— А я почем знаю? Охотился я. С ружьишком бродил по округе. Наткнулся на легковую машину под могучим деревом. В машине нашел тебя на переднем сиденье. В крови и без сознания. Вот и вся история…
Мужчина хотел задать еще несколько вопросов, да старик поднялся и решительно приказал:
— Молчи и не трать зря силы. В твоем положении не до пустой болтовни. Сейчас схожу в дом, переоденусь, подберу необходимые медикаменты и займусь твоими ранами…
* * *
— Я же говорил, что попал в него, — пробасил Захари, удовлетворенно показывая на залитое кровью переднее сиденье.
Впрочем, крови хватало везде. Пятна были и под сиденьем, и на рулевом колесе, и на красивой приборной панели. Ею была перепачкана даже листва под распахнутой водительской дверцей.
— Куда же он тогда подевался? — с ехидцей спросил капитан.
— А бес его знает. Может, уполз куда. Сейчас поищем, — весело сказал подофицер и предложил:
— Вы пока машину осмотрите, а мы вокруг обойдем…
Искали долго. Никого. Трижды натыкались на потревоженную листву, но таких, развороченных до голой земли местечек в лесу попадалось много. Так дикие кабаны и олени, в изобилии встречавшиеся в лесах Венгрии, искали себе пропитание.
Отошли подальше, сделали второй круг. И опять пусто.
Ничего не дал и третий круг, радиус которого от застывшего автомобиля составил метров четыреста.
Время подходило к полудню. Капитан сидел справа на переднем сиденье «Хорьха» и рассматривал развернутую на коленках карту.
— Я так и понял, что вы никого не нашли, — тихо сказал он. — Думаю, бандит потерял много крови, но еще мог передвигаться. Направился он, скорее всего, в ближайший город Веспрем.
Захари мало смыслил в топографических картах и согласно кивнул:
— Должно быть, так и есть.
— Но Веспрем пока занят немцами, и мы, между прочим, находимся недалеко от их позиций. — Капитан со значением поглядел на Захари и выбрался из кабины. — Я осмотрел машину, — показал он на приоткрытый моторный капот. — Своим ходом она из леса не выберется — поврежден радиатор и бензопровод. Поступим так. Ты с бойцом Гешевым останешься здесь сторожить автомобиль. Мы с Крайновым пойдем на пост и вернемся сюда с грузовиком.
— Зачем, капитан? — не понял подофицер.
— Приказ был сверху: собирать всю брошенную технику и отправлять на ближайшие железнодорожные станции.
* * *
Сидевшему за рулем «Хорьха» мужчине здорово повезло, потому что старый венгр Иштван Гера оказался земским врачом. Он был едва ли не единственным практикующим медиком на довольно большом участке от северо-восточной оконечности озера Балатон до южной окраины города Веспрем.
Иштван был стар и сед — без единого темного волоса на голове. Лишнего веса не имел, а сознание оставалось столь же светлым, как и волосы, потому что выкуривал он только одну сигару по субботам и под нее же выпивал две рюмки палинки.
До начала Второй мировой войны специалистов с медицинским образованием в этих краях проживало достаточно — каждый мало-мальски приличный населенный пункт имел своего доктора, фельдшера или акушера. Война привнесла хаос и навела свои порядки. Молодых медиков мобилизовали в венгерскую армию, кто-то уехал, другие завершили практику.
Иштван остался на своем посту по двум причинам. Во-первых, он не имел накоплений и жить было попросту не на что. Во-вторых, кроме него помогать больным стало некому.
Проживал он в собственном доме, построенном на выкупленном тридцать лет назад лесном участке. Участок находился на отшибе, в полукилометре от крайней улицы маленького городка Фельшоорш. Иштван любил иногда поохотиться на птицу, но больше всего ценил тишину и покой. В глухом лесу этого добра было с избытком. И птиц, и тишины, и покоя.
Порой ему казалось, будто он остался на планете в полном одиночестве. Будто в Европе нет никакой войны с грохочущей и стреляющей техникой, нет политики с постоянными спорами и конфликтами. Нет ничего и никого, кроме двух породистых собак, обожавших своего хозяина.
Проезжая дорога от берега озера до Веспрема пробивала лес довольно далеко; луга, пастбища и посевные поля раскинулись еще дальше. Лишь пару раз в неделю он позволял себе включать радио. Четверть часа он слушал новости, потом полчаса наслаждался классической музыкой.
Из городка Фельшоорш до имения петляла тропинка, по которой в строго определенное время к доктору шли пациенты. В другое строго определенное время он сам ходил этой тропкой в городок, чтобы проведать и осмотреть тяжелобольных. Раз в неделю его навещала пожилая женщина по имени Дора. Она приносила с рынка продукты, стирала белье, прибиралась в доме. Готовил Иштван самостоятельно.
Утром этого дня он накинул поверх теплой одежды шерстяной сюр, водрузил на голову видавшую виды войлочную шляпу с завернутыми кверху полями, повесил на плечо охотничье ружьишко, кликнул собак и отправился побродить вокруг своего небольшого имения.
По весне птица активно размножалась, с охотой требовалось повременить. А в феврале еще можно было без вреда поднять фазана. Старый Иштван намеревался обойти ближайший к участку кустарник — вдруг собачки кого потревожат. Впрочем, если охота не задастся, он горевать не станет. Ему нравилось просто и безо всякой цели побродить по хорошо знакомому лесу, подышать чистым воздухом, поглядеть на довольных питомцев, носившихся между кустов и деревьев…
Фазана поднять не получилось. Задумавшись, доктор, отойдя от имения на километр, а то и дальше, так и не снял с плеча свое ружье.
Внезапно он остановился, подняв голову, прислушался.
Бегавшие неподалеку собаки исчезли, а теперь призывно залаяли далеко по левую руку. Повернув на лай, он ускорил шаг и на всякий случай приготовил оружие…
Собак он нашел у обширного кустарника.
Что за леший? Уж если и подняли фазана, так он давно был таков. Чего ж брехать-то попусту?.
Не прекращая лаять, собаки бегали вокруг зарослей и всем своим видом давали понять, что нашли нечто необычное.
Иштван был озадачен и даже слегка напуган. Никогда доселе его питомцы так себя не вели. Он сделал несколько шагов, обходя кусты…
Сначала обозначились следы автомобильных колес и смятые ветки. Затем взгляд нащупал блестевший бампер легковой машины, красно-желтые задние фонари на изогнутых кронштейнах, гофрированную крышку багажника и черный матерчатый тент крыши.
Это был «Хорьх 830». Иштван Гера не разбирался в автомобилях, но регулярно слушал радио и столь же регулярно беседовал со своими пациентами. А потому знал, что среди высших чинов Третьего рейха «Хорьх» пользовался особенной популярностью. Какая именно марка «Хорьха», он подзабыл. Но этот тоже был красив и статен. Правда, в корпусе виднелось много пулевых отверстий, стекла и фары были разбиты, крылья и бампер пострадали от ударов.
Перешагнув поломанный и примятый куст, доктор подошел к автомобилю. И только теперь заметил лежащего на переднем сиденье человека.
Приоткрыв тяжелую дверцу, он окликнул незнакомца. Тот не ответил и даже не шевельнулся. По бледности рук и лица Иштван понял, что человек ранен и потерял много крови.
Цыкнув на лаявших собак, он положил ружье на крышу машины и принялся вытаскивать незнакомца…
Наскоро осмотрев раны и остановив кровотечение, доктор соорудил из своего плотного сюра подстилку, уложил на нее раненого и, ухватившись за полу, потащил к дому…
Это была самая тяжелая и изнурительная работа, которой Иштвану довелось заниматься за последние лет двадцать. Тщательно выбирая дорогу, он обходил лесные приямки, взгорки, вздыбленные из земли корневища. И, отвлекая себя, силился припомнить, когда же он так уставал…
Чем ближе доктор подходил к своему участку, тем чаще приходилось останавливаться для отдыха. Наконец он толкнул заднюю калитку и втащил бездвижное тело на территорию имения.
Он не знал, кто этот человек. Не знал, от кого он удирал на машине и кто стрелял ему вслед. Поэтому размещать его в своем доме доктор Гера не решился. А вдруг раненого будут искать? Время на дворе было непростое, ситуация в Венгрии, судя по новостям, балансировала на краю пропасти.
Иштван приволок незнакомца к небольшому сараю, построенному в глубине участка за платаном и миндальными деревьями. Когда-то в этом сарае была обустроена скромная мастерская для работы по дереву: верстак, инструменты, струбцины, заготовки… Мастерская давно пустовала, хотя часть инструментов все еще висела над пылившимся верстаком.
На него, поднатужившись, Гера и уложил мужчину, предварительно подстелив имевшееся в сарае тряпье.
* * *
Ждать тягач пришлось более часа. Пока он отвез на позиции батальона тела двух убитых солдат, пока разгрузился и вернулся к посту, пока капитан указал путь до лесной чащи…
В это время Захари и второй боец вели себя тихо, помня о том, что сказал перед уходом капитан: «Веспрем пока занят немцами, и мы, между прочим, находимся недалеко от их позиций…» Встречаться с неприятелем, имея при себе две винтовки и по тридцать пять патронов, не хотелось.
От нечего делать Захари облазил всю машину: изучил кабину, заглянул под капот, под крышку багажника и даже под низкое днище. Не обнаружив ничего интересного, он уселся на мягкую листву, смастерил самокрутку из домашнего табачка, закурил…
Боец Гешев едва умел читать и все это время корпел над полученным из родной деревни письмом. Он то повторял с трудом прочитанное, то улыбался, то хмурил лоб над узкой переносицей…
Наконец со стороны дороги послышался натужный гул мотора.
— Едут. — Захари поднялся и пошел навстречу.
Они встретили грузовик в сотне шагов от застывшего под могучим деревом «Хорьха». Указывая путь, сопроводили его до поломанных кустов. Капитан выскочил из кабины, держа в руках крепкий трос. Грузовик в несколько приемов развернулся, подставил край кузова и толстый крюк под ним.
«Хорьх» зацепили тросом. Капитан уселся за руль легковушки. Сцепка медленно двинулась в сторону дороги…
Вскоре они выбрались из объятий цепкого кустарника. Освободив «Хорьх» от троса, вручную развернули его на сто восемьдесят градусов, снова подцепили к тягачу.
И потихоньку тронулись дальше…
* * *
Иштван вернулся в сарай во всем чистом, без головного убора, с медицинским саквояжем в одной руке и стопкой чистых простыней в другой. Сняв с себя старую охотничью одежду, он словно помолодел и стал выше ростом.
Раненый лежал в забытьи. Иногда он подергивал конечностями, словно продолжал управлять «Хорьхом», шевелил губами, издавал непонятные звуки. Но в сознание больше не приходил и глаз не открывал.
— Плохо дело, — поморщился доктор.
Сарай не был приспособлен под больничную палату. Пришлось засучить рукава и немного поработать.
Через полчаса в углу бывшей столярной мастерской гудела печка, на ней стояла чугунная посудина с закипавшей водой. Пол был подметен, помещение проветрено и нагрето. На верстаке под раненым белела свежая простыня, рядом на приспособленном под «стол» ящике лежала стерильная салфетка, поверх нее блестели медицинской сталью хирургические инструменты. Сам незнакомец, совершенно раздетый и обработанный спиртовым раствором, лежал на животе. На спине его под правой лопаткой зияло красными припухшими краями пулевое отверстие.
Иштван поправил принесенные из дома керосиновые лампы, натянул на руки резиновые перчатки, вооружился скальпелем и склонился над пациентом:
— Ну с богом…
* * *
Тащить неисправный автомобиль до расположения батальона пришлось долго. Грузовик тужился, раздвигая узким носом высокие кусты. Ведомый капитаном «Хорьх» вилял и норовил пойти юзом на скользкой листве, но, повинуясь рывкам длинного и крепкого троса, выравнивался и послушно следовал за тягачом.
Захари сидел рядом с капитаном, вцепившись обеими руками в ручку на передней панели. Он впервые в жизни ехал на легковом автомобиле, и временами ему действительно становилось страшно. Уж слишком низкая у него была посадка — того и гляди зацепишь задницей за надвигавшуюся спереди кочку.
«Хорьх» здорово пострадал от пуль и от удара о могучее дерево. Перед отправкой капитан предупредил водителя грузовика, чтобы тот не гнал и поглядывал в зеркало заднего вида.
И он оказался прав. Левое переднее колесо легкового автомобиля при движении моталось из стороны в сторону — того и гляди оторвется. Правое катилось ровнее, но задевало загнутое внутрь крыло, отчего рождался однообразный хрюкающий звук. Помимо этого в кабине стоял сильный запах бензина, так как под капотом рядом с мотором перебило бензопровод.
Они кое-как выбрались из леса, вывернули с жидкой обочины на асфальт. Оставляя за собой жирные грязные полосы, поехали в сторону поста.
У сломанного шлагбаума на пару минут притормозили, чтобы забрать уставших и сонных бойцов сменившегося караула. Те, злобно и недоверчиво посматривая на «Хорьха», залезли в кузов грузовика и поехали…
Прибыв в батальон, капитан тотчас же побежал докладывать полковому командиру о происшествии на посту и причинах задержки. Подполковник Владков угрюмо выслушал доклад, задал несколько уточняющих вопросов и приказал похоронить погибших с почестями.
— Что делать с «Хорьхом»? — спросил капитан.
— Отбуксируйте за здание школы, пусть стоит там.
— А как же приказ об отправке собранной техники поближе к железной дороге?
— Где я тебе возьму железную дорогу? — недовольно буркнул подполковник. — Нет поблизости ни дороги, ни станций. Вот возьмем совместно с югославскими и русскими войсками город Веспрем, тогда и поговорим…
— Большой город?
— Приличный. Как наш Казанлык. Там и вокзал, и товарная станция, и несколько заводов в промышленной зоне, и почта, и даже аэродром поблизости…
Уже днем на палатках, где коротали длинные зимние ночи молодой Христо и фельдфебель, появились поминальные листы — приколотые сообразно традиции листочки с именем, фамилией, возрастом и местом гибели бойцов. Фотографий, конечно, не было, зато имелось написанное от руки четверостишие в память умерших товарищей.
В церковь при ближайшем селении не пошли. Виделась она чуждой, со странным крестом на высокой и угловатой колокольне, какой-то не спасительной для православной души. Похороны назначили на завтра — по болгарским традициям хоронили быстро, без проволочек, в теплом климате по-другому нельзя.
К вечеру запалили многочисленные костры, расселись вокруг. Невесть откуда появились глиняные бутылки с красным вином и ракией. Бойцы поминали добрым словом погибших, пили и пели «Будь навек благословенны те, кто долг исполнил свой…»
* * *
В столярной мастерской, как и в доме, было тихо. Разве что иногда высоко в небе пролетали военные самолеты; маршрут у них всегда был один и тот же: на восток и обратно. Иштван давно привык к далекому гулу и воспринимал его как естественный природный фон — как завывания ветра, шелест листвы или птичий гвалт.
Работать в мастерской ему не понравилось. За многолетнюю практику он привык проводить хирургические операции в несколько иных условиях.
На первом этаже дома, сразу за небольшой прихожей были оборудованы три кабинета: смотровой, хирургический и рабочий. В первом он принимал пациентов, во второй приглашал тех, кому требовалась хирургическая помощь. В третьем проводил большую часть дня: читал медицинские журналы, делал записи, собственноручно составлял и смешивал некоторые снадобья и готовился к предстоящим операциям… Помещения обустраивались по строгим медицинским нормам и правилам. Комфортная температура, вентиляция, освещение, вода и канализация, простота уборки. Все необходимое всегда под рукой: инструменты, препараты и перевязочный материал.
Столярная мастерская имела другое предназначение, потому и сердиться было не на кого. Тем более что с первой раной долго возиться не пришлось.
Пуля, застрявшая у незнакомца в спине, потеряла большую часть энергии, пробив металлическую крышку автомобильного багажника и толстые спинки двух сидений — заднего и переднего. Запустив внутрь раны специальные тонкие щипцы, доктор нащупал пулю на глубине пяти сантиметров. Она застряла между ребер под правой лопаткой. Опасности для жизни незнакомца рана не представляла.
Вынув пулю, Иштван повторно обработал отверстие и зашил его.
Зато вторая рана ему не понравилась. Тщательно осматривая ее, он мрачнел с каждой минутой. Затем сходил в дом, принес пузырек дорогого и очень редкого лекарства, к помощи которого прибегал в крайних случаях.
Тщательно обработав вторую рану, доктор принялся вычищать ее, выскабливая ненужную больше плоть — ту, что не приживется и никогда не восстановится. Закончив, наложил мазь собственного приготовления, плотно забинтовал ногу и снова отправился в дом, чтобы приготовить жидкую кашу на мясном бульоне и сладкий чай. Следовало дождаться, когда к незнакомцу вернется сознание, и потом накормить его. Силенок и крови у того изрядно поубавилось.
— Видно, ночевать мне придется в мастерской, — вздохнул Иштван. — Вот так поохотился…
Глава четырнадцатая
Москва Июль 1945 года
После неожиданного признания генерала Пфеффера вся оперативно-разыскная группа Старцева переключилась на разработку версии Василькова. Отныне даже самые опытные сотрудники, включая вечно сомневающегося Бойко, понимали, что «Хорьх» с золотым тайником под днищем занимает отнюдь не последнее место в запутанной истории с чередой убийств.
Из трех спутников генерала, пытавшихся вместе с ним вырваться из окруженного Будапешта, в живых оставался один. Личный адъютант Пфеффера — штурмбаннфюрер СС Бруно Хоффман погиб непосредственно в автомобиле. Исполняющий обязанности начальника штаба корпуса оберфюрер СС Хельмут Дернер скончался чуть позже в госпитале от полученных пулевых ранений. Водитель генерала шарфюрер СС Франц Фишер был контужен взрывом гранаты и в бессознательном состоянии отправлен в тот же госпиталь.
Этот человек как раз и представлял наибольший интерес для дальнейшей разработки. Ведь именно он оборудовал под днищем «Хорьха» тайник, а в ночь на 12 февраля по приказу Карла Пфеффера заложил в него три увесистых золотых слитка. И, по заявлению того же генерала СС, о золоте знал только он.
Понимая, насколько может пригодиться описание внешности водителя, сыщики во время свидания с Пфеффером постарались вытянуть из него максимум. Но так уж вышло, что данных оказалось немного.
— Невысок, неказист, сер лицом. Волосы темные. Сутулая спина, довольно сильные, цепкие руки, — перечислил генерал.
— И это все? — удивленно спросил тогда Васильков.
Пфеффер пожал плечами:
— Он всего лишь шофер. Кучер. Вы разве склонны рассматривать водителей, с которыми ездите по делам?.
В чем-то он был прав. Тем более что последний водитель — шарфюрер СС Франц Фишер — обслуживал генерала всего несколько месяцев. Он принял роскошный «Хорьх» после внезапной кончины от язвы желудка предыдущего водителя, молоденького оберштуце СС.
Закусив удила, сыщики взялись выяснять, что случилось с Францем Фишером в госпитале и где он находится в данный момент.
Неразлучная пара Егоров — Горшеня отправилась в одну из структур НКВД — Управление по делам военнопленных и интернированных. Вторая пара Бойко — Баранец умчалась в Главное военно-санитарное управление (ГВСУ), чтоб покопаться в тамошних архивах и разузнать о госпитале, находившемся в 1945 году на восточной окраине Будапешта. Вдруг там окажутся фамилии поступавших раненых? Вдруг будут копии медицинских карточек с пометками, когда и куда направлен после выздоровления?.
Костя Ким тоже рвался в бой, но Старцев осадил его, оставив в кабинете «на телефоне».
— Обещаю прицепить тебя в следующем деле к нашей паре, — сказал майор на прощание расстроенному Киму.
И поехал с Васильковым в отдел «А» НКГБ.
* * *
После суетного рабочего дня все они встретились в рабочем кабинете ближе к вечеру, в начале седьмого. Костя знал, что коллеги, скорее всего, останутся без обеда и расстарался, сгоняв в коммерческий магазин и приготовив ужин.
— В документах только две даты. Сам лично прочитал и трижды перепроверил, — отчитывался с набитым ртом Егоров. В одной руке он держал вареную картофелину, в другой кусок ржаного хлеба. — Напротив «Оберштуце СС Ф. Фишер» стоит дата пленения — «12 февраля 1945 года». Потом напротив «выбыл» дата «13 февраля». И все. Я спрашиваю архивариуса, что значит «выбыл»? Отпущен, расстрелян, переведен в другое ведомство? Он пожимает плечами: не знаю, все что угодно, если нет конкретной отметки…
Пока Василий чистил сваренное вкрутую яйцо и посыпал его крупной солью, Горшеня дополнил:
— Обошли все структурные подразделения архива Управления по делам военнопленных. В двух ответы получили сразу, в одном приняли заявку и предложили приехать за ответом завтра.
— Как расцениваете шансы? — спросил Старцев.
— Небольшие, — вернулся к разговору Егоров. — Миллионы военнопленных, Иван. Одних только офицеров — несколько сотен тысяч. Вряд ли в Управлении способны выяснить местонахождение эсэсовского унтера.
Следующими докладывали Бойко и Баранец.
— У нас с хорошими вестями еще хуже, — признался Олесь, похрустывая свежим огурчиком. — 3‑го Украинского фронта, как известно, больше не существует. На его базе недавно создана Южная группа войск на территории Болгарии и Румынии. Мы с Игнатом рванули в архив госпитальной базы фронта. Там нашли ГБА — госпитальную базу армии. Потом в другом подъезде здания отыскались архивы эвакоприемников (ЭП) и армейских подвижных госпиталей. Короче, на поиски ушло шесть часов, зато у нас на руках оказалась эта карточка.
Бойко потряс тонкой книжечкой и передал ее Старцеву. Тот быстро пролистал несколько полупустых страничек.
— И все? — недовольно-растерянно спросил он.
— Чем богаты, Иван Харитонович. И ту надо будет вернуть в архив — под роспись дали.
— Ни фотографии, ни роста, ни веса — ничего.
— «Поступил 12 февраля со средней степенью контузии. На голове в районе правой височной области имеется заживающий шрам старого ранения. Других видимых повреждений не имеет», — процитировал Олесь запись из карточки. — А даты и причины убытия нет вообще.
— Да уж… с медиками всегда было непросто — по себе знаю, — проворчал Старцев. — Значит, остались только мы с Александром?
— Выходит, так, — кивнул Егоров.
— Тогда слушайте. Проторчали мы с Саней в учетно-архивном отделе «А» НКГБ. Пропуск добыли быстро, да потом застряли — там у них какие-то внутренние совещания или занятия проходили. В общем, принять нас было некому, — невесело доложил Старцев, занимаясь заваркой чая.
— Организация серьезная, ведет полный учет своих кадров, — продолжил Васильков. — Изложили суть, назвали фронт, армию, дивизию и сроки. Майор с нами беседовал. Выслушал, все записал и обещал в течение нескольких часов выяснить, кто из сотрудников СМЕРШ 12 февраля принимал плененных генералов с водителем и переправлял их в госпиталь.
— Тю‑ю, несколько часов, — протянул Бойко. — Неделя — это тоже несколько часов. А нам срочно надо.
Иван не ответил. Он до того был недоволен результатами прошедшего рабочего дня, что молча уселся на любимый подоконник, забыв о только что приготовленном чае.
* * *
Благая весть пришла на Петровку ранним утром. Стоило Старцеву войти в парадный подъезд Управления и подняться по ступенькам до уровня первого этажа, как его радостно окликнул дежурный:
— Иван Харитонович, приветствую! Наконец-то! До тебя тут телефон разрывался.
— Кому же я понадобился в такую рань?
— Так из отдела «А» НКГБ.
— Ах, черт! — воскликнул Старцев, вспомнив о главном. — Что сказали? Еще позвонят?
— Обещали. Спишь долго, Харитоныч!
— Да ладно тебе! Я сегодня на час раньше положенного приперся…
Повторный звонок раздался через десять минут. Дежурный переключил его в рабочий кабинет группы Старцева.
Вчерашний майор сухо поздоровался и попросил записать данные, которые ему удалось раздобыть за ночь. Иван схватил карандаш, раскрыл рабочий блокнот и записал: «Майор Седой Николай Николаевич, служил начальником военной контрразведки СМЕРШ при стрелковой дивизии, подразделения которой осуществили захват генерала СС Карла Пфеффера и с ним еще двух военнослужащих СС. В настоящее время подполковник Седой Н. Н. проходит службу во 2‑м Управлении НКГБ».
Поблагодарив майора, Иван положил трубку.
— 2‑е Управление… 2‑е Управление… — повторял он. — Это же контрразведка. Никого не знаю из контрразведки. Никого…
Докурив папиросу, он бросил ее в пепельницу, схватил трость и быстрым шагом покинул кабинет…
Старцев мог самостоятельно отправиться во 2‑е Управление НКГБ, но опасался, что без высокой помощи дело затянется. А времени и так в обрез. Того и гляди на железной дороге снова кого-нибудь убьют.
— Твоя правда, — согласился на его объяснение комиссар.
Он взялся помочь самым решительным образом. Не телефонными переговорами, а личным присутствием. Все же с человеком при генеральском чине в наших кабинетах разговаривают по-другому.
— Поехали. — Прихватив фуражку, Урусов вышел из-за стола.
* * *
С комиссаром и впрямь дело складывалось быстро. Охрана 2‑го Управления была серьезной — не то что в МУРе. На входе встретил их один офицер, провел к другому. Ответственный за пропускной режим дежурный проверил документы, выслушал цель визита, куда-то позвонил.
К счастью, нужный человек оказался на месте. Не в отпуске, не в командировке, а в своем кабинете, расположенном выше этажом. Буквально через минуту по широкой центральной лестнице спустился поджарый подполковник в новеньком, ладно сидящем мундире.
«Экий красавчик, черт бы его подрал, — невольно залюбовался им Иван. — Если меня когда-нибудь попросят описать советского чекиста, сразу вспомню о нем».
— Седой Николай Николаевич, — представился тот. — Чем могу быть полезен?
Узнав, что интересует сотрудников уголовного розыска, пригласил в кабинет.
— Да, хорошо помню те зимние дни в Венгрии, — кивнул он и даже позволил своему каменному лицу растянуться в легкой улыбке. — Потери были большие, но у дивизии полковника Кононова неплохо получалось: полностью окружили остатки 9‑го корпуса, а в ночь на 12 февраля, можно сказать, его и добили. Рота старшего лейтенанта Скрипкина обстреляла и тормознула легковой автомобиль с двумя генералами. Адъютанта убило взрывом гранаты, генералов задело пулями, а водитель отделался контузией. Короче говоря, взяли их тепленькими. Зато позже начались неприятности.
— Какие? — спросил Урусов.
— Всех троих пленных под усиленной охраной мы отправили в госпиталь на восточную окраину Будапешта. На рассвете умер один из них — оберфюрер СС Дернер. А к вечеру мне доложили о побеге водителя. Как же его звали?. Какой-то младший чин.
Старцев решил помочь:
— Шарфюрер СС Франц Фишер?
— Точно! — подтвердил Седой. — Сам бы не вспомнил, а с вашей подсказкой само на язык навернулось.
— На этом неприятности закончились?
— Скорее только начались. Через несколько дней погиб командир полка майор Стародубцев. Он возвращался из штаба дивизии в полк, ехал на генеральском «Хорьхе» по бульвару, а из придорожных кустов его и водителя расстреляли неизвестные лица. А в ночь на 16 февраля кто-то этот «Хорьх» угнал от штаба дивизии. По обоим случаям мы провели расследование, но так ничего и не выяснили.
— Про эти события мы наслышаны от полковника Кононова, — заметил Урусов.
Седой радостно вскинул брови:
— Он в Москве?
— В Краснодаре.
— Хороший мужик. И комдивом был толковым.
— Значит, не зря назначили начальником штаба округа. Николай Николаевич, — комиссар вернул беседу в нужное русло, — а об этом Фишере что-нибудь известно? Не всплывал больше ни в каких делах контрразведки?
— Как в воду канул. Будапешт — огромный город и затеряться там несложно.
— Внешность его не запомнили?
Подполковник развел руками. Однако, желая хоть чем-то помочь сыщикам, припомнил:
— А знаете, ведь мой помощник успел оформить карточки военнопленных.
— Карточки военнопленных?
— Это такой первичный документ, сопровождающий пленного по этапам до оформления личного дела. В карточке указываются все имеющиеся данные о человеке, за исключением характеристик и данных по родственникам. Фамилия, имя, национальность. Дата и место рождения. Звание, должность, род войск, часть, в которой служил. Где и при каких обстоятельствах попал в плен.
— А фотографии? — спросил Старцев и в ожидании ответа затаил дыхание.
— Само собой. Помощник лично сфотографировал в госпитале Пфеффера и его водителя. Второй генерал к тому моменту уже скончался.
Урусов понимал, насколько значимым и важным будет факт получения фотографии исчезнувшего водителя. Однако сохранял спокойствие.
— Мы могли бы на них взглянуть? — произнес он так буднично, словно спрашивал меню в ресторане.
— Думаю, они сохранились в нашем архиве. Минутку…
Седой поднял трубку телефона, набрал номер.
Вскоре в кабинет вошел старший лейтенант, которому подполковник объяснил задачу.
Кивнув, помощник удалился…
* * *
В Управление вернулись в одиннадцатом часу утра.
Поблагодарив Александра Михайловича за оказанную помощь, Старцев направился в рабочий кабинет. Сам же комиссар поспешил на совещание, которое пришлось перенести из-за поездки во 2‑е Управление НКГБ.
Все сотрудники группы находились на месте, ждали Ивана.
— Ну как? — встретил его Васильков.
На улице стояла жара, в кабинете было душно. Иван первым делом повесил свой пиджак на спинку стула, напился воды из чайника, подошел к окну, закурил.
— Встретились с подполковником контрразведки, которому 12 февраля в Будапеште передали раненых эсэсовцев, — начал он. — Нормальный мужик, деловой. И память неплохая — все события хорошо помнит. По его приказу в архиве нашли карточки военнопленных: Пфеффера и Фишера. Вот данные водителя, он разрешил их переписать…
Старцев вынул из кармана широких гражданских брюк блокнот, раскрыл последний исписанный лист, протянул товарищу.
Повернувшись к свету, тот начал читать:
— Франц Фишер, из поволжских немцев. Родился 1 марта 1909 года в Екатериненштадте Саратовской губернии…
Место рождения водителя тотчас вызвало недовольный гул:
— С-сука!
— Ну ни хрена себе!
— Взрастили гадину!
— Гнида продажная!. — роптали сыщики.
Васильков продолжил:
— Шарфюрер СС, водитель легковых и грузовых автомобилей при штабе 9‑го хорватского горного корпуса СС. Взят в плен в ночь на 12 февраля 1945 года в Будапеште при попытке прорыва из окружения.
В этой части карточки ничего нового не содержалось.
— И последнее, — объявил с подоконника Старцев. — Там к карточке была приклеена фотография этого подлеца.
— Где же она?! — воскликнул Егоров.
— Не гони лошадей, сейчас все объясню, — поморщился Иван, ломая окурок в жестяной банке. — Во-первых, фотография очень маленькая — ничего не разберешь. Во-вторых, эти карточки военнопленных, как и все остальные документы архива контрразведки, выносить за пределы Управления строжайше запрещено. Не дали. Даже погоны и авторитет Урусова не сработали. В общем, подполковник и в этом вопросе помог: отправил карточку в фотолабораторию и заказал дубликат фотографии большого формата, который по их внутренней инструкции уже не будет носить гриф секретности.
— Молоток! Вот это я понимаю! — не удержался от похвалы Егоров.
— Когда фото будет готово, он со своим посыльным переправит его в наше Управление. Так что, братцы-товарищи, ждем…
* * *
Посыльного Управления контрразведки никто из группы Старцева так и не увидел. Минут через пятьдесят в рабочий кабинет позвонил дежурный и сказал, что расписался за какой-то пакет, доставленный незнакомым лейтенантом. Позабыв о больной ноге, Иван Харитонович сам сорвался из кабинета…
Вернулся он, сильно хромая и неся в руке опечатанный сургучом пакет серо-коричневого цвета. На ходу разломав печати, майор вскрыл конверт и достал содержимое.
— О, неплохо сделали. Осветлили немного — оригинальное фото потемнее было. Вот, полюбуйтесь. — Он положил на стол фотографию и для верности включил настольную лампу.
С фотокарточки размером двадцать на тридцать сантиметров спокойно глядел кряжистый, крепко сложенный мужчина в форме немецкого унтер-офицера СС. На круглой голове белела бинтовая повязка, однако сверху пробивалась копна темных волос. Спереди повязка ложилась на высокий покатый лоб. Лицо было обычным, невыразительным, без запоминающихся особенностей. Разве что тяжелый слегка раздвоенный подбородок намекал на волевой характер водителя генерала Пфеффера.
— Это же Хлынов! — выдохнул Васильков.
— Точно, он, — подытожил Егоров. — Собственной персоной.
И тут Старцев, узнав «инвалида-фронтовика», грозно зарычал:
— Как? Как мы вчетвером могли так облажаться?
Подчиненные притихли. Это действительно было странно. Старцев с Васильковым, а днем позже Егоров с Горшеней побывали в гостях у изменника Родины, беседовали с ним и не смогли отличить его рожу от фотографии настоящего капитана Хлынова.
— Бойко!
— Я здесь.
— Дело настоящего Хлынова еще у тебя?
— Так точно. Сегодня собирался отвезти и сдать военкому.
— Тащи сюда!
Бойко ринулся к своему столу, достал из ящика личное дело капитана Хлынова, которое взял у военкома под роспись. Отыскав страницу с фотографией, положил рядом с фото Фишера.
Если не вглядываться в детали, то лица двух мужчин и впрямь имели большое сходство.
Егоров обладал самым большим сыскным опытом, поэтому и вступился за остальных:
— Извиняй, Иван, но тут нужно быть криминалистом, физиономистом и еще черт-те кем, чтоб обнаружить разницу.
— И потом снимку настоящего Хлынова лет пять, не меньше, — добавил Васильков. — Наверняка в сорок первом делали. Вон, погляди, у него еще петлицы с кубарями.
На эти замечание ответить было нечем. Старцев тоже не смог отыскать различия между живым инвалидом-оборотнем и настоящим участником войны Хлыновым, глядевшим с черно-белой фотокарточки личного дела. Да и чего теперь брызгать слюной и сотрясать криком стены? Надо что-то предпринимать, исправлять положение.
Взяв себя в руки и разогнав мыслительный процесс, Иван принялся по-деловому суетиться.
— Вася, срочно заказывай машину. А лучше две или автобус. Олесь, тебе и Ефиму отдельное задание.
— Слушаем.
— Раскопайте все данные по настоящему Федору Хлынову. Идите к Урусову, снова поезжайте к военкому… Делайте что хотите, но выясните, что произошло с капитаном и где он находится в данный момент. Если живой, конечно.
— Ясно. Сделаем…
* * *
Спустя десять минут на север столицы, в сторону Красностуденческого проезда, мчались два служебных автомобиля. В первом помимо водителя ехали Старцев, Васильков и Ким. Во втором — Егоров и Горшеня.
Торопились и скоростной режим, конечно, не соблюдали. Летели на полных газах, порой проскакивая светофоры на красный. Благо движение в этот час было слабым. Пару раз на перехват выбегали постовые милиционеры, пытаясь взмахами жезлов остановить нарушителей. Но водитель первой «эмки» истошно сигналил и требовал уступить дорогу. Завидев номерные знаки МУРа, орудовцы покорно уступали…
Старцев опять вращал свою тросточку, зажатую между колен. Влево-вправо. Влево-вправо. Васильков не лез в душу, понимал — переживает. Но тот, как оказалось, переживал о другом.
— Черт… Знаешь, Саня, я все-таки надеюсь, что настоящий Хлынов жив.
Тот качнул головой:
— Не знаю. Не уверен.
— Но он же до конца сорок четвертого воевал в разведке! Столько лет ходил под пулями и ничего!
Помолчав, Васильков негромко сказал:
— В нашу дивизию перевели одного молодого комбата. Ты не застал его, это случилось после твоего ранения. Так вот этого парня все считали заговоренным от пуль. Ей-богу. Из любой смертельной передряги выходил живым. Ни пулям, ни осколкам не кланялся, а ни разу не задело. Помню, уже в Германии брали городок на возвышенности. Он прямо на моих глазах встал во весь рост и в начищенных до блеска сапогах пошел на противника под сильнейшим артиллерийским и пулеметным огнем. Батальон, естественно, за ним. Рядом разорвался снаряд, его взрывной волной отшвырнуло на несколько метров. Он поднялся, отряхнулся и с улыбкой сказал: «Вот сволочи, попадать начали!» И снова пошел вперед… Я тогда просто обалдел. А в следующем бою его зацепило, и рана оказалась смертельной. Так вот, Ваня…
За пару кварталов до цели машины разделились и подъехали к дому № 4 с разных сторон. Остановились на некотором удалении. Приготовив оружие, сыщики покинули автомобили и осторожно подошли к калитке.
Сразу насторожила тишина. В прошлый раз огромная нервная псина за забором моментально почуяла чужих и принялась лаять и греметь цепью. Сейчас же подавали голос только соседские собаки.
Ухватившись за верхний обрез калитки, Васильков заглянул внутрь участка.
— Никого.
— А псина?
— Не видать. И конец цепи на тропинке валяется. Или сбежала, или хозяин увел…
Егоров с Горшеней помогли майору перебраться через забор. Отомкнув тяжелый крюк на калитке, тот запустил во двор остальных…
Старцев оставался у входа в дом, остальные быстро проверили сарай и баню — пусто.
Дверь в дом оказалась запертой. Трое держали на прицеле окна, Иван Харитонович сделал шаг в сторону и постучал раз, другой…
Тишина.
— Ломаем…
С хлипким замком справились мигом. Аккуратно проникли в сени. Дав глазам привыкнуть к полумраку, двинулись в горницу…
Сыщикам хватило беглого взгляда, чтобы понять: хозяин спешно собрался и покинул жилище, прихватив с собой самые необходимые вещи.
На кухонном столе в беспорядке лежали кастрюли, тарелки, кружки, несколько полусгнивших картофелин, заплесневелая корка хлеба, сломанная деревянная ложка… На полу белела просыпанная соль.
Такой же бардак обнаружился и в маленькой спальне, где на незастеленной кровати валялись различные вещи: ватные штаны, офицерская шинель, форменная шапка-ушанка, порванная рубаха, носки… На старом, потерявшем цвет половике были разбросаны валенки, старые ботинки, еще какая-то обувь.
Васильков облазил все углы. Встав на стул, заглянул на шифоньер:
— Ни одного чемодана, ни одной сумки или вещмешка.
Из горницы в спальню заглянул Егоров:
— Я не нашел запасов продуктов. Прихватил все, что имелось в наличии.
— И здесь похожая картина, — мрачно ответил Старцев. — Стало быть, собрал вещички и утек в неизвестном направлении.
Костя Ким вертелся возле Василькова:
— И где же его теперь искать, Александр Иванович?
— Надо поразмыслить, — ответил тот.
* * *
Через полчаса, оставив в доме Хлынова Егорова и Горшеню, Старцев с двумя коллегами возвращался на Петровку. Теперь для нарушения правил дорожного движения повода не было — служебная «эмка» ехала по Дмитровскому шоссе с нормальной скоростью.
Настроение у Старцева окончательно испортилось. Получалось, что матерый преступник обстряпывал свои черные делишки и преспокойно проживал на севере Москвы под видом несчастного инвалида войны. Более того, сам Старцев приезжал к нему в гости, сиживал вместе с ним на лавочке под яблонькой, угощал папиросками, говорил за жизнь… И не распознал проклятую вражину.
— Вот же сволочь! — негромко выругался Иван. Зажатая между колен тросточка не прекращала вращаться влево-вправо. — И ведь как замаскировался, а? И с документиками полный порядок, и легенду себе состряпал что надо — не подкопаешься…
Сидевший справа от водителя Ким молчал. Васильков оторвал взгляд от окна:
— Я думаю, что все фокусы с «Хорьхом» в Венгрии — дело рук Фишера.
Иван нахмурился, пытаясь погасить ненужные сейчас порывы злости и сообразить, о чем говорит товарищ.