Прошло, наверное, несколько секунд, а может быть, часов. Яна не смогла бы сказать точно. Но в конце концов она все же отлепилась от косяка двери и шагнула на лестничную площадку.
– Вы так подумали?
– Я этого боялась.
– Мелкая…
На сей раз пауза затягивается. Надолго. Итальянец смотрит на Елену так, что теперь неловко ей. И вдруг он резко отступает и берет куртку.
Звал Владиз, больше было некому. И все же Яна не могла поверить, что это его голос. Такие, как он, никогда не плачут.
– Спасибо за ужин и за то, что вернули мои вещи. Сожалею, что сегодня нарушил ваш покой.
Она замерла, но не обернулась.
– Подвергнув опасности мою репутацию?
– Не уходи, а? Поживешь у меня, пока на ноги встанешь…
– И это тоже.
Голос Владиза звучал совсем слабо. Так, будто он вдруг понял, что умирает.
Она качает головой, уперев руки в бока.
По-прежнему не глядя назад, Яна медленно, но твердо пошла прочь. Прочь из этой квартиры-миража, прочь от призрака с небесными глазами. Подальше от наваждения, которому и так отдала слишком много сил.
– Ничего вы не нарушили, и моя репутация по-прежнему в безопасности… Если уж Арго не прогнала вас со двора, я и подавно не прогоню.
Ей предстоял долгий путь домой.
Он шагает было к двери, но колеблется, будто в чем-то усомнившись, и так и стоит посреди комнаты. Если он меня сейчас поцелует, думает Елена, я не стану ему мешать. Только я ведь знаю, что он не поцелует.
– Может быть, в другое время, – говорит он, и Елена содрогается, потому что на секунду ей кажется, будто он прочитал ее мысли. – И в другом месте.
Ночь уже клонилась к утру, когда Яна наконец оказалась перед белой дверью. Такой знакомой, своей до мельчайших деталей: антикварная чугунная ручка с блошиного рынка, веночек из сухих цветов, едва различимая царапина в правом нижнем углу.
– В другой жизни? – улыбаясь, добавляет она.
Она собралась с духом и несмело поскреблась в дверь. Выждала минуту, две и повторила. Ответом ей была глубокая тишина.
Итальянец смотрит на нее долгим взглядом, полным робкого любопытства.
Что ж, придется по-другому. Яна со вздохом достала из кармана ключ и бесшумно отперла дверь. На цыпочках, как вор, она зашла в прихожую и застыла на месте. Яна отчаянно вглядывалась в темноту, вслушивалась и даже принюхалась к воздуху.
– Вы – необыкновенная женщина, – заключает он.
Все органы чувств упорно твердили одно и то же, но Яна наотрез отказывалась им верить.
– А вы – упрямый мужчина.
– Сид? – робко позвала она.
Он резко поднимает голову, будто его ударили в подбородок, и она снова читает в его глазах неуверенность.
Святые небеса, думает она почти по-матерински. Надеюсь, в глубинах моря он не такой. А то его же там мигом убьют.
Полная тишина.
Он смотрит на свадебную фотографию. Потом перекидывает куртку через плечо и направляется к двери.
– Вы и дальше будете атаковать англичан? – спрашивает она.
«Пожалуйста, не надо! Не надо!»
Он останавливается в нерешительности. И снова смотрит на нее.
С бешено колотящимся сердцем Яна толкнула дверь в комнату.
– Зачем вы об этом спрашиваете?
– Кое-что мне известно, кое-что я могу узнать… Вдруг вам пригодится. Или, может, вам будет интересно.
Слух и чутье ее не обманули. Там было пусто.
Ну вот и все, рухнула последняя надежда. Яна до крови закусила губу, чтобы не расплакаться.
Сида здесь нет. А это значит, что он может быть только в одном месте – с ней. С рыжей ведьмой, что украла ее, Янино, счастье. Будто мало ей было всего мира и крылатых качелей в придачу!
Теперь все потеряло смысл. Теорема доказана, выхода больше нет.
«Что ты будешь делать теперь?» – все повторял и повторял испуганный голосок в Яниной голове.
Она помедлила, взвешивая все возможные варианты. Ей нельзя ошибиться, только не сейчас!
Наконец она удовлетворенно кивнула. Скинула ботинки, зашла в комнату и тихонько заползла под одеяло.
Один выход все же есть. Она останется в своем доме. Она еще поборется. В конце концов, разве у нее есть выбор?
Уже через минуту Яна безмятежно спала. Стеганое одеяло едва заметно поднималось и опадало в такт ее дыханию.
А где-то на другом конце города тот, кого Яна звала Владизом, стоял у панорамного окна и бессмысленно таращился на черные воды Невы.
– Ты никогда не была дурой, мелкая, – он едва заметно улыбнулся. – Но ты забыла об одном. Каждый живой человек для кого-нибудь окажется симулякром. А правдой ведь будет то, что скажешь ты, – так ты однажды подумала, мелкая? Верно?
6
Пустая квартира не ответила ему даже самым слабеньким эхом.
Комната 246
– Без сахара, так?
– Да, спасибо.
Силтель Гобович сварил кофе и поставил дымящуюся чашку на столик перед Еленой. Затем он занялся покупателем в военной форме, который что-то ищет в отделе английской литературы. Елена заполняет последнюю полку – «Полное собрание рассказов Джозефа Конрада», «Лондон, Хатчинсон и Ко.», – отправляет карточку издания в архив и пьет горячий кофе, не торопясь и наслаждаясь вкусом. Несколькими минутами позже, убедившись, что Гобович все еще занят с клиентом, Елена берет свою сумку и, будто собираясь выкурить сигарету, отправляется на террасу. Солнце еще высоко, и бухта ярко сверкает: дугообразный берег уходит вдаль до мыса Карнеро, и Альхесирас похож на белое пятнышко у подножия гор, разрезающих пейзаж на синий и серый цвета. Ветер украшает морские волны барашками, а в двадцати четырех километрах, на другом берегу залива, ясно различима Африка.
Фотоаппарат «Кодак-Турист» куплен сегодня утром за восемь фунтов двадцать пять шиллингов в фотомагазине на Мейн-стрит: объектив у него гармошкой, похожей на воздуходувные меха, а в собранном состоянии камера чуть больше книжки малого формата. Оставив пачку сигарет и зажигалку на ступенях террасы, Елена достает «кодак», убеждается, что ее не видно из окон окрестных домов, открывает объектив и, приставив камеру к глазам, щелкает затвором, прокручивает катушку и повторяет эту операцию четыре раза, фотографируя порт, противовоздушные батареи, продуктовые склады и серые массы военных кораблей, пришвартованных к молам. Потом убирает камеру, зажигает сигарету и курит, стоя неподвижно, в ожидании, когда наконец успокоится сердце, которое вот-вот выпрыгнет из груди.
Не надо было мне пить этот кофе, думает она. Кофе был ни к чему. Хотя, надо сказать, за исключением частого пульса, ее даже удивило, насколько она спокойна; гораздо спокойнее, чем она от себя ожидала. Дыхание не перехватывает, пальцы держат сигарету и не дрожат. Почти всю ночь Елена не спала, представляя себе эту минуту; однако все прошло очень быстро и просто, почти буднично, словно она заранее заучила каждое движение, каждый взгляд и учла все свои страхи. Я должна спокойно все проанализировать, делает она вывод. Надо разобраться в себе, когда буду отсюда далеко, в покое и по другую сторону решетки. Когда смогу спокойно поразмышлять о том, что делаю и что собираюсь сделать.
Когда она возвращается в магазин, хозяин с клиентом в офицерской форме обсуждают «Оксфордскую книгу испанской поэзии», которую офицер только что приобрел. Беседуют они так дружески и душевно, что сразу понятно: это постоянный клиент Гобовича.
– А-а, Елена, иди сюда… Хочу познакомить тебя с Джеком Уилсоном.
Они пожимают друг другу руки. Уилсон высокого роста, волосы цвета соломы. Глаза влажные, немного навыкате. Наверняка любитель выпить, думает Елена. На мундире у него три нашивки сержанта и знак Учебно-образовательного корпуса вооруженных сил: открытая книга с двумя винтовками крест-накрест. Лицо простое, но его английский безупречен, как у хорошо образованного человека. Совершенно очевидно, что он начитанный.
– Книжный магазин в Ла-Линеа, как же, как же, – говорит он. – Надо будет обязательно заглянуть… У вас тоже есть издания на английском?
Она рассеянно кивает. Думая только о том, как бы поскорее уйти.
– Да, есть немного.
– Замечательно.
Пытаясь вести себя естественно, Елена оставляет сумку на столе небрежно приоткрытой. Гобович вынимает трубку изо рта и по-доброму смотрит на нее.
– Уже уходишь?
– Да, я заполнила тридцать две карточки. Приду через пару дней, если смогу.
– Как я тебе благодарен, дорогая моя.
– Не за что… Даже не говори такого. Приходить сюда – радость для меня.
– Ваш магазин недалеко от границы? – спрашивает Уилсон.
– На улице Реаль. – Она смотрит на него. – Вы часто бываете в городе?
– О-о да, знаете… Бо́льшая часть моих товарищей, и я тоже, заходим иногда пропустить стаканчик. – Он подмигивает, весело улыбаясь, и это несколько коробит Елену. – Культурными такие визиты не назовешь уж точно.
Он перешел с английского на испанский, довольно правильный. Он рассеянно смотрит на сумку, потом переводит взгляд на женщину.
– Есть автор, который мне очень нравится, – добавляет он через секунду. – Валье-Инклан. Я пытался его переводить, но был вынужден оставить это дело.
Елена протягивает руку к сумке, собираясь ее закрыть, и делает над собой усилие, изображая заинтересованность.
– А что именно?
– «Да здравствует мой хозяин»
[27]. По-моему, удивительная вещь.
– Это не простая проза для иностранного читателя.
– Именно поэтому она меня и привлекает. Просто невероятно, как он видоизменяет язык, какие смелые, буквально разящие наповал образы использует… На английском это звучало бы весьма необычно.
– Помнишь, я говорил тебе, что он – пламенный поклонник Джойса? – вставляет Гобович.
Елена смотрит на офицера чуть внимательнее.
– Мне нравится Джойс, – говорит она.
– Он переведен на испанский?
– Пока нет, насколько я знаю.
Уилсон удивляется:
– Вы читали его на английском?
– Да.
– Она прекрасно на нем говорит, – подтверждает Гобович.
– Я преданный поклонник «На помине Финнеганов», – улыбается Уилсон. – И нахожу, что «Улисс» производит бо́льшее впечатление, если читать его здесь, на Гибралтаре… По-моему, Джойс замечательно прочувствовал эти места, хотя никогда здесь не был.
– Однако образ Молли Блум не слишком удачный, – высказывается Елена. – Она никак не могла так хорошо говорить на гэльском.
– Это интересно. – Уилсон замирает. – Почему вы так думаете?
– То, что ее отец офицер, я считаю ошибкой Джойса, незнанием среды. Я не верю, что такой человек мог дослужиться до майора; и вряд ли он женился бы на испанке – уж скорее на коренной уроженке Гибралтара.
– О-о, это великолепно… Продолжайте, прошу вас.
– В любом случае, гораздо убедительнее звучало бы, если бы у Молли был не чистейший дублинский выговор, а андалузский акцент.
Уилсон удивленно поднимает брови:
– Простите?
– Некоторая шепелявость.
– Слушайте, это потрясающе. Вы мне позволите это использовать?
Глава 7
– Пожалуйста, пользуйтесь. Вы писатель?
Новый год
– Иногда пытаюсь им быть, – отвечает он шутливо. – В настоящий момент я солдат Его Величества Георга Шестого.
Яна с детства привыкла ждать декабрь как маленькое чудо.
Елена указывает на его галуны:
В конце года ее родной городишко заваливало снегом. Снег милосердно скрадывал убожество облупленных пятиэтажек, возвращал румянец на хмурые лица людей, а заплеванные аллеи парка и вовсе оборачивались тропками в волшебную страну. Мать несла с работы нескончаемые подарки от учеников, и дома заводилась кое-какая еда, помимо извечных круп и макарон. В декабре Яна верила, что следующий год станет совсем другим.
– Учебно-образовательный корпус, как я вижу.
Она жила в Питере уже достаточно долго, чтобы привыкнуть: здесь декабрь не меняет ровным счетом ничего. Просто мир сереет еще на полтона, город потихоньку утопает в слякотных сумерках да дома становится холоднее – в общаге всегда плохо топят.
Уилсон смотрит на нашивки, будто видит их в первый раз.
– О-о, это название само себе противоречит… Образованных солдат не бывает.
В этом году все было почти так же. Снег снова запаздывал, игнорируя зыбкие рамки календаря, город оставался по-осеннему темным и угловатым.
– Джек пишет стихи, и у него хорошо получается, – уточняет Гобович между двумя затяжками. – Он сотрудничает с альманахом «Поэтри Лондон».
И все же Яна ждала не зря. С приходом декабря ей перепало крохотное, но самое настоящее чудо.
– От случая к случаю, – Уилсон стучит пальцами по обложке только что купленной книги. – А какова в вашем магазине ситуация с испанской поэзией?
Сид вернулся домой в первый день зимы, через сутки после их ссоры. Тот вечер тянулся нескончаемо долго, и в какой-то момент Яна даже поверила: ничего не произошло. Никто не вышвыривал ее на улицу. Сид, как всегда, пропадает на репетиции, а она просто коротает очередной томительный вечер в вынужденном одиночестве.
– Разумеется, ее много, и она весьма разнообразна.
Когда закрылось метро, душу кольнуло недоброе предчувствие: Сид не придет. Да и с какой стати ему возвращаться домой теперь, когда он избавился от Яны? Теперь он волен насовсем перебраться в зачарованный мир цирка. Может быть, уже обосновался в разрисованном вагончике на колесах, обнимает на узкой кровати рыжеволосого эльфа с прозрачной кожей.
– Замечательно. Обязательно надо будет зайти посмотреть… Антонио Мачадо? Луис Сернуда?
Яна бросила взгляд на свою ставшую необъятной постель. Простыни еще хранили крохи запаха Сида. Может быть, если заползти под одеяло, свернуться калачиком, ей как-то удастся пережить еще и сегодняшнюю ночь…
– Конечно.
– Гарсия Лорка?
– Тоже.
В этот момент в замке скрежетнул, проворачиваясь, ключ. Хлопнула дверь, и в комнату стремительно вошел Сид. Он уставился на Яну, будто увидел привидение.
– Я думал, он запрещен – он ведь республиканец.
– Привет.
На лице Елены появляется подобие грустной улыбки.
Его голос звучал почти как обычно.
– Его реабилитировала собственная смерть.
Яна несмело улыбнулась (все должно быть буднично! очередной вечер из бесконечной вереницы – сколько таких было и еще будет!) и выговорила самым спокойным из голосов:
– Понимаю. Вы, испанцы, уж очень…
– Владиз все наврал. Я ничего не знала. И я у него больше не работаю.
Он умолкает в нерешительности и хмурит брови, подыскивая нужное слово.
Яна замерла, впившись глазами в лицо Сида. Она судорожно пыталась уловить на нем хоть какие-то эмоции, но напрасно. На секунду ей даже показалось, что он ее не услышал.
– Парадоксальные? – подсказывает Елена.
Сердце ухнуло в бездонную яму. А затем Сид кивнул. Это был небрежный, до неправдоподобия повседневный жест. Как будто они обсуждали ужин, как будто не решалась сейчас Янина судьба.
Англичанин оживляется:
Что-то такое проскользнуло в этом кивке, неуловимый намек… На что? Недоверие, презрение или все же безразличие? Тогда почему он продолжает спокойно стоять, почему не выгонит ее снова?
– Именно так.
В комнате стало так тихо, что Яна боялась вздохнуть. В туалете зашумели трубы – звук показался просто оглушительным – это сосед снизу спустил воду.
Елена твердой рукой берет сумку, застегивает ее и вешает на руку.
Сид коротко фыркнул.
– Вы даже не представляете себе, до чего мы можем дойти в нашей парадоксальности.
– Пожрать найдется? Я весь день на ногах. Проголодался как черт…
Яна едва не зажмурилась от накатившего чувства облегчения. Лед тронулся. Она порывисто кивнула и бросилась на кухню, ощущая, как ватно подгибаются коленки.
Летом 1982 года я опубликовал серию из трех статей об отряде «Большая Медведица» под названием «Троянский конь на Гибралтаре». А позднее – пространный репортаж в аргентинском журнале «Люди». Той же зимой я поехал в Венецию по семейным делам; я сложил вырезки в папку и привез их в книжный магазин на улице Корфу. Там, сидя около прошлогодней бутановой печки, я ждал, когда Елена Арбуэс их прочтет, а ее лабрадорша, расположившись на ковре, не сводила с меня преданных черных глаз.
Тем вечером они впервые за несколько недель занялись любовью. Яна кусала губы, чтобы не разрыдаться от благодарности и собачьей, без оглядки, нежности. Она обнимала Сида за шею, прижималась к нему так крепко, как могла, и все старалась заглянуть ему в глаза. Просто раствориться в их зверином желтом огне, забыть обо всем на свете, выпасть из реальности и потеряться во времени – разве можно мечтать о большем?
– Написано очень хорошо, – сказала Елена, закончив чтение. – Все именно так и происходило, и я благодарна вам за то, что вы нигде не упомянули мое имя. Но есть одна серьезная ошибка… Женщина, которую вы имеете в виду, – не я.
Сид двигался плавно и медленно. Его рука крепко сжимала Янино запястье, он ласково покусывал ее за шею, горячо дышал в щеку. Сейчас он весь без остатка был здесь, с ней – но раз за разом отворачивался под ищущим взглядом подруги.
Я растерялся. В репортаже я говорил о женщине, которая жила в доме на испанском побережье, около городка Ла-Линеа, и сотрудничала с Десятой флотилией. Она вышла замуж за итальянца, уточнял я, но дальше этого не пошел. Для меня было очевидно, что речь могла идти только о Елене Арбуэс. Она слушала мои объяснения внимательно и терпеливо, и при этом улыбка не сходила с ее лица. А затем покачала головой:
– Вы перепутали меня с испанкой Кончитой Перис-дель-Корраль, женой итальянского разведчика Антонио Рамоньино… Они жили, как и я, вблизи от берега; но чуть подальше, в доме, который назывался Вилья-Кармела.
Яна сдерживала рвущее грудь отчаяние. Не все сразу. Пусть сегодня ее любимый прячет лицо (что он скрывает на дне глаз? или так легче забыть, что в этот раз он в постели не с той?). Но все же он здесь – и это было главное.
– Вот так раз. А я думал, это ваш дом.
– Нет, вовсе нет. Этот дом служил чем-то вроде оперативного штаба, и оттуда наблюдали за бухтой. Там разрабатывались операции, которые потом осуществляли с «Ольтерры», и там же скрывались водолазы, которые после атак на Гибралтар вынуждены были плыть до испанского берега.
Она умолкла и задумалась. Посмотрела на фотографии на стене: на ту, где она с мужем, и на ту, где два водолаза стоят рядом с майале на палубе подводной лодки. Мне уже было известно, что та лодка называлась «Шире».
А затем наступило утро, и все пошло по-прежнему. Сид пропадал допоздна, Яна просиживала долгие пустые дни дома. Иногда курила гашиш, но чаще просто лежала на полу и пялилась в потолок, складывая минуты в часы.
– Я тогда этого не знала, – добавила она через минуту, – но именно в Вилья-Кармелу я звонила в ту ночь, когда притащила Тезео с берега к себе… Антонио Рамоньино и капитан-лейтенант Маццантини за ним и пришли.
На потолке без остановки прокручивались одни и те же жгуче-неотвратимые картинки. Сид с Никой на манеже, оба хохочут, по-волчьи запрокидывая головы к теряющемуся в темноте куполу. Душная теснота гримерки, торопливые касания и поцелуи. Короткие, ослепляюще-страстные случки, Ника даже не старается приглушить стоны – кому какое дело? Запах пота, сигарет и грима, азарт и вседозволенность. Хмельной смех, кураж перед выходом на публику и легкие прощания. Ведь они расстаются на одну только короткую ночь, а завтра это бешеное колесо закрутится по новой, раз от разу набирая обороты.
– Но вы же познакомились с Кончитой Перис?
Яна просматривала эти картинки до отупения, до тошноты, но не закрывала глаз. Какой смысл прятаться от действительности?
– Нет, мы никогда не виделись. Они все держали в большом секрете и с нами предпочитали не общаться.
Да и что она могла поделать? Ей некуда идти, эта огромная холодная комната – ее последний оплот. Только вот Сида здесь больше не было, и белизна стен теперь отдавала мертвенностью, даже рисунки на них как-то поблекли.
– Я сожалею о своей ошибке, – сказал я.
«Твой Питер Пэн ускользнул от тебя», – предательски нашептывал внутренний голос.
Она снова улыбнулась, что-то вспомнив:
Но ничего, эта война еще не проиграна. Яна подождет. О, ждать она умела!
– Не беспокойтесь, все наоборот. Мне нравится, поскольку это лишь доказывает, что все держалось в строжайшей тайне. Что Тезео и его товарищи защищали меня, насколько это было возможно… В каком-то смысле защищают по сей день, несмотря на то, что их уже нет в живых.
Каждый вечер (даже если он заканчивался под утро) она безмятежно встречала Сида незатейливым ужином и бледной истончающейся улыбкой.
Она взглянула на стенные часы с маятником, которые показывали половину первого. Потом протянула мне папку с вырезками.
Рано или поздно все закончится. Ее любимому наскучит эта новая игра, и он вернется к ней. Ведь рано или поздно все возвращаются домой, разве не так?
– Сохраните их, – попросила она.
– Спасибо.
Сид боялся признаться себе в том, что с каждым вечером ему все труднее проворачивать ключ в замке нарядной, выкрашенной в белый двери. Каждое возвращение домой оборачивалось пыткой, как шаг в тюрьму, в мрачное одиночество карцера. Изощренность наказания заключалась в том, что в этом карцере он был не один.
Собака встала с коврика, и хозяйка поднялась вслед за ней.
Он готов был взвыть, раз за разом натыкаясь на застывший безмолвно-укоряющий взгляд Яны. Ее глаза-льдинки на раз выстуживали на корню весь огонь, что Сид приносил домой.
– В это время мы с Гаммой всегда гуляем… Она очень добрая, но у нее есть свои потребности.
Несколько секунд я колебался.
И сам дом тоже стал другим: теперь это была чужая территория. Вещи словно потеряли память и перестали слушаться, пропадали с привычных мест и обнаруживались на новых, совсем неожиданных. Свет лампочек разгорался неохотно, даже не пытаясь прогнать тени по углам. А иногда – Сид мог бы поклясться – из соседней запертой комнаты доносился сухой настороженный шорох нетвердых шагов.
– Могу я пригласить вас пообедать?
Она посмотрела на меня с любопытством. Потом погасила печку и нерешительно повела плечами. И показала на папку, лежавшую на столе:
Порой Сиду казалось, что он сходит с ума. Даже его старые приятели – жираф и сиреневый олень – покинули его. Теперь они были по разные стороны баррикад: ангелы-хранители Сида в одночасье обернулись безмолвными союзниками Яны.
– Вы ведь уже опубликовали ваши репортажи.
Сама Яна оставалась ласково-молчаливой. Порой вечерами они привычно располагались на полу солнечной ванной, и она тихо льнула к нему, невесомо гладила его лицо ледяными кончиками пальцев.
– Одно другому не мешает. Тут речь о личном. Вопросы, на которые нет ответов.
Сид закуривал и прикрывал глаза, а Яна шептала:
Она улыбнулась в третий раз. Несколько загадочно. Она сняла с вешалки поношенный темно-синий жакет и меховую шапку.
– Помнишь, как это было? Ты помнишь?
– Весь мир наполнен вопросами без ответов.
Она принималась рассказывать истории об их лете – про трассу, горы и безукоризненно-синее небо; про белые ночи, когда они взахлеб любили друг друга до зари; про зеленые яблоки, скачущие по деревянному полу, и ключи от бара, которые Яна никогда не теряла из вида.
Она наклонилась прицепить поводок к ошейнику Гаммы, радостно вилявшей хвостом. Я заметил, что, несмотря на пигментные пятна и слегка искривленные артрозом пальцы, Елена Арбуэс сохранила изящество движений, которое пощадили даже годы. Ее легко было представить молодой и смелой.
Она рассказывала про Озеро и придорожные костры, горящие всю короткую летнюю ночь; про последний паром на закате и лагерь, утопающий в песке; про запах пыли и жимолости в волосах, про ветер в лицо и сбитые ноги. Яна говорила так, будто и это все у них тоже уже было, и Озеро успело стать еще одним воспоминанием, главным сокровищем в заветной шкатулке их совместных историй.
– Почему вы на это пошли? – рискнул я.
Она говорила негромко, но с жаром, часто-часто роняя слова. Сид безнадежно молчал, только крепче обнимал подругу, стараясь не замечать холода ее ладоней. Ему нечего было сказать. Оправдываться или что-то объяснять казалось глупостью. Да и разве его вина в том, что Озеро с каждым днем отодвигалось все дальше в зыбкую несбыточность, а воспоминания бледнели и теряли свой вкус?
Она замерла; собака терлась о ее ноги.
Сид даже не сомневался: Яна знает, что он хотел бы попросить у нее прощения. Конечно, она все понимала. И все же раз за разом отвечала на его судорожные объятия нежным упорным молчанием. От этого Сид ощущал еще большую безысходность.
– Вы о чем? – сухо спросила Елена.
Шли дни, он возвращался домой все позже и позже. Яна не задавала ни единого вопроса, только улыбалась ему ласково и терпеливо, будто ребенку. Сид не знал, как отвечать на эту застывшую безмолвную улыбку.
Я притворился, что не заметил такой интонации. В любом случае у меня, возможно, другого шанса не будет, подумал я. И я ничего не теряю, попытавшись.
Однажды вечером он все же выдавил, злясь на себя за оправдывающийся тон:
– Подвергать себя такой опасности, – ответил я. – Работать на них.
– Извини, что вечно бросаю тебя одну, бэби. Дел по горло, мы же к Новому году готовимся.
Казалось, она задумалась, а может, просто искала способ повежливей выпроводить меня из дома.
Яна почти не отреагировала, только слегка дернулся уголок губы:
– Думаю, ваша концепция ошибочна, – сказала она наконец. – Я никогда не работала на них.
– В смысле – готовитесь? Мы что, вместе не будем отмечать?
– Но Тезео Ломбардо…
Сид облегченно расхохотался и хотел было взъерошить ее волосы, но в последний момент передумал. Он заметил, что волосы Яны больше не торчат непокорными волнами цвета пшеницы. Они стали тусклыми, как будто пыльными, даже на вид слабыми.
– Тезео был моим мужем. Я была в него влюблена, но это другая история. Остальное касается только меня.
– Мы артисты, бэби, – подмигнул он. – У нас праздников не бывает. На Новый год мы работаем.
Это прозвучало резко, почти грубо и дальнейших обсуждений явно не предполагало. Елена стояла у самых дверей, как бы предлагая мне удалиться. Я обернул шарф вокруг шеи, застегнул пальто и вышел на улицу. Она тоже вышла и закрыла дверь на ключ.
– Тут есть одна небольшая траттория, где я обычно обедаю, – вдруг сказала она. – Недалеко, на молу Дзаттере.
Яна наморщила лоб.
– Позвольте проводить вас.
– То есть как это? Я думала…
– Пожалуйста.
– Знаю, – перебил Сид. – Но иначе никак. И там такие деньги, ты себе даже не представляешь…
Мы шли, почти не разговаривая, под лучами солнца, отражавшегося в каналах и едва согревавшего старые камни. Она то и дело натягивала поводок, придерживая Гамму, и прикрывала глаза от солнечного света, а я тайком наблюдал за ней. Морщинки избороздили ее лицо вокруг век и линии рта, но я представлял себе, что их нет, пытаясь увидеть, какой она была несколько десятилетий назад. Мне хотелось как можно ближе подойти к образу женщины двадцати семи лет, которая нашла на берегу мужчину, лежавшего без сознания, и случилось это в разгар войны, а закончилось тем, что она стала его женой. И последовала за ним в Венецию, за новой жизнью, взяв себе новое имя.
Он досадливо дернул щекой. Опять проклятые извиняющиеся нотки в голосе.
– У вас были дети? – вдруг спросил я. До той минуты мне не приходило в голову поинтересоваться.
Но Яна его уже не слушала. Перед глазами снова замелькали разъедающие душу картинки. Сид и Ника, всегда вместе, крепко сцепленные руки и одна на двоих жизнь.
– Да, сын… Он импресарио и работает в Милане.
В комнате неожиданно стало душно, Яна поймала себя на желании зайтись в беззвучном крике. Ощущение было как от удара под дых.
– А внуки у вас есть?
Ничего, и не такое терпели. Она растянула губы в безмятежной улыбке и кивнула.
– Двое.
– Я понимаю. Все нормально, без обид. Хоть высплюсь в Новый год.
У пристани она показала на старинный навес из потемневших досок, а на другой стороне канала, вдоль которого мы шли, другой такой же, но из грубой черепицы. Перед нами было две гондолы: одна пришвартована к деревянному столбу, другая вытащена из воды на деревянный настил поверх песчаного откоса.
Сид перевел дыхание и бережно прижал Яну к себе. Он заметил, что ее свитер пропах ганджей.
– Ты у меня лучшая, бэби!
– Сначала это все принадлежало деду, потом отцу Тезео. Он здесь и вырос.
– И до сих пор это собственность семьи?
Утром Яна потихоньку выскользнула из-под одеяла и принялась бесшумно одеваться. Ей не хотелось будить Сида.
– Муж продал ее в шестидесятых, когда его отец умер.
– Куда собралась, бэби?
Траттория называлась «Алле Дзаттере» – маленькое заведение, где подавали пасту и пиццу, четыре столика внутри, два снаружи и кухня, вся на виду; позднее эта траттория закрылась на несколько лет, а потом открылась снова, но уже в другом месте и в другом стиле. Мы сидели у самого входа, на солнышке, привязав собачий поводок к ножке стула. Заказали спагетти с боттаргой
[28] и вино из Пьемонта. Обедали, глядя на большие корабли, которые проходили по каналу.
Голос за спиной заставил ее вздрогнуть. Яна медленно обернулась. Сид свободно раскинулся на постели, в падающем из окна свете фонаря смутно угадывалась его ленивая ухмылка.
– Почему вы на это пошли? – решился повторить я.
– Если вы думаете, что это было самопожертвование юной влюбленной, можете выкинуть это из головы.
Яна ответила ему ровной улыбкой.
– Вообще-то у меня нет конкретной идеи.
– Извини, не хотела будить. Мне надо кое-куда отлучиться.
– Тем лучше… Не сомневаюсь, есть много женщин, способных и на такое, и на гораздо большее. В том числе бросаться ради любви в невероятные и даже героические приключения. Но это не мой случай.
– А поподробнее? – хмыкнул Сид.
Она посмотрела в направлении острова Джудекка, отделенного от нас широким каналом. Провела ладонью по лбу, словно пытаясь оживить воспоминания или найти слова, чтобы их выразить.
Но Яна лишь развела руками.
– Все куда прозаичнее, – сказала она. – Проще, чем вы себе представляете. И длилось всего несколько дней.
– Секрет. Но, может быть, вечером у меня для тебя будет сюрприз!
Ей хотелось, чтобы Сид пустился в расспросы. Приятно не только бесконечно ждать кого-то, но и самой хотя бы однажды таинственно пропасть.
Вот тогда Елена Арбуэс и рассказала мне, что произошло в Масалькивире: безжалостная бомбардировка порта англичанами после франко-германского перемирия в 1940 году, потопленные французские корабли, попавшее под бомбы торговое судно и восемь человек с «Монтеарагона», которые пополнили список из 1297 погибших испанцев и 351 раненого француза.
Но Сид только потянулся и зевнул.
Она рассказывала спокойно, монотонно, без всякого пафоса. Она давно с этим примирилась. Я слушал ее, оцепенев.
– Отлично! У меня для тебя тоже, будем квиты.
– Вы это сделали из мести? – спросил я, когда она умолкла.
Против воли Яна подалась вперед:
Она немного поразмыслила.
– Какой сюрприз?
– Не думаю, что это подходящее слово, – ответила она.
– Ну уж нет! – довольно расхохотался Сид.
Прозвучало искренне. Она наклонилась погладить собаку.
Яна в который раз поразилась его способности просыпаться разом, в одну секунду, и сразу пребывать в отличном настроении.
– Вначале, возможно, да. В какой-то момент я так думала… Но сейчас, со временем, я понимаю, что нет. На самом деле я никому не собиралась мстить.
Она подняла с пола сумку и махнула рукой:
Она приподняла руки, словно показывая, сколько весит все то, что нас окружает. Весь мир и вся жизнь.
– Ну тогда до вечера!
– Равновесие, понимаете?.. Способ выровнять чаши весов.
– Может, хоть позавтракаешь? – лениво протянул Сид ей вслед.
Она подержала ладони над столом, будто эти самые чаши, потом опустила – медленно и, показалось мне, устало.