже случайно. – Она легонько прикоснулась к синяку на скуле. – Я прикладывала к нему замороженный горох.

Они рассказали ей о том, что случилось в бистро, и она отошла на несколько шагов подальше от Карла Трейси, который сидел за столиком на улице. И пил пиво. В восемь утра.

– Это тебе ничего не напоминает? – спросил Оливье.

– Клоуна в сточной канаве? – предположил Габри.

– Нет, я не о нем, а о них. – Оливье показал на трех полицейских, разговаривающих на деревенском лугу.

Рейн-Мари наклонила голову, вглядываясь. А потом издала короткий вздох удивления и узнавания.

Изабель. Жан Ги. Арман.

Трое коллег.

Трое друзей. Троица. Крепкие. Вечные. Вместе.

– Три Сосны, – сказала она.

– Три Балбеса, – проворчала Рут, проходя мимо них в бистро.



– Я знаю, что поручил вам это дело, что вы ведущий следователь, но вы не будете возражать, если я сам займусь этим делом? – Прежде чем Гамаш успел ответить, Бовуар поднял руки. – Я знаю, что прошу слишком многого.

– У тебя есть полное право брать в свои руки любое расследование. Но позволь узнать – почему?

– Это, вероятно, будет мое последнее дело в Квебекской полиции. Вообще в полиции. Я хотел бы закончить им карьеру.

Гамаш не ответил, и Бовуар спросил:

– Так что?

– Тебе не кажется, что это не то дело, каким ты бы хотел завершить карьеру?

– Что вы имеете в виду?

– Мы вполне уверены в том, что нам известен преступник.