Однако Финн произнёс целую тираду по-французски и, не обращая внимание на ответы и на жест несогласия Катрин, взял меня за руку и увлёк за собой. Моё сердце билось, тело переполнялось предчувствиями, но больше не мрачными, наоборот!
Мы вышли на свет и сощурились. Вибрация затихшей музыки ещё била по венам, как головокружительное послевкусие после терпкого вина. Как зачарованная, я шла за Финном и закрывалась рукой от солнца, будто не несколько минут, а столетия провела в подземелье.
С присущей ему уверенностью Финн оккупировал одну из чёрных представительских машин, кинул пару фраз темнокожему водителю.
— Куда мы?
— Подальше!
Он помог мне сесть. И автомобиль тронулся.
— Наконец, без чужих глаз! — выдохнул Финн и вновь припал к моим губам.
Моё «да» исчезло в его дыхании, оно переливалось волнами бесконечности, пока мы не оторвались друг от друга, совершенно пьяные и шальные. Финн громко вдохнул и откинулся на спинку, я тоже. Счастьем, казалось, можно было захлебнуться.
Наши мизинцы касались друг друга на кожаном сиденье, и этого хватало, чтобы мимолётное электричество, которое носилось в воздухе, искрило алчным нетерпением большего.
— Где мы? — спросила я.
— Санс.
— Какой милый дом, пряничный, — сказала я просто так, глядя на угловое здание на старой площади с грузной крышей и шоколадными балками, с такого же цвета крестами на выбеленных стенах, словно кто-то играл в крестики-нолики на весь дом.
— Бургундия… вроде типично…
Любые слова звучали излишне, в моей голове продолжало вибрировать Kyrie eleison. И волшебство! Пальцы переплелись, Финн снова меня поцеловал. Я не успела заметить, как мы оказались у двухэтажного бело-кремового особняка, высившегося на фоне деревенских пасторалей. За послушно открывшимися воротами нас встретили аккуратные дорожки сада. Стриженная трава, яркие всполохи цветника, тонкие деревца у фасада, как породистые жеребята, привязанные к опорам, чтобы не убежали. Вблизи дом с деревянными рамами окон, ставнями с прорезями голубых жалюзи, изумрудное пятно плюща на северной стене и алые пеларгонии в горшках под окнами. Буржуазная пастораль. На задворках моего сознания всплыла «Госпожа Бовари»
[11].
Финн отдал распоряжения водителю. Тот послушно кивнул и, заглушив двигатель, ушёл в дом. По дороге увлёк за собой мсьё, выходящего навстречу, почтенного, как мажордом. За кустами жасмина скользнул силуэт садовника с синим шлангом в руках и исчез. Все повиновались нашему стремлению быть наедине. Финн открыл дверцу автомобиля:
— Прошу, моя царица!
— Это гостиница?
— Нет. Один из домов Катрин. Здесь никого нет и не будет…
— Хорошо, — выдохнула я.
Кто угодно был бы лишним.
Я вышла из машины, расправила длинный подол. Финн коснулся ладонью моей щеки. Заглянул в глаза.
— Поразительно! Совсем такая же. Только…
— Что только? — удивилась я, будто ныряя в глаза цвета тенистой зелени и понимая, что мне там хорошо.
— Нет высокомерия.
— А разве должно быть?
Он провёл меня внутрь дома, вверх по широкой, старинной лестнице, за двери, в комнату, будто предназначенную для вечерней игры в покер с важными буржуа. Финн повернулся к идеально чистому зеркалу на одной из стен, вновь отразившему не меня — Нефертити.
— Смотри сама!
Здесь, в щедро залитом светом помещении с двумя зеркальными стенами друг напротив друга, создающими странный эффект тоннеля, всё выглядело иначе. Оказалось, белый эфир плиссированной ткани слишком плохо скрывал полукружия грудей, выглядывающих из-под края широкого египетского воротника, пупок и бёдра. Я ахнула и закрылась, чувствуя прилив смущения. Меня все видели такую?! Боже…
— Не надо стесняться, — сказал Финн, мягко убирая мои руки. — Ты соблазн во плоти, в этом твоя суть!
— Разве? — опешила я.
Фоном в голове пролетела мысль, что я тороплюсь, что надо иначе, что подумают те, кто остался на съёмках… А впрочем, они уже думают это. Мистерия продолжалась, и мне, словно пьяной, всё казалось сейчас неважным. Он сказал, что любит! Это превратило в пыль намёки мадам Беттарид, слова Арины. Важно было то, что сейчас! А сейчас глаза самого красивого на свете мужчины сияли так, что я позволила себе почувствовать кожей касание его взгляда, как нечто материальное.
— Божественна! — с придыханием произнёс он.
Взвились светлые шторы на окнах, зеркала в зеркалах повторили происходящее, как эхо. Я потянулась к конструкции на голове, чтобы снять, но Финн запротестовал:
— Нет, прошу! Я хочу видеть тебя такой! Оставь.
Я подчинилась. Он стоял завораживающе близко, по моим ногам разливалась тёплая нега и блаженство.
— Люблю тебя! — повторил он.
Взглянул на приоткрытую дверь. Отошёл, чтобы закрыть её. И всё моё я потянулось за ним, словно от поцелуев и взглядов наши энергии переплелись раньше, чем тела.
Финн вернулся, нежно коснулся губами губ, взглянул в глаза без слов. А затем вдруг медленно опустился на колени передо мной. Снял по одному с моих ступней золотые сандалии. Приподнял мне ногу, лаская, как клавиши, перебрал пальцы на ногах. Дрожь волнами вверх пронеслась по моему телу. Я взялась рукой за спинку кресла, развёрнутого в другую сторону.
— Что ты делаешь? — прошептала я.
Он поцеловал ступню.
— Восхищаюсь…
Моё сердце забилось взволнованно. Воздух разлился вокруг нас, как тёплое масло. Я коснулась пальцами его волос. Руки Финна проникли под полупрозрачный подол моего платья. С нежной лаской его пальцы осторожно поднялись вверх по голеням, к бёдрам и выше…
— Финн, нет…
— Не бойся, моя хорошая.
И он начал прокладывать дорожки чувственных поцелуев от колена по внутренним сторонам моих бёдер, удерживая от попыток отступления. Я всхлипнула, потеряв слова в волнах испуга и блаженства, потому что он припал губами к самому чувствительному месту и заставил меня задрожать. Стон. Голова закружилась.
— Не надо, мы торопимся…
— Нет, всё вовремя, — тихо ответил он, взглянув снизу вверх хмельными глазами. И лишил меня воли и логики своими губами и руками.
Затем встал, вернул с пылким напором мой собственный вкус. И заставил забыть обо всём — ртом и пальцами изучая моё тело, раскрывая, трогая, лаская. Я вздрагивала то и дело, и воздух над нами дрожал, словно над костром. И мистерия продолжалась. В этот огонь хотелось броситься, даже если выжить не удастся…
Финн стянул футболку, скинул джинсы. Безупречное тело: ни грамма лишнего, ни одной диспропорции. Так прекрасен, что я отшагнула, упёрлась спиной в кресло. Он обнаженный, и я, как иллюстрация из истории Древнего мира отразились в дорожке зеркал на стене. В голове мимолётной тенью мелькнуло ощущение дежавю.
Финн прижал меня к себе и посадил на руки. Сходя с ума от его жара и запаха, я обвила его талию ногами, а руками — шею. Основание моего тела горело и пульсировало.
Он пронёс меня до массивного овального стола и положил на него. Провёл рукой по груди, по животу, вызывая волны мурашек. Наклонился, поцеловал, совсем пьяный от страсти. Горячий. А затем резко выпрямился, приподнял платье и раздвинул мои ноги. Мгновение боли, а затем тело приняло его, словно ключ, который открывал во мне ощущения. Я широко раскрыла глаза, а затем зажмурилась, прислушиваюсь к тому, что чувствую. К нему.
— Люблю тебя, моя Нефертити, — шептал Финн, медленно раскачивая моё тело и подчиняя своему. Прошёлся губами по моей шее, мазнул по виску. Развёл мои руки и овладел мной напористо, заставляя чувствовать лопатками поверхность стола. Огонь скручивался жгутами в моём животе, рвался наружу, стремясь пробить контуры и заставить меня исчезнуть в этом мужчине хотя бы на мгновение! Ведь мы любим, — я чувствую! Я люблю!
Жадность к чему-то большему сталкивалась со страхом выглядеть пошлой, разочаровать его. И я закусила губу, сжав руки в кулаки, потому что скоро волнение взвилось по позвоночнику и стянулось к низу живота, как нечто дикое, невыносимое.
— Остановись. Перестань… — тихо простонала я.
— Боже, какая ты ещё девочка! Глупышка, — удивился Финн приказал: — Кричи! Никто не услышит. Кричи!
Его ладонь легла мне на лоно и сдерживаться было не возможно, я себя отпустила. Изогнулась в мужских руках, как продолжение его тела, и закричала. И с этим криком в буржуазный дом выплеснулось всё, что так долго сдерживалось во мне: стыд, страх позора, страх чувствовать и быть собой, страх хотеть и получать, и самая тайная, огромная, из глубины клеток боль: я не хочу быть одна!! На грани слёз!
Волны дрожи пронеслись по моему телу, напряжение достигло пика, и я поплыла в безмыслии и пустоте, словно меня и не было. Кажется, Финн продолжил двигаться, не выпуская меня, совершенно растекшуюся по столу, из рук. Кажется, он крутил моё тело, настраивая под себя, как сдавшуюся скрипку. Я была его, полностью. До последней клетки.
Вдруг его лицо исказилось, в нём промелькнула агрессивность зверя, судорога, и наступило расслабление. Финн лёг на меня, прижав всем телом. Он дышал мне в ухо горячим воздухом, словно дракон, притиснув к себе всем чем можно, словно боялся, что я выпорхну и улечу в окно. И я лежала, постепенно приходя в себя и слушая его дыхание и сердце. Я с ним одно. Почти одно… Как жалко, что не до конца…
Финн приподнялся на сильных руках. Блаженный, уставший. И, глядя мне в глаза, с глухим удовлетворением сказал:
— Теперь ты никуда не уйдёшь.
Это было так неожиданно, что я очнулась.
— Я и не собиралась!
Он погладил мою щеку, поцеловал меня в нос и рассмеялся:
— Лгунишка.
Затем встал и подал мне руку.
— Прекрасная лгунишка…
— Почему ты так говоришь? — удивилась я, опираясь на его крепкую ладонь, села. Тело ещё дрожало, зыбкое, будто после морского шторма. — Я же люблю тебя!
— И я… — хрипло сказал Финн и, возвышаясь рядом, взглянул вопросительно, как если бы хотел убедиться.
Я была искренней. Он придвинулся и поцеловал со всей страстью так, что в моём животе всё снова свернулось жгутом, а ноги стали ватными. Но Финн отстранился, гибкий, сильный и вдруг другой. Поднял с персидского ковра штаны.
— Разве ты не спрашивала всех подряд, как разорвать контракт? — спросил он куда-то в зеркальный тоннель.
Я моргнула: как удивительно закончилась сказка. Или ещё не закончилась?
— Я ведь не из-за тебя…
Он начал натягивать джинсы. Обернулся. Вернулся ко мне, коснулся пальцем моих губ, подбородка. В его глазах читался новый вопрос.
— Мне сказали, что ты уехала. Психанула на Катрин и уехала. Сказали, что на съёмки приедет дублёрша — та, которую подобрали до тебя. А ты вернулась…
— Но я не уезжала… — опешила я. — Кто сказал? Я звонила тебе, а ты не брал трубку.
— Я снимался.
— Но не перезвонил.
— Потом у меня было три интервью подряд.
Он взял мою руку, увенчанную кольцами и старинными браслетами, посмотрел на линии ладони.
— В дороге? — спросила я.
— По Скайпу. Прямо в машине, пока ехали из студии в Санс. Мне не дают даже выдохнуть сейчас спокойно. И это хорошо. Я этого ждал. Но мне сказали, что ты уехала, и… Я думал, меня разорвёт к чертям…
Финн обвил мою талию сильными руками, в его глазах играло нечто похожее на торжество.
— Ты осталась, — повторил он. — И больше я тебя не отпущу.
— Как странно, я не уезжала… — пробормотала я. — Прости… Ты не обиделся на то, что я накричала?
Он помрачнел.
— Я никому не позволяю на себя кричать.
— Прости…
— Уже простил.
— Правда?
Финн посмотрел на меня долго и нежно, затем сказал:
— Правда. Но больше не делай так. Потерять тебя снова невозможно.
— Снова?
— Как Эхнатон Нефертити…
— Но мы — не они! Зачем ты повторяешь это всё время?
Он погладил меня по щеке, повернул моё лицо к зеркальной стене и снисходительно усмехнулся:
— А они не мы? Но ты кого в отражении видишь?
— Тебя. И себя.
— Упрямая.
— Как королевский осёл, — хмыкнула я и примирительно погладила его по плечу. — Не сердись, просто я люблю факты. И не верю в реинкарнации.
Финн посмотрел куда-то вдаль за окно, затем резко подался ко мне с сомнением в глазах:
— Но я думал… Неужели ты ничего не почувствовала?! Совсем ничего?! Когда я пел Гимн Атону?!
— Я думала, это что-то католическое…
Кажется, он расстроился.
— Нет, эту мелодию грегорианцы привезли из Египта и сделали своей, — ответил Финн. — Точнее, им привезли, чтобы сохранить. Французские историки-музыковеды доказали, что опевание гласных и построение тактов в Kyrie eleison не типично для всех прочих грегорианских молитв и духовных песнопений. Но как звучали египетские слова, никто не знает. Я бы спел иначе…
— Это тебе Катрин сказала? — спросила я робко.
Лицо Финна исказилось, словно я оскорбила его. Все гении такие? То, что петь он может гениально я почувствовала там, в храме. Как никогда. Вибрации его пения что-то переключили во мне, заставили видеть и чувствовать иначе, забыть весь ужасный сегодняшний день.
— Я и без неё умею читать. А ещё без всяких доказательств чувствую, — Финн положил руку себе на грудь. — Здесь все вибрации отдаются ответом — это Оно! Не веришь мне?
— Верю.
— Это тот самый гимн, — я знаю. Потому что настоящее остаётся! Ты же слышала про то, что «рукописи не горят»? — глаза Финна сверкнули.
— Да…
— Это только истинных произведений касается. Так вот слова и не сгорели. Один из псалмов царя Соломона практически полностью совпадает со словами, которыми воспевали Бога в наши с тобой времена.
— Я что-то слышала…
— Именно! Думаешь, музыка меньше слов?
— Нет.
— И правильно! — обрадовался он. — Мало кто понимает, но я знал, что ты поймёшь! Потому что слишком долго ждал тебя…
Это прозвучало так искренне, что я призналась:
— Ты был совсем другой там, в церкви. Мне показалось, будто знаю тебя вечность. И я бы хотела, чтобы ты всегда пел так.
— Моя Нефертити!
Финн опустил меня на пол и прижал к себе так пылко, словно по-прежнему боялся, что испарюсь. А я скользнула взглядом за его плечо и по столу, на котором пару минут назад лежала, распластанная и растворённая. Замысловатый орнамент на окантовке столешницы из красного дерева, похожий на пиктограммы или магические символы, залитые чёрным лаком, бросился мне в глаза.
— Что это, Финн? — испугалась я.
Он обернулся и равнодушно пожал плечом.
— Да кто его знает? Катрин привезла эту громадину из какой-то поездки. То ли из Судана, то ли из Индии, я не помню…
Моё сердце ёкнуло и почему-то болезненно сжалось.
Глава 14
Пентаграмма… Что он сделал со мной?! Что это? Это алтарь? Я почувствовала себя преданной.
— Зачем? — прошептала я. На глазах проступили слёзы.
Финн изобразил недоумение.
— Какая разница? Стол-не стол… Я хотел тебя. И хочу ещё.
— Нет! — Я оттолкнула его и вылетела из комнаты.
— Что случилось? Чего ты испугалась? — спросил он, догнав меня на лестнице.
— Я не могу! Не хочу! — вскрикнула я, и едкие слёзы обиды брызнули из глаз.
Теперь спину жгло, будто я несколько минут назад лежала не на столешнице из красного дерева, а на раскалённой сковородке. Тело горело от предательских касаний и поцелуев, словно они впечатывались под кожу.
Финн попробовал обнять меня, я резко высвободилась.
— Ну что ты, малышка?
— Дамира, — перестала плакать я. — Я Дамира! Ты же мог отвести меня куда угодно, почему не в спальню? Почему сюда?
— Что за допрос? — обиделся он. — Тут зеркало. Хотел показать тебя и видеть. В чём ты меня подозреваешь? Что я такого сделал?!
— Всё! — выдохнула я и бросилась к машине.
«Эхнатон не так хорош», — всплыли в голове слова мадам Беттарид. Финн намеренно вёз меня сюда, вёл в эту комнату с зеркалами и магическими знаками. Захотелось его ударить.
Я села в машину, никого не дожидаясь. Закрыла руками просвечивающую сквозь ткань грудь. Я пахла им. Но теперь мне было плохо, словно он взял меня силой.
Ужасно, что у меня нет с собой сумки, нормальной одежды, даже мобильного телефона. И я не знаю тут ничего. Дурацкое положение! Никогда хуже не было…
Из дома вышел чернокожий водитель, что-то дожевывая на ходу. Финн за ним. Он распахнул дверцу и сел рядом. Я отодвинулась. Обхватила себя ещё крепче. Он попытался улыбнуться, будто всё в порядке.
— Дамира, я понял! Дело в твоём имени. Звуки, они, знаешь ли, имеют значение — поверь мне как музыканту. В твоём имени все согласные звонкие — дзынь, и голова с плеч. Конечно, ты хочешь сражаться, прекрасный мой клинок! Тонкий, восточный, звенящий!
— Я хочу любить, — тихо возразила я.
— Так люби.
— Это сложно.
— Почему? — с искренним сожалением спросил он.
— Потому что вокруг сплошное… — я не могла подобрать слов от возмущения, — враньё!
Финн нахмурился.
— Интересно, в чём же оно? Если ты про дурацкий стол, не ищи страшилок там, где их нет. Катрин тащит со всего мира всё, что ей нравится: от дверей до безделушек. В любом её доме ты можешь наступить на плитку на полу, которая лежала в чёрт-знает-каком храме тысячу лет назад. И что теперь? По ней ходят все, даже уборщицы и курьеры. Думаешь, у них после копыта отрастут?
Не верю! Не могу верить! Эта проклятая Катрин мерещилась рядом, словно продолжала ставить спектакль в театре кукол. Вспомнился Роберт Лембит, и я взглянула на браслеты. С чем ещё она играет?
— Что Катрин сказала тебе перед уходом? — буркнула, наконец, я.
— Что на вечеринке мы должны присутствовать. До девяти у нас была ещё куча времени… — с досадой сказал он.
— Для чего? — резко повернулась к нему я.
— Чтоб околдовать тебя, наверное! Или для чего ты думаешь?
Я поджала губы и отвернулась от него. Парик и корона, как тыква на голове, выводили из себя. Я начала стягивать громадину, она не поддавалась. От злости хотелось снова плакать, но я упрямо продолжала дёргать конструкцию вверх, чтоб избавиться хоть от неё. Мужские руки легли на мои.
— Правда упрямая. Успокойся. Помогу.
Он поддел заколку и легко избавил меня от этого дома на голове. Я дёрнула липкую ленту с волосах, втянула воздух через зубы от боли, но дёрнула снова. Несколько шпилек долой, и голова моя освободилась. Финн расправил мои волосы. Как заботливо! Предатель!
И мы поехали дальше молча, глядя на французские поля, мало чем отличающиеся от наших, разве что надёжной оградой платной дороги.
«Эхнатон не так хорош» — продолжало звенеть в моей голове. И я вспоминала всё, что знала об этом персонаже. Давно мёртвом, но… Я повернулась к Финну. Он сидел, хмурый, уткнувшись в телефон.
— Это было не честно, — отчеканила я.
Финн поднял голову, в зелёных глазах горела обида.
— Не знаю, что ты себе напридумывала.
— А ты считал, что я буду счастлива… делать это… там? — Я взглянула на водителя и прикусила губу — кто знает, на каких языках тот говорит.
— Я не буду оправдываться, я ничего не замышлял.
— А она?
— Кто она? — фыркнул Финн.
— Катрин. Она очень хороший режиссёр.
— И продюсер, — ответил Финн. — А ты…
Я усмехнулась.
— Хочешь сказать, я никто?
— Я не говорил…
Он не закончил, мне стало больно.
— Ты не предохранялся, — сказала я отчуждённым тоном. — Мне нужны противозачаточные. И моя сумка. Позвони Арине, спроси, где она.
Финн не ответил. Набрал что-то в телефоне, затем буркнул:
— Они в Париже. Мы тоже едем туда.
И снова зависла тишина. Пять минут, десять, пятнадцать, и вдруг он заговорил:
— Ты снилась мне. Давно. Ещё когда мне было семнадцать, и в одну ночь мне надо было решить: ехать в Москву или оставаться. Отец сказал, что выгонит из дома, если попрусь, что поют только геи, он такого сына не хочет и обратно с конкурса не примет. Я и так хотел уехать вопреки ему, злой, уставший после скандала, прилёг на часок, но во сне увидел тебя. С короной этой, Эйфелеву башню. Ты стояла там с моей гитарой. Махнула рукой, будто позвала. И это было такое чувство… Я проснулся и удрал из дома, пока все спали, уехал ночным поездом. Я знал, куда мне надо и зачем. А когда встретил тебя в Лувре, так обалдел, что не сразу понял, а потом щелчок, и всё сложилось — ты — это она. Она — это ты. Все эти истории — правда, нумерологи, астрологи, Катрин, всё правда — ты есть, и я тебя встретил. А ты говоришь, не честно. Не честно что?
Он посмотрел на меня взглядом обиженного мальчишки и, кажется, не обманывал.
От неловкости я прикусила губу, сердце в груди немного распустилось. Со вторым вздохом раскрылось сильнее, и захотелось плакать. Слезы сами скатились из глаз.
— Я испугалась, — призналась я.
— Но повода не было, — глухо сказал Финн.
— Правда?
— Да.
Он вытер мои слёзы. Посмотрел с болезненной надеждой и протянул мне раскрытую ладонь. Моё сердце перевернулось от боли, но я всё же опустила в неё пальцы.
— Ледяная, — ахнул Финн и накрыл другой рукой. — Ты замёрзла? Сейчас вырубим кондиционер.
Он что-то крикнул вперед по-французски.
— Я волнуюсь, — вздохнула я.
— Не надо.
— Ладно.
— Давай вторую. Хотя…
Финн придвинулся и обнял меня, окутав собой, как горячим облаком.
— Нефертити, а такая глупенькая, — тихо рассмеялся он.
Я поморщилась.
— Давай не будем, а?
— Почему?
— Потому что я не хотела бы, чтобы ты был Эхнатоном.
— Великим фараоном?
— Эхнатон был капризным, мстительным, деспотичным, злым и… не верным.
— Вот как?
— Эхнатон — это скорей история болезни, а не повод гордиться.
— Ты так это видишь? — поразился Финн. — По мне, так он крутой реформатор, который перекроил Египет на свой лад. Круче Петра Первого. Он заставил всех верить в одного Бога, послал к чертям жадных жрецов, построил свою столицу.
— И сделал Богом себя. Знаешь, сколько статуй с ликом Эхнатона было в его храме Солнца в Ахетатоне? Там все статуи были с его лицом! Знаешь, что он начал казнить за поклонение старым богам? А людям полагалось молиться на него и Нефертити? Да, они так и стояли в «красном углу» каждого дома.
— Он просто гнул свою линию. И при нём процветало искусство — реальное искусство, а не каноническое, вот что важно. Он был сильным царём.
— А ты знаешь, что он обрушил к чертям экономику и испортил дипломатические отношения с соседями?
— Обалдеть, насколько ты по-своему на всё смотришь!
— …как и целая плеяда историков. Но больше всего в этом мне нравится, — вздохнула я, — что ты говоришь «он», а не «я».
Финн хмыкнул.
— Имеешь в виду, что я не совсем съехал с катушек?
— У всех своя норма, — вздохнула я. — Кто вас, гениев, знает?
— Ты считаешь меня гением? — просиял Финн.
— Но я не твоя фанатка! — грозно сдвинула брови я. — Имей в виду!
И он счастливо рассмеялся.
⁂
В Бель Руже мы проникли тайком от всех в мою комнату и заперлись, шепча, как воры. Моя сумка лежала на тумбочке, вещи, оставленные у гримёров, — на стуле. Арина позаботилась. Финн и не собирался оставлять меня одну, и большая кровать ждала нас, как новобрачных. Я, наконец, избавилась от фараонских одеяний — Финн помог снять ожерелье и тунику, избавил от тяжёлых украшений, и, голую, к счастью, больше не Нефертити, погрузил в пену белых простыней. Можно было быть собой в обычной, почти гостиничной спальне.
— Красивая, — прошептал он, нависнув надо мной, сам прекрасный, как античный герой.
— И ты, — ответила я и потянулась к нему.
— Я хочу, чтобы тебе было хорошо, ни о чём не беспокойся!
— Ладно…
— Иди ко мне.
Он целовал меня долго и трепетно. Чувствовать жар его атласной кожи, упругость мышц, приятную силу бёдер теперь ничего не мешало. Волшебство поцелуев, касаний. Его ладони наполнялись тяжестью моей груди, гладили живот, опускались ниже. Мои изучали его в ответ. Без запретов.
Финн был жаден, нежен, силён. Мы меняли позы и любили, пили друг друга. Я немного неуклюже, восхищая его своей неопытностью и боясь разочаровать, он уверенно и неутомимо. И лёгкий страх, временами просачивающийся вместе со сквозняком и странными мыслями о магических символах, Катрин и Эхнатоне, делал ощущения острее.
Но я хотела быть с этим мужчиной. Любить. И не думать о знаках, ведь иногда значимое ничего не значит.
⁂
Это было верное решение. Всё изменилось внутри и снаружи, жизнь снова заиграла красками, и я почувствовала себя живой. «Ты моя женщина», — повторял Финн многократно, закрепляя поцелуями. И я поверила.
С наступлением сумерек нам пришлось прерваться. «Будет премьера песни для своих» — сказал Финн и ушёл в душ. Я задержалась взглядом на тяжёлых браслетах и кольцах, лежащих на тумбочке у кровати. Надо было их отдать из рук в руки самой владелице, не дай Бог потерять! Но пока взяла один из них, покрутила и потянулась за телефоном. Отчего-то захотелось сравнить их с теми, что множились в интернете.
И я устроила украшениям фотосессию — всё-таки они были невозможно красивы, несмотря на выпавшую бисерину из бирюзы на окантовке, на пару царапин на панцире синего скарабея и одну — на сердолике.
Кольца тоже были потрясающие: с «глазом Гора», выделяющимся золотом на крашеной чёрной эмали; с миниатюрным скарабеем и сфинксами. Как удивительно соблюдена египетская стилистика! Подушечкой пальца я надавила на золотую печатку и почувствовала отшлифованные выемки — тонкая работа!
«Целое состояние, если настоящие», — подумалось мне, но сфотографировать я их не успела. Финн зашумел в ванной, и мне стало неудобно, словно я шпионю, хотя и не собиралась. Я спрятала телефон, сгребла драгоценности в сумку. Потом передумала и надела их на себя — сниму и вручу Катрин. И плевать на интерполовца! Тем более, что он явно фальшивый.
Рассказать Финну про Лембита не удалось. Ничего, у нас есть ещё завтра и много прекрасных дней впереди…
Глава 15
Едва Финн ушёл к себе переодеваться, в комнату влетела Арина.
— Платье для вечера! — шлёпнула она на кресло длинный футляр и подмигнула. — Катрин позаботилась о тебе, можешь не благодарить! На вечеринке будут важные лица: пресса, фэшн, инвесторы. Они должны тебя захотеть!
— Что?! — у меня округлились глаза.
Арина прыснула.
— Да не в том смысле! Как картинку! Чтобы вложить деньги!
— Она сказала, что будет просто вечеринка для своих…
— Конечно, для своих. Никого левых не будет, только нужные люди! — рассмеялась Арина. — Тебе помочь одеться?
— Спасибо, я справлюсь.
— И Лили будет через минутку, грим подправить.
Платье было изумительным — нежная белая ткань, довольно открытое декольте, соединённое парой тонких серебряных перепонок: одна по ключицам, вторая — на уровне груди; облегающий силуэт. Я надела их, застегнула перепонку на щиколотке, высокий каблук оказался на редкость удобным. Глянув в зеркало, я себе определенно понравилась — в таком платье было бы не стыдно оказаться рядом с Наоми Кэмпбелл, Ларой Стоун или Ириной Шейк. Распустив волосы по плечам, я стала похожа на девушку Бонда и вдруг почувствовала благодарность мадам Беттарид. Стоило отметить её великолепный вкус и щедрость — вещи явно были очень дорогими и не шли ни в какое сравнение с моими платьями из сетевых магазинов. Финн снова ахнет!
В самом деле, не стоит искать плохого в хорошем? — улыбнулась я себе кокетливо.
Заглянула Лили, усадила меня в кресло и занялась моим лицом. Эдак я скоро привыкну… Когда она ушла, превратив меня в осовремененную Нефертити, убрав волосы назад и спрятав под золотую ленту, в телефон упало сообщение. От Ниночки.
«Я, наконец, освободилась, берусь за твой договор, excuse-moi, ma cherie, что так долго!»
«Всё хорошо! Спасибо!» — быстро ответила я ей, ловя себя на мысли, что Россия, Аксай, курсы французского, секретарское кресло и дядя Тимур с семейством остались где-то далеко-далеко, в другой жизни. А я стояла перед зеркалом по-дворцовому роскошной комнаты, одета, как топ-модель, на моей карточке обосновалась круглая сумма, а полчаса назад мне говорил о любви поп-идол тысяч девушек… Приятное чувство гордости.
И в чём, собственно, я должна винить мадам Беттарид? В этом?! Было бы странно. Возможно, мадам Беттарид действительно хороший продюсер, и тот стол ничего не значил. Я хочу верить Финну! Без доверия любовь невозможна!
Подумалось, что мадам Беттарид прекрасно срежиссировала наше примирение с Финном. У нас просто не было шанса дуться после того шедеврального пения в заброшенной церкви! Кажется, мадам Беттарид не злоумышленница, а скорее фея-крестная с лёгкой толикой яда. Возможно, у фей тоже бывает климакс? Что ж такого? Недаром же ею все восхищаются.
Я спустилась вниз и поразилась: в парадную гостиную, откуда звучала музыка, направлялись вместе с другими гостями кумиры моего детства — Мирен Пальмэр и Патрисия Даллас, в бёдрах сжалось, как в детстве от предвкушения подарков и праздника. Это же выдающиеся французские звёзды! Самые-самые! Хотелось протереть глаза, но, боюсь, мои «египетские» стрелки этого не выдержат!
О, Боже, а это Барру? — заметила я у входа харизматичного канадца с пронзительно-голубыми глазами и коротким ёжиком, почти не скрывающим правильную форму черепа. На концерт Барру у меня не хватило денег, когда он приезжал с гастролями в Ростов! А теперь я буду с ним на одной вечеринке? О-о-о!
Мадам Беттарид вышла рокеру навстречу, обменялась с ним поцелуями возле щёк. У меня пробежали мурашки по спине от ощущения нереальности, но я набралась смелости и направилась в зал. По дороге отметила толстяка из Лувра, Макарова и помимо звёзд сцены несколько лиц из интернета и телевизора: политики или воротилы шоу-бизнеса? Однозначно кто-то из новостей. Вау! А та точно модель, как же её зовут?
Долго рассматривать и теряться среди прекрасно одетых людей мне не удалось, кто-то подхватил меня под локоть, я обернулась.
— Ромео!
— Зови меня Тут, — подмигнул танцор, ямочки заиграли на его шоколадных щеках.
— А можно я буду называть тебя Здесь? — хмыкнула я.
— Ты мне нравишься! — ответил он.
— Она нравится не только тебе, — послышался любимый голос позади нас. — И вообще не лезь вперёд начальства, а то тебе даже проклятие мумий не поможет!
— Да, папочка… — притворно испугался мулат. — Но Дамира мне почти мама…
— Прокляну, — заявил Финн, экспроприировал меня и повернул к себе.
Весь в белом, великолепный, сияющий. Я уставилась на идеальную имитацию древнего пектораля на его груди. Подобную нагрудную подвеску с изображением лунной ладьи из электрума нашли в гробнице Тутанхамона. Так и хотелось спросить: она настоящая? Но слишком много было людей вокруг.
— Прекрасна! — сказал Финн и развёл мои руки в стороны, чтобы разглядеть получше. — Ты прекрасна, малышка! Следи внимательно за сценой!
«Дамира», — напомнила я мысленно, а он коснулся губами моего виска и, выпустив мою руку, пробежал сквозь толпу до небольших круглых подмостков, золотым пятном возвышающихся над благородным паркетом. Сбросил пиджак в руки неопознанной сногсшибательной блондинки и подхватил из рук чернявого паренька микрофон.
Лёгкие биты, завёлся хип-хоп — весёленькая музыка, чуждая дворцовому интерьеру, но мгновенно вписавшаяся в него, как фривольные завитушки барокко на шёлковых платках Версаче. А я затосковала по Kyrie eleison. Познав вкус настоящего, «химией» восхищаться сложно. На люстрах и стенах заискрились огни, как в клубе, мощность звука прибавилась. Всё внимание обратилось к Финну.
Ромео снова подхватил меня под руку.
— Рискуешь? — спросила я.
— Охраняю.
«You\'re so pretty now! You\'re amazing, babe!» — пел всем и будто мне одной Финн.
Я узнала песенку, победившую в шоу Мегахит Европы. Люди в зале начали пританцовывать, Финн зажигал на сцене, гибкий и совершенно органичный. Он получал такое явное удовольствие от выступления, что и я им заразилась. Перестала думать о дневном шедевре и невольно начала вместе во всеми двигаться в такт музыке.
С двух лестниц к круглой сцене спустились танцовщики в откровенных одеждах и присоединились к Финну. Ромео, возомнивший себя Тутанхамоном, тоже меня покинул, чтобы запрыгнуть на бутафорский обломок колонны за сценой, увитый светодиодными лампочками. Ритм, задор, энергетика — шоу началось.
Аплодисменты, шампанское гостям. Затем мадам Беттарид взяла микрофон в руки и произнесла по-французски приветственную речь, срывая дружные хлопки в ответ. Финн снова вернулся на сцену … с Мирен Пальмэр! Готической принцессой моей подростковой депрессии!
Я чуть не проглотила язык от изумления. Уже знакомый мне оператор хипстерского вида засуетился рядом. Второй, похожий на древнего галла с дредами и в белых джинсах, тоже. Несколько переливающихся перламутром, как жемчужины, трелей; включились басы, и музыка покатилась на нас из динамиков, как нарастающее цунами.