– Первый: ты окончательно и бесповоротно переходишь в дом Имхотепа. Мы расстанемся. Он станет твоим отцом и господином, нравиться это тебе или нет. Скорее всего, увезет тебя с собой, в Египет.

– Надо думать, нам колоссально повезло?

– Он будет меня учить?

– Не могу сказать. Кто она – Снарк или Буджум? Поживем – увидим.

– Не знаю, весьма вероятно. Во всяком случае, сможет распоряжаться тобой по своему усмотрению.

6

– А если я… не захочу?

ЭТАГ в чистилище

– Не думаю, что это будет считаться веским аргументом.

– А второй выход?

Мне нравится этот Пауэлл. Настоящая театральная душа. Боже, как вспомню, каково мне приходилось, когда я ставил оперы в Бамберге и даже в Берлине – и не всегда знал, где взять нужное число музыкантов для оркестра! Да и что за музыканты! Днем – портные, вечером – кларнетисты в театре! А певцы! Но хуже всего был хор. Помню, иные хористы украдкой бегали за сцену, когда хор был не занят, и возвращались через пару минут, вытирая рот тыльной стороной руки! И еще все актеры носили кальсоны под трико: вельможи при дворе какого-нибудь князя Егосиятельство выглядели так, словно только что ввалились в театр с ледяных пустошей Лапландии. Теперь все стало гораздо лучше. Порой мне удается проникнуть на постановку какой-нибудь оперы Вагнера – того самого Вагнера, который так любезно обо мне отзывался и указывал на мое влияние в своем превосходном использовании лейтмотива. Поверьте, мне хочется рыдать – в той мере, в какой может рыдать тень, – до того чисто вымыты эти певцы! Все мужчины, кажется, побрились в самый день представления. Иные женщины толсты, но ни одна из них не беременна больше чем на пятом месяце. Многие из этих актеров умеют играть! И играют – хоть и не всегда хорошо. Без сомнения, в опере многое изменилось с моих бамбергских дней.

– Второй: союз с Лазель. Для всех в нашем мире вы будете считаться парой. Союз не обязывает тебя иметь от нее детей, равно как и ей от тебя. Только совместную жизнь и близкие отношения.

А про деньги нечего и говорить! Артисты, занятые в моем «Артуре», могут каждую пятницу являться к театральному казначею, точно зная, что им выплатят полное жалованье за всю неделю. Как хорошо я помню обещания своего времени – и ненадежность этих обещаний! Конечно, мне как директору театра – то есть человеку, которому порой приходилось дирижировать оркестром и малевать декорации, – жалованье обычно выплачивали, но его было трагически мало. Эти современные люди театра, кажется, не чувствуют, что они живы, а я, думая об их легкой жизни, порой забываю, что я мертв. Точнее, мертв в той же степени, что и все остальные обитатели чистилища.

– И Лазель согласна?

– Да. Если бы нет, то я бы об этом и не говорила.

Я наконец-то смею надеяться. Может быть, мне не суждено остаться в чистилище навеки. Если Герант Пауэлл поставит моего «Артура» и хотя бы пять человек высидят до конца представления, то я обрету свободу и моя душа возобновит свой прерванный полет, mors interruptus[298], выражаясь научно.

– Значит, вы все решили за меня, - с тяжелым вздохом повторила Полина. Внутри нее начала закипать досада, грозившая перерасти в ярость. Хотя это пламя поддерживала не только она сама. - У меня осталось лишь два пути - каждый из которых суть рабство.

Конечно, виноват я сам. Да, я ушел раньше времени, но следует признать, что я сам ускорил свою кончину – так же верно, как если бы прибег к петле или ножу. Моя смерть наступила от бутылки и от… впрочем, довольно. Назовем это «смертью от романтизма».

– Это не так. Лазель не преследует никакой корысти. Она друг тебе.

Однако по великому милосердию Всевышнего существование в чистилище – вовсе не сплошные слезы раскаяния. Мы можем и смеяться. И как же я смеялся, когда эта женщина-профессор – в мое время такого не было; ученая женщина могла быть bas bleu[299], но никогда не подумала бы вторгнуться в университет, – когда эта женщина-профессор, как я уже сказал, читала письма Планше Кемблу.

– Угу. И тебе тоже. Но что если я не хочу ничего из предложенного, что тогда?

– У тебя нет выбора. Имхотепу не так уж важно твое согласие. Он будет пытаться завладеть тобой. Так что тебе придется выбирать.

Мне они были в новинку. Я помню его письма ко мне, источаемую ими живость и самоуверенность. Он вовсе не сомневался, что я, который не писал опер уже несколько лет – кажется, семь, – с радостью приму его развязную помощь. Но эти письма Кемблу, в которых он рапортует о нашей переписке, были для меня чем-то новым; они представили мне всю историю в ином, забавном свете. Бедняга Планше, трудолюбивый гугенот, столь твердо намеренный поработать на благо мадам Вестрис и ее великолепных конечностей. Бедняга Планше, уверенный, что оперная публика не усидит спокойно, когда играют или поют что-то серьезное. Конечно, Планше представлял себе оперу в виде дурного Россини – или в виде Моцарта, изуродованного самовлюбленным бандитом Бишопом. Ковент-Гарден Планше – это театр, где никто не слушает происходящего на сцене, пока не завизжит или не затрубит очередная Великая Глотка; где люди приходят в ложи с корзинами жареной птицы и шампанского и набивают животы прямо посреди действия; где все зрители подходящего возраста, от четырнадцати до девяноста, флиртуют, кивают друг другу и посылают из ложи в ложу billets doux[300], обернутые вокруг пакетиков со сластями; где сопрано, стяжав достаточно настойчивые аплодисменты, приостанавливает ход оперы и исполняет какую-нибудь популярную песенку – после моей смерти это зачастую был «Дом, милый дом», монументальный вклад Бишопа в историю музыки; где драгоценности сопрано – настоящие, полученные за упорное лежание под старыми богатыми вельможами – интересуют зрителей не меньше, чем ее голос; по мере увядания Великой Глотки взгляды все сильнее приковывает Великий Бюст, и чем больше он, тем больше на нем уместится бриллиантов. Ревнивые соперницы называют их «медалями за доблесть».

– Выбирать? Да у меня никогда не было выбора! Все все всегда решали за меня! - голос Полины почти срывался на крик. Но не совсем ее голос.

– Полина, успокойся. Подумай!

В Германии – даже в Бамберге – мы знали театр лучше этого и трудились, чтобы зачать Романтизм и произвести его на свет.

– А что если мне надоело быть спокойной покладистой тряпкой? - сверкнула глазами вампирша, и в них появились золотистые искры.

– Полина!

Я рыдал – о да, мы, обитатели чистилища, можем рыдать и часто предаемся этому занятию, – вновь услышав мою «Ундину», исполненную лучше, чем я когда-либо слышал при жизни. Как хорошо теперь играют оркестры! В том оркестре, который извлекла bas bleu из хитроумной музыкальной машинки, пожалуй, не было ни одного портного! «Ундина» осталась моей последней попыткой перетащить оперу из восемнадцатого века в девятнадцатый. Я вовсе не отвергаю Глюка и Моцарта, но следую за ними в своих попытках вытащить в сознание нечто большее из бессознательной части человеческой души. Так мы обратились от их формальных комедий и трагедий к мифам и легендам, чтобы освободиться от цепей классицизма. И сюжет «Ундины» – да, моей прекрасной сказки о водяной нимфе, которая становится женой смертного и в конце концов уносит его с собой в подводное царство, – разве не говорит о стремлении современного человека исследовать глубины, лежащие под поверхностью его собственной души? Я знаю, что сейчас мог бы разработать этот сюжет гораздо лучше, но я и тогда неплохо справился. Вебер – мой щедрый, добрый друг Вебер – хвалил искусство, с которым я объединил музыку и действие в прекрасной мелодической концепции. Такая похвала, и из такого источника!

– Что? - глаза стали совсем золотыми.

И вот наконец, после долгого ожидания, может быть, и из моего «Артура» что-нибудь выйдет. «Нет либретто», – сказали они. У них есть лишь яйца-болтуны, которые так ловко высасывал Планше. Куда они пойдут за либретто? Но я верю в Пауэлла. Думаю, он знает об Артуровом мифе больше, чем все остальные, особенно профессора. Смею ли я надеяться, что моя музыка, мои наброски зададут тон всей работе? Конечно. Я должен надеяться.

Жаль, я понимаю не все, что они говорят. Кто такие Снарк и Буджум, которых упомянула bas bleu? Звучит словно некая великая битва из трудов Вагнера. О, это докучное ожидание! Надо полагать, оно и есть мука или наказание, переносимые в чистилище.

Алекса неожиданно почувствовала вихрь силы, исходящей от воспитанницы. Чужеродной силы. Магистр Города попыталась успокоить ее своими ментальными способностями, но та просто отшвырнула ее прочь. Да так, что вампирша ударилась о дверь.

– Полина! - выдохнула Алекса.

III

– Не хочу никого видеть! - пронзительно заявила юная вампирша.

1

– Что ж, я ухожу. А ты постарайся взять себя в руки.

С этими словами Алекса вышла. На самом деле она направилась за помощью, так как то, что творилось с Полиной, было явно ненормальным! В нее будто бес вселился. И эта сила…

Симон Даркур сидел у себя в кабинете, в колледже Плоурайт, и обдумывал план преступления. Это, несомненно, было преступление, ибо он задумал обворовать сначала университетскую библиотеку, а затем – Канадскую национальную галерею. Княгиня Амалия выразилась предельно ясно: цена информации о Фрэнсисе Корнише, которой она готова поделиться, – наброски к рисунку, который она использует для рекламы своей марки косметики. Княгиня преподносила его публике как рисунок старого мастера, хоть и не называла имя этого мастера. Но тонкость линий, виртуозное владение техникой серебряного карандаша и, превыше всего, умение воспроизвести девственную красоту – непорочную, но сознающую свои силы – недвусмысленно говорили о ком-то из старых мастеров.

А Полина, едва захлопнулась дверь, осознала, что же натворила. Она со стоном рухнула на диван, закрыв лицо руками.

– О, что же я наделала!

– По-моему, ничего особенного, - раздался почти веселый голос Файлин.

Фотографии княгини Амалии уже много лет появлялись в разделах светских сплетен модных журналов, где она публиковала свою рекламу. Было видно, что эта прекрасно сохранившаяся аристократка, лет, быть может, пятидесяти с небольшим, принадлежит к тому же роду, что и невинное дитя на рисунке в рекламе. О магия аристократии! О романтика древнего рода! Как передавалась красота, подобно благословению, через четыре века! Аристократизм, конечно, не купить в магазине, но ведь могла же крупица волшебства перейти от княгини Амалии в ее лосьоны, мази и краски! Дамы – и, как стало известно, немало джентльменов – поспешили записаться на прием к умелым визажисткам из салонов княгини. Визажисткам предстояло (это занимало целый день) установить, какой старый мастер живописал именно тот тип красоты, к которому принадлежит клиент, и какие краски этот мастер использовал, чтобы запечатлеть красоту на века. (В обширном списке мастеров ближе всех к современности был Джон Сарджент.) Предположительно только княгиня Амалия могла воспроизвести нужные краски в косметике. Процедура была очень дорогая, но, конечно, стоила того, ибо вводила клиента в мир великого искусства, творений величайших художников. Чтобы тебя увидели как человека с картины старого мастера – неужели это не стоит больших денег? «Расхватывают, как горячие пирожки» – этой вульгарной фразой рекламщики описывали успех кампании. Не старайтесь выглядеть по последнему писку моды. Откройте в себе – в глубинах своей души – свое лучшее «я», модель гениального художника!

Юная вампирша сморгнула, и вдруг оказалось, что они в замке тысяче иллюзий. Тотчас вскочив, она спросила:

– Как я могу быть здесь? Я же не сплю!

Конечно, если выплывет на свет, что портрет благородной девы из числа предков княгини Амалии на самом деле нарисован канадцем, знавшим княгиню девчонкой, миллионы долларов вылетят в трубу. Во всяком случае, так сказали бы специалисты по рекламе. Если какой-нибудь любопытный, роясь в запасниках Национальной галереи, обнаружит наброски к этой великолепной мистификации – наброски, сделанные рукой канадца, подделывателя картин и проходимца, ибо никем другим он быть не мог, – княгиня, опять-таки по выражению рекламщиков, ударит своим прекрасным лицом в грязь. Во всяком случае, так казалось княгине, чувствительной, как, по общему мнению, подобает аристократам.

– Нет. Но твое… состояние показалось мне весьма нестабильным, так что я перенесла тебя сюда. Там всем будет казаться, что ты спишь.

Княгиня хотела получить эти наброски; она предложила за них определенную цену – информацию, которая, по намекам княгини, гарантирует успех книги Даркура, биографии покойного Фрэнсиса Корниша, ценителя искусств и благодетеля своей страны.

– Как это возможно?

– О, я многое могу. Думаю, ты уже знаешь об этом.

Даркура снедала лихорадка биографа – алчное стремление заполучить необходимую информацию. У него не было ни малейшего доказательства, что княгиня действительно знает нечто важное, но он был убежден в этом и готов на отчаянный поступок, чтобы выведать, что именно она знает. Он нутром чуял, что она поможет заполнить огромную дыру, зияющую посреди его книги.

Полина вздохнула. Вина за содеянное вновь к ней вернулась. Попытка спрятать лицо ничего не дала. Легкие пальцы Файлин дотронулись до щеки. Она сказала:

Книга была близка к завершению – насколько книга может быть к этому близка, если в ней не хватает важной части. Даркур уже написал заключительные главы о последних годах жизни Фрэнсиса, когда тот вернулся в Канаду и стал меценатом, покровителем художников, ценителем с международной репутацией, щедрым дарителем картин современных и старинных художников Национальной галерее. И действительно, Фрэнсис подарил галерее все свои папки с рисунками. Многие, без сомнения, принадлежали старым мастерам; среди этих рисунков прятались наброски к портрету княгини Амалии. Но книга о собирателе искусств и покровителе художников, даже очень хорошо написанная, не обязательно захватит читателя. Читатели биографий любят жареные факты.

– Не казни себя. Ты не сделала ничего ужасного. Подумаешь, поссорились!

– Но она же хотела как лучше для меня.

Даркур закончил и первую часть книги, описание детства и юности Фрэнсиса; учитывая, каким скудным материалом он пользовался, это была просто гениальная работа. По скромности Даркур не применял к себе слово «гениальный», но знал, что поработал на славу, изготовив прочные кирпичи из трухи и соломы. Ему повезло, что покойный Фрэнсис Корниш никогда ничего не выбрасывал и не уничтожал. Среди личных бумаг Фрэнсиса – тех, что попали в университетскую библиотеку, – нашлось несколько альбомов с фотографиями, сделанными дедушкой Фрэнсиса, старым сенатором, основателем фамильного состояния. Старый Хэмиш был страстным фотографом-любителем; он без конца запечатлевал улицы, дома, рабочих и более высокопоставленных жителей Блэрлогги, городка в долине реки Оттавы, где прошло детство Фрэнсиса. Все фотографии были аккуратно подписаны викторианским почерком сенатора. Вот они – бабушка, красавица-мать, импозантный, но какой-то одеревенелый отец, тетушка, семейный доктор, священники, даже кухарка сенатора Виктория Камерон и нянька Фрэнсиса Белла-Мэй. Было и много фотографий самого Фрэнсиса, хрупкого, темноволосого, настороженного мальчика – уже с тем самым, красивым, но словно омраченным тенью лицом, за которое княгиня Амалия прозвала взрослого Фрэнсиса Le Beau Ténébreux. Опираясь на эти фотографии, которые сенатор звал «солнечными картинами», Симон Даркур возвел вполне убедительное сооружение – описание ранних лет Фрэнсиса. Оно было настолько хорошо, насколько позволяли обширные изыскания Даркура, подкрепленные его живым воображением (которое он, однако, умел обуздывать).

– Тогда могла бы спросить твоего мнения. Или из теплых чувств ты всегда собираешься подчиняться всем и во всем?

– Нет, но… Алекса имеет право с меня требовать, как никто. Она только сделала для меня, а я… я так обидела! Как я смогу смотреть ей в глаза? Как посмею?

Для биографии книга была написана прекрасно: биографическая литература полагается на свидетельства, но в гораздо большей мере – на домысел биографа, если в его распоряжении нет дневников и семейных бумаг, чтобы заполнить пробелы. Однако лучшая биография – это разновидность беллетристики. Биографический труд невозможно отфильтровать, очистить от личности биографа, его симпатий. Дневников в распоряжении Даркура не было. Лишь несколько табелей из блэрлоггских школ Фрэнсиса и из Колборн-колледжа, где Фрэнсис учился позже; какие-то записи и бумаги из университета. Личных документов очень мало, но Даркур сотворил чудеса с теми, что были. Однако, чтобы ожить, книге не хватало сердца. Что, если у княгини есть частица этого сердца, пусть больного, ревматического? Тогда книга оживет, заполнится дыра, зияющая на месте лет, когда Фрэнсис вроде бы изучал изобразительное искусство и развлекался в Европе. По временам Даркур приходил в отчаяние. Он обрадовался бы даже расписке об уплате за услуги борделя. А теперь ему представился увесистый шанс получить данные, которые помогут заполнить зияющую пропасть между полным надежд молодым канадцем, словно сквозь землю провалившимся после Оксфорда, и Фрэнсисом, возникшим в 1945 году в образе искусствоведа, сотрудника комиссии, возвращающей украденные картины и скульптуры законным владельцам. Ценой этих данных было преступление. Да, преступление, что уж тут играть словами.

Но Даркур не поддавался угрызениям совести. Конечно, он священник, хоть и зарабатывает на жизнь преподаванием греческого языка; он по-прежнему иногда надевает священнический воротничок, но тот уже давно не сковывает его дух. Сейчас Даркур ощущал себя в первую очередь биографом, а биографы испытывают только очень специфические моральные терзания. Колебания Даркура вызывал не вопрос, как решиться на кражу, а совсем другой: как украсть и не попасться. Он так и видел заголовки в газетах: «Профа повязали на попытке обнести галерею». Выступать на суде в роли обвиняемого будет чудовищно стыдно. Конечно, его не посадят – в наше время сажают только за неуплату налогов. Но, конечно, оштрафуют и, несомненно, заставят ходить отмечаться в полицию, ежемесячно докладывать, как его успехи на новой работе – преподавании латыни на курсах Берлица.

Девушка расплакалась. Файлин обняла ее, утешая, гладила по спине и приговаривала:

Так как же это сделать? Даркур припомнил, что Шерлоку Холмсу случалось разгадывать преступление, поставив себя на место преступника, – это помогало открыть если не мотив, то хотя бы метод. Но сколько Даркур ни погружался в глубины преступной души, никакого решения он там не находил. Все, что дали ему эти попытки, – мысленный образ самого себя в черной маске, свитере с высоким горлом и кепке, натянутой по самые брови. Воображаемый Даркур выходил из здания Национальной галереи с большим мешком через плечо. На мешке крупными буквами значилось: «ВОРОВСКАЯ ДОБЫЧА». Это был фарс, а Даркур сейчас нуждался в большой дозе элегантной комедии.

– Ну-ну. Что ты в самом деле? Все образуется.

Уж не видит ли он себя кем-то вроде супермена, Клерикального Медвежатника Даркура? Может, за темными одеяниями священника и скромным достоинством преподавателя древних языков таится острый ум, планирующий кражи, которые ставят в тупик лучшие умы полиции? Может, это и есть его истинное лицо? О, если бы это было так! Но умные жулики из книг живут в мире, где мысль обладает абсолютной силой и где тщательно продуманные планы никогда не идут насмарку. Даркур прекрасно понимал, что живет совсем в другом мире. Для начала он обнаружил – уже, можно сказать, на склоне лет, – что не умеет думать. Конечно, он мог при необходимости выстроить логическую цепочку, но, когда речь заходила о его личных делах, мозги превращались в кашу, и он принимал важные решения «по наитию», неким мысленным скачком, не имеющим ничего общего с мышлением, логикой или любым другим атрибутом первоклассного преступника, о каких пишут в детективах. Даркур создавал решение, как талантливый повар создает суп: бросает в кастрюлю все, что подворачивается под руку, добавляет пряности и вино, делает еще что-то – и выходит нечто божественно вкусное. Рецепта нет, результат предсказуем лишь в самых общих чертах. Можно ли так планировать преступление?

– Нет… Я… я так запуталась!

– Успокойся, девочка. Давай я тебе помогу.

Если воспользоваться другой метафорой – Даркур вечно переключался с одной метафоры на другую, стараясь только не смешивать их, чтобы не получилась каша, – он словно крутил в кинозале головы обрывки пленки, на которых проделывал разные вещи разными способами, пока наконец не натыкался на план действия. Как ему совершить нужное преступление?

– Но… как?

– Откройся мне, открой душу и сердце, и я заберу вес твоих тяжких дум. Тебе станет легче.

– Ты правда можешь?

Оно должно состоять из двух частей. Насколько он помнил, предварительных набросков к портрету княгини Амалии было пять; они лежали в большой связке папок с рисунками старых мастеров из коллекции Фрэнсиса. Эти наброски Даркур должен извлечь и увезти в Нью-Йорк. Он знал, что папки никто не рассматривал подробно и уж точно не вносил в каталог; они лежат в запаснике Национальной галереи в Оттаве. В каталог их не внесли, но наверняка видели – Даркур надеялся, что мельком. Их хватятся, но припомнят ли в деталях? Скорее всего, их перенумеровали. И действительно, Даркур сам составил очень приблизительный каталог, когда, исполняя завещание Фрэнсиса Корниша, отправил кучу бумаг в Оттаву. «Карандашный набросок головы девушки», что-нибудь в этом роде. О, если бы только нетерпеливый юноша Артур не настоял на том, чтобы картины, книги, рукописи и прочую ценную рухлядь его дяди изъяли из обширного дядиного жилища и склада как можно скорее! Но Артур настоял, а красть картины из большой государственной галереи – непростое дело.

– Да, только расслабься.

Полина чувствовала себя такой усталой, что не нашла сил сопротивляться дальше и открылась. Файлин возликовала. То, к чему она так долго стремилась, - свершилось! Она была в Полине, заполняя собой каждую клеточку. Восхитительное ощущение физического тела.

Однако – и это было очень большое «однако», преисполненное надежд, – личные бумаги Фрэнсиса Корниша попали в университетскую библиотеку, а с ними – рисунки, которые, как показалось Даркуру, были дороги хозяину скорее по воспоминаниям, чем из-за их художественной ценности. Тут были картины, принадлежащие к оксфордскому периоду жизни Фрэнсиса, когда он, кроме копирования рисунков старых мастеров из Эшмоловского музея, рисовал с натуры. Даркур предположил, никого не спрашивая, что Национальной галерее эти рисунки ни к чему, хоть они и неплохи. А что, если их подменить? Утащить пять картинок из библиотеки и вложить их в папки в галерее? И никто не узнает. Кажется, решение найдено. Осталось понять, как воплотить его в жизнь.

Но сама девушка была далека от того, что происходило в реальности. Вся ее сущность, мысли и помыслы были в замке, в той самой спальне, где произошла первая встреча с Файлин.

Хозяйка замка ласково, но твердо подталкивала Полину к огромной кровати, приговаривая:

Наутро после того дня, когда участники Круглого стола заслушали обрывки либретто Планше в исполнении Пенни Рейвен, Даркур сидел в халате у себя в кабинете и смотрел обрывки мысленного кино. Тут за окном затрещало, запыхтело, засопело и запердело – Даркур знал, что такие звуки производит только маленькая красная спортивная машинка Геранта Пауэлла, когда резко тормозит. Через несколько секунд забарабанили в дверь, – конечно, это был Пауэлл с его манерой привносить чисто шекспировский жар в скромные повседневные дела.

– Вот так, моя хорошая. Ты так устала. Тебе нужно прилечь. Тогда все пройдет.

– Вы спали? – спросил он на бегу, ворвался в кабинет, сбросил с кресла пачку бумаг и плюхнулся на их место сам.

До последнего сомневаясь, Полина все-таки легла на кровать, давая себе зарок, что лишь на секунду прикроет глаза. Но стоило ей это сделать, как Файлин провела ладонью над ее лицом в замысловатом пассе, произнеся:

Кресло – хорошее, старинное, Даркур заплатил за него кучу денег грабителю-антиквару – угрожающе затрещало, когда актер устроился в нем, вальяжно забросив одну ногу через подлокотник. Пауэллу была свойственна некая театральная широта движений; все, что он говорил, произносилось с актерской точностью, необыкновенно звучным голосом, в котором еще слышались отзвуки валлийского акцента.

– Спи дитя. Спи, как я спала когда-то. Спи!

Лицо девушки приняло умиротворенное выражение, она улыбалась чему-то в глубоком сне. Файлин довольно усмехнулась и задернула полог.

Даркур сказал, что нет, он почти не спал, так как вернулся домой около пяти часов утра. Вчерашний разговор и прослушанная «Ундина» чрезвычайно взволновали его, и потому сон его не был крепок. Он, конечно, знал, что Пауэлл намерен рассказать ему, как почивал сам.

Глава 59.

– Я глаз не сомкнул, – провозгласил Пауэлл. – Ни на минуту. Без конца крутил в голове всю эту историю. Что я вижу перед собой, так это гигантский забег с препятствиями. Посудите сами: у нас нет либретто; неизвестно, есть ли у нас музыка и сколько; у нас нет ни певцов, ни декораций, ни времени на работу с техниками, плотниками и механиками театральных машин – ничего, кроме надежд и театрального помещения. Если мы хотим, чтобы эта опера не оказалась самым чудовищным провалом в истории искусства, нам надо трудиться день и ночь, начиная прямо сейчас и до того момента, когда постановка окажется на сцене, беззащитная перед критиками, этими насильниками-педофилами. Думаете, я преувеличиваю? Ха, ха!

В апартаментах Магистра Города Полина пришла в себя. Казалось, просто проснулась. Она сладко потянулась и пробежалась руками по собственному телу, словно желая удостовериться, как оно работает. Найдя состояние удовлетворительным, подошла к зеркалу.

Его смех заполнил бы театр приличных размеров. В окнах кабинета задрожали стекла.

Старинное, в узорчатой оправе, оно отражало вампиршу во весь рост. Остановившись в паре шагов от гладкой поверхности, девушка принялась пристально себя разглядывать. Похоже, одежда не слишком ее впечатлила. А вот телосложение, лицо… этим она осталась довольна. Поправив волосы, Полина улыбнулась своему отражению. В зеркале отражались сияюще-золотые глаза с алыми искрами, и от этого лицо приобретало какое-то новое выражение. Девушка в зеркале выглядела старше, увереннее, и в каждом движении ощущалась сила.

– Из глубин своего нетривиального опыта я уверяю вас, что не преувеличиваю. А от кого мы зависим, вы и я? А? От кого мы зависим? От Артура – он лучший из людей, но невинен, как нерожденный младенец, и ничего не смыслит в том мире, куда мы сейчас вступаем со связанными руками. Артур вооружен лишь предпринимательским духом и мешками денег. Кто еще? Эта девчонка, я ее пока не видел – она должна произвести на свет музыку для оперы. И ее руководительница, женщина со странным именем, – наверняка жуткая книжная крыса, которой нужно сто лет на самое простое дело. Конечно, есть еще Пенни, но она не театральный человек, и я не знаю, насколько ей можно доверять. О высокоученом профессоре Холлиере я запрещаю вам даже упоминать; он, совершенно очевидно, не способен отличить голову от седалища, выражаясь театрально. Паразит, и больше ничего, – к счастью, от него легко отделаться. Ну и компашка!

Полина выглядела на себя непохожей. Возможно потому, что и не была большей собой. Рассмеявшись молодым, но абсолютно чужим смехом, вампирша покинула апартаменты, а затем и Катакомбы. Ночь завораживала и звала так сильно! Так много забытых ощущений хочется вкусить заново! Свежая кровь и трепетанье жертвы. Аура большого города и этого времени. Страсть и жар других чувств! Сердце просто замирало от предвкушения.

* * *

– Вы ничего не сказали о Марии, – заметил Даркур.

Прошло каких-то полчаса, может чуть больше, и Алекса вернулась в апартаменты. И Сергей, и Лазель были с ней, и у всех на лицах читалось беспокойство. Влетая в комнату, Магистр Города говорила:

– Я могу часами говорить о Марии, притом в стихах; она – кровь моего сердца. Но какая от нее польза в нашем положении? А? Какая от нее может быть польза?

– Я оставила ее здесь. Полина сама на себя была непохожа! Казалось, вот-вот потеряет над собой контроль! Да и будто не она это была вовсе! Черт, ее здесь нет!

– Она сильнее, чем кто-либо другой, влияет на Артура.

Вампиры на всякий случай обследовали каждый закуток апартаментов, но лишь убедились, что птичка упорхнула. Алекса ринулась за дверь, дабы узнать у охраны, кто входил-выходил в ее отсутствие.

– Вы правы, разумеется. Но это вторично. Почему она не остановила Артура, когда он решился на это безумное предприятие?

Сергей и Лазель остались вдвоем. Вампир обеспокоено спросил:

– Ну… а вы почему его не остановили? Я почему не остановил? Нас захватил его энтузиазм. Не стоит недооценивать силу Артурова энтузиазма.

– Как думаешь, случилось что-то серьезное?

– И опять вы правы. Впрочем, вы почти всегда правы. Именно поэтому я сейчас с вами разговариваю. Вы единственный участник Круглого стола, у кого хватит ума, если пошел дождь, спрятаться под крышу. Не считая меня, конечно.

Лазель удивилась отсутствию враждебности, и постаралась так же доброжелательно ответить:

У Даркура упало сердце. Подобного рода лесть обычно значила, что на него собираются свалить какую-нибудь трудоемкую и нудную работу, за которую никто больше не хочет браться. Пауэлл продолжал:

– Сложно сказать. Но что-то определенно произошло. Возможно, не обошлось без Имхотепа.

– Вы единственный человек в Фонде Корниша, кто делает дело. Артур порождает идеи. Выстреливает ими, как ракетами. И гипнотизирует всех остальных. Но если в фонде хоть что-то делается, то исключительно благодаря вам. У вас хватает терпения заставить Артура прислушаться к доводам рассудка. Вы хоть понимаете, что вы такое, а? Они называют эту штуку Круглым столом, а если это Круглый стол, то кто тогда вы? А? Не кто иной, как Мирддин Виллт, советник великого короля. Мерлин – вот ты кто. Ты же должен был это увидеть. Как можно этого не увидеть?

Даркур в самом деле до сих пор этого не видел. Он притворился невеждой, надеясь, что Пауэлл дальше разовьет такую лестную мысль.

– Проклятье! И зачем он приперся?

– Мерлин? Это, кажется, волшебник?

На это глава клана Инъяиль лишь понимающе усмехнулась. Честно говоря, она была с ним согласна.

Вернулась Алекса. Весь ее вид говорил о раздражении и крайней степени беспокойства.

– Его считали волшебником все эти морлоки, которые собирались за Круглым столом, потому что он умел что-то делать, кроме как драться и гоняться за Граалем. В каждой великой легенде есть толпа героев и один по-настоящему умный человек. Наш Артур – герой: люди обожают его, едят у него из рук. Холлиер, надо думать, тоже герой – в своем роде. Я – герой, только на мне лежит фатальное клеймо интеллекта. Но ты – не герой. Ты – Мерлин, и я хочу, чтобы ты работал вместе со мной, иначе нам не удастся привести эту дикую затею хоть в какой-то рабочий порядок.

– Сюда никто не входил. Ни из посторонних, ни из наших. А где-то четверть часа назад Полина вышла. Причем она и Катакомбы покинула. Хотя охранники говоря, что она была в хорошем настроении. Правда не похожа на себя.

– Герант…

– Не похожа на себя? - переспросила Лазель. - Хм…

– Зови меня Герант-бах. Это валлийское обращение. Оно обозначает дружбу, понимание, сообщничество.

– Вот и меня все это сильно беспокоит, - вздохнула Магистр Города.

– Бах? Как Иоганн Себастьян Бах?

– Но куда она ушла? - задал скорее риторический вопрос Сергей.

– Конечно, надежды мало, но вдруг домой, - проговорила Алекса. - Хотя она бы предупредила. Может, это дело рук Имхотепа?

– Старина Иоганн Себастьян родился в Германии, но в душе был валлийцем. «Бах» – это уменьшительный суффикс. Это все равно что сказать «Герант, дорогой» или «мой милый Герант». Валлийский язык очень богат на выражения близости и ласки. А я буду звать тебя Сим-бах. В знак нашей духовной близости.

– Ты думаешь, он призвал ее? - спросила Лазель.

– Я не исключаю такой возможности. Скажем так, она кажется мне наиболее вероятной. Конечно, есть один способ проверить.

Даркур и не подозревал, что между ним и Пауэллом есть какая-то особая духовная близость, но Пауэлл подался вперед в кресле, сверкая огненными глазами, источая заговорщический дух, как печка – жар. Ну вот, подумал Симон. Впрочем, если эта близость примет угрожающую форму, всегда можно отодвинуться.

– Имеешь в виду призвать ее, как Магистр Города? - догадался Сергей.

– Именно. Однажды я уже так пробовала и получилось.

– Так чего же вы хотите, Герант-бах?

– Что ж, мы должны использовать все возможное, - поддержала Лазель.

Пауэлл произнес громким шепотом:

– Тогда не отвлекайте меня пару минут. Я попробую.

– Мне нужны dramatis personae![301] Список действующих лиц, прямо сейчас.

Алекса поудобнее устроилась в кресле, откинувшись на спинку и положив руки на подлокотники. Вздохнув, словно стряхивая с себя всю суетность мира, вампирша прикрыла глаза. Она сосредоточилась на той ментальной силе, которая клокотала где-то в районе сердца и связывала с остальными, развернула ее, снимая все ограничительные барьеры.

– Ну, я полагаю, с этим проблем не будет. Даже Планше был вынужден согласиться, что в опере об Артуре где-то среди действующих лиц должен затесаться Артур. А где Артур, там и королева Гвиневра, и несколько рыцарей Круглого стола. И Мерлин, я полагаю. Эти в опере точно будут, как ни выворачивай сюжет.

Сила понеслась по связующим каналам, и Алекса одного за другим узнавала своих подданных. Ее зона \"влияния\" распространялась до самых границ города, и вампирша почувствовала даже Сергея и Лазель, даже неясный гул Имхотепа, но не Полины.

– Ага! Ты сразу все понял! Я так и знал, что ты поймешь. Сим-бах, ты золотой человек! А ты понимаешь, что это значит? Нам нужна Оперная Четверка. Сопрано – конечно, Гвиневра. Хотя я не люблю эту офранцуженную форму ее имени. Про себя я всегда называю ее Гвенхвивар. Гораздо изысканней звучит, правда ведь? Но эти англоговорящие едва ворочают языком и, конечно, не смогут такого произнести. Так, а кто у нас контральто? У нас обязательно должно быть контральто.

Через полчаса таких поисков Алекса сдалась:

– Нет, ничего. Я ее совсем не чувствую.

– О боже. Давайте посмотрим. Хм… Фея Моргана?

– Как такое возможно? - удивился Сергей.

– Может, она заблокировала себя на поиск… Хотя у нее попросту не хватило бы сил на такое, - пыталась рассуждать Алекса. - Имхотеп мог бы. Во всяком случае город она покинуть не могла чисто физически - слишком мало времени прошло.

– Точно! Коварная сестра Артура. Естественно, контральто. Всем оперным злодейкам положены эти богатые, чарующие низкие ноты. А кто у нас тенор?

– Значит, ее от нас скрывают.

– Сам Артур, наверно?

– Не исключено. Мне нужно поговорить с главой клана Феникса. И срочно.

– Нет. Артур должен обладать весом. Ему, думаю, нужен баритон. Хороший, бархатный бас-баритон. Если сделать его и тенором, и рогоносцем, публика не будет ему сочувствовать, а Артур обязательно должен вызывать сочувствие публики. Но нам нужен еще более низкий бас – и для квартетов, и для сюжета.

– Но не слишком ли рискованно? - задумчиво проговорил Сергей.

– Это, должно быть, Мордред, виновник гибели Артура.

– Все возможно. Тут не он просит, а мы. Но другого выхода я просто не вижу, - сухо ответила Алекса.

– Совершенно верно.

– В разговоре с Имхотепом я могу помочь, - предложила Лазель. - Мне он так просто не откажет, и беседа будет на равных.

– Но как же без тенора? Разве может быть опера без тенора?

– Ты в который раз приходишь нам на помощь, - с грустью улыбнулась Алекса.

– Конечно нет. Публике нужен тенор. Это у нас будет Ланселот, соблазнитель. Тенора – великие соблазнители.

– Ну, пока у меня не получалось толком помочь. Но в этот раз я, определенно, кое-что сделать могу. У тебя тут есть бумага и ручка?

– Ну хорошо. Значит, вот ваши четыре голоса. Точнее, даже пять.

– Да, конечно.

– Отлично. Нам понадобится еще одна женская роль, Элейны, Лилейной девы. Ей подойдет хорошее меццо-сопрано – годится для сильных чувств, но не слишком низко, низкий голос – это для злодеек. И еще несколько теноров и басов для рыцарей Круглого стола, но они на самом деле просто хор, так что их найти несложно.

Алекса принесла из кабинета требуемое и протянула вампирше. Та, примостившись за журнальным столиком, принялась сочинять записку. Причем писала не обычным, а официальным, вычурно-расмашистым подчерком. Таким только пиратские карты составлять или королевские эдикты подписывать. Даже удивительно, какие завитки и наклоны способна воспроизвести обычная ручка.

– Как у вас все просто получается.

В записке значилось вежливое перечисление титулов и краткое содержание: \"Нам необходимо срочно встретиться, дабы выяснить один важный вопрос. С уважением…\" И снова титулы.

– Нет, Сим-бах, вовсе не просто. Я сейчас же сяду на телефон и начну искать людей на эти партии. Как я вчера уже говорил, певцов нельзя в последнюю минуту подбирать. Они еще хуже хоккеистов: их надо немедленно пришлепывать контрактом или хоть каким-то письменным соглашением, и чем заблаговременнее, тем лучше.

В качестве посыльного выступил Юлий. Он же принес ответ, вернее сообщил в устной форме:

– Но ведь наши специалисты по музыке – Шнак и эта женщина со странным именем – захотят участвовать в обсуждении? Я знаю и вы знаете, что у нас нет либретто. Как можно нанимать певцов, если у нас нет ни либретто, ни музыки?

– Имхотеп ждет вас в своих апартаментах.

– Нужно. Время не ждет. К тому же основа либретто у нас есть.

– Что ж, это нам только на руку, - кивнула Лазель. - Пойдем?

– Есть? С каких пор?

– Со вчера, когда я ворочался и не мог сомкнуть глаз и ее придумал. История Артура у нас есть. Что тут долго говорить? У меня есть основа сюжета. Теперь нужно только немножко слов и музыки. И вот тут, старина Мерлин, на сцену выходишь ты. Подгони дело, чтобы либретто как можно скорей оказалось на бумаге.

– Пауэлл… прошу прощения… Герант-бах, вы уже говорили об этом с кем-нибудь, кроме меня?

Глава 60.

– Еще нет. Но мы встречаемся с важной дамой, гением, музой, погонщицей Шнак, на ужине в субботу. Что, тебе никто не сказал? Ну, еще скажут. И тогда я поведаю ей сюжет «Артура Британского», а вы с малышкой Пенни начнете выдавать на-гора слова – да побыстрее.

Глава клана Феникса принял их в гостиной, но за всем его радушием в глазах читалось нетерпение, хотя никак иначе он его не выказывал. Рядом с Имхотепом стояли и Кетан с Таном, но, неожиданно для всех, они были отосланы, хотя глава клана, несомненно, мог их оставить. Но предпочел относительно приватный разговор.

– Как-то у вас все просто получается.

– Я рад видеть вас всех, - как всегда располагающе улыбнулся вампир. - Хотя меня несколько удивила… поспешность аудиенции.

– Ага! Ирония! Сим-бах, я твою иронию обожаю. Это первое, что меня к тебе привлекло. Я так счастлив, что ты согласился, – просто словами не передать. Я сейчас же сяду на телефон. Счета наверняка в целое состояние обойдутся. Надо думать, я буду их тебе присылать.

– Сожалею, но таковы обстоятельства, - учтиво ответила Лазель.

– Так или иначе, но я вас внимательно слушаю.

Герант схватил Даркура за обе руки и выкрутил их. Затем привлек ошеломленного Даркура к себе на грудь и по-шекспировски обнял. На протяжении всего объятия он, словно бы в экстазе от облегчения, терся щекой о щеку Даркура, обдавая его перегаром вчерашнего виски. Наконец он вылетел в дверь. Почти тут же его голос донесся с улицы – он орал на каких-то студентов с инженерного факультета, осмелившихся заглянуть под капот его машины. Фырканье и гудки послышались вновь и наконец затихли вдалеке.

– Поверьте, все чрезвычайно важно. Когда вы в последний раз видели Полину? - голос Алексы не обвинял, но холода в нем хватило бы на небольшой айсберг.

– Еще до нашего с вами разговора. А в чем дело?

В великом упадке духа Даркур снова сел обдумывать свое преступление. Да преступление ли это? Закон, разумеется, гласит, что да. Университет, несомненно, решит так же; попытка обворовать библиотеку вызовет некоторую неприязнь университетской общественности к Симону – хотя, возможно, этого преступления будет и недостаточно, чтобы лишить Даркура профессорского звания. Профессору на постоянной ставке сойдет с рук даже хула на Святого Духа[302], если, конечно, у него хороший адвокат. Но все же, по совести, ему придется уйти самому. Вот кража в Национальной галерее – другое дело. Это, конечно, настоящее преступление.

– Это мы и пытаемся выяснить, - уверила Лазель, а Магистр Города добавила:

– Я очень надеюсь, что вы не воспользовались вашими \"способностями\", и не заманили ее к себе.

Однако закон – это еще не все. Есть такая штука – естественная справедливость, хотя Даркур не очень хорошо представлял себе, откуда она исходит. Разве он не был одним из исполнителей завещания покойного Фрэнсиса Корниша? Его выбрал сам Фрэнсис – предположительно именно для того, чтобы Даркур действовал по своему усмотрению, исполняя волю покойного друга. А разве покойный не захотел бы, чтобы история его жизни, которую пишет его друг и биограф, была как можно более полной?

– Это обвинение?

А в самом деле – захотел бы? Фрэнсис Корниш был очень странным человеком. В его характере было множество закоулков и темных углов, куда Симон никогда не заглядывал и не хотел заглядывать.

– Скорее предположение.

– Думаете, я могу так пасть?

Но это все несущественно. Фрэнсис Корниш умер, а Даркур жив. Как бы Пенни Рейвен ни хотелось ввести Декларацию прав покойников, любой истинный биограф встретит эту идею в штыки. Даркур в полной мере обладал писательским тщеславием и хотел написать лучшую книгу, на какую был способен, – хорошая книга станет лучшим памятником его покойному другу, чем скучные записи о непреложных фактах. Значит, так тому и быть. Он пойдет на преступление, и будь что будет. Книга важнее.

– Не знаю, - Алекса нервно передернула плечами. - Но вы очень сильно интересовались Полиной. И ваше предложение напополам с угрозой…

– Да, безусловно, я очень хочу, чтобы Полина жила в моем доме, и буду для этого делать все возможное. Но я всегда предпочитаю путь закона, тем более тут он на моей стороне. Что вас заставило подумать, будто я стану играть столь… низко?

Так думал Даркур, и перед глазами у него крутились разные картины: преступление, и Фрэнсис Корниш, и княгиня Амалия, и сцена суда, где Даркур пытался оправдаться перед облаченным в мантию судьей с умными, понимающими глазами. Но Даркур чувствовал, что в его мысленный киносеанс лезут другие образы – из оперы, из слов Геранта Пауэлла о ролях, которые необходимы для успеха.

– Полина пропала. Она просто ушла, и о ней ни слуху, ни духу.

Пауэлл упомянул Мерлина. Но почему Мерлин не попал в список действующих лиц? Разве это столь тривиальная фигура, что сюжет обойдется без него? Или ее может сыграть любой халтурщик, церковный хорист, завербованный в последний момент? Надо будет спросить об этом, когда Герант в субботу за ужином начнет рассказывать свой сюжет.

– Как ушла? Почему? - на лице Имхотепа отразилось подлинное беспокойство.

– Мы повздорили. Она казалась сама не своя. Я ушла, оставив ее в расстроенных чувствах, а когда вернулась - ее уже не было. Охрана доложила, что Полина покинула катакомбы и в приподнятом настроении. Это случилось около трех часов назад. Все бы было не так страшно, но я ее не чувствую, ни как вампира, ни вообще присутствия, - сухой отчет.

Теперь глава клана Феникса выглядел озадаченно или просто старался казаться таким. Он спросил у Алексы:

Даркур давно знал, что в этом мире ему суждено делать бо́льшую часть работы, в то время как награды достаются другим людям. Но и он был не лишен самоуважения.

– Как далеко распространяется радиус действия вашей силы?

– Весь город и его окрестности. Я искала спустя час после исчезновения, даже меньше. За это время никто, даже вампир, не успел бы покинуть город.

Без Мерлина? Вот, значит, как «Герант-бах» видит историю Артура? Нет, Симон Даркур этого не допустит, раз уж его вынуждают играть роль Мерлина в частной жизни. Он им всем покажет!

– А раньше…

– Раньше я всегда ее чувствовала. Даже телепатический контакт устанавливался.

Но сейчас он должен устремить все силы на преступление.

– Хм… странно.

– Не в том ли причина, что вы дали ей свою кровь? - предположила Лазель.

2

– Нет. Усиление внутриклановой связи никак не влияет на вассалитет, и не отменяет клятву крови, данной вампиром Магистру Города. Подобных прецедентов не было. Если только более могущественный вампир не укрывает слабого.

И Сергей, и Алекса едва удержались от реплики: \"Вот видите!\", но она весьма доходчиво отразилась на их лицах. Лазель сохраняла холодную отстраненность.

Сморгнув, Имхотеп чуть повернул голову, отчего стал похож на змею, и проговорил:

Время не ждет. Даркур позвонил библиотекарю, заведующему особыми коллекциями, – своему старому другу. Человеку, которого он не стал бы обманывать ни за какие сокровища мира, если бы от этого не зависела судьба книги Даркура.

– Но я уверяю вас, что ничего не знал об исчезновении Полины. Более того, не меньше вашего заинтересован в возвращении ее целой и невредимой.

– Арчи, это Симон. Слушай, у меня тут возникла небольшая загвоздка с книгой. Ну, с моей биографией Фрэнсиса Корниша. Мне нужно кое-что проверить, связанное с периодом его жизни в Оксфорде. Можно я зайду взглянуть на бумаги, которые мы вам послали?

– Мне очень бы хотелось в это верить, - вздохнула Алекса. - Но, боюсь, у нас с вами все-таки разные цели.

– Возможно. Но сейчас это не главное. Я могу попробовать отыскать Полину с помощью уз клана. Этот способ вернее, чем использованный вами.

Никаких проблем. Заходи когда угодно. Сегодня после обеда? Конечно. Хочешь посидеть у меня в кабинете? Нет, незачем тебя беспокоить. Я только взгляну на бумаги – прямо в хранилище, или где там они у вас.

– Что ж… было бы глупостью не воспользоваться всеми возможностями, - согласилась Магистр Города. Остальные хранили вежливое молчание.

Это-то и беспокоило Даркура. Где лежат бумаги Корниша? Вдруг придется на них смотреть в комнате, полной младших подбиблиотекарей и прочих лишних глаз? Это было не очень вероятно, но все же возможно. При удаче он сможет воспользоваться одним из крохотных закутков у окна, где аспирантам иногда разрешают разложить бумаги.

– Я рад, что хоть в этом вы мне доверяете, - если в голосе главы клана Феникса и был сарказм, то лишь самую малость. В основном просто констатация факта. - Это займет немного времени. Прошу меня извинить.

С этими словами Имхотеп откинулся полностью на спинку кресла и прикрыл глаза. Почти сразу же от него повеяло силой, как ароматом дорогих духов. Но от духов не сводит самое сердце и не заставляет шевелиться волоски на затылке.

Легким шагом – в библиотеку. Кивай направо и налево, ты – всем известный профессор, пользующийся неограниченным доверием. Зайди в кабинет Арчи – поздороваться. Выслушай его стоны о нехватке денег на составление каталогов. Да, бумаги Корниша так и лежат, с тех пор как их прислали. Но не волнуйся, их каталогизируют как следует, вот только найдутся деньги. А может, Фонд Корниша захочет спонсировать этот проект? Даркур заверил Арчи, что Фонд Корниша непременно заинтересуется – он, Даркур, сам внесет такое предложение. А кстати, не оставить ли ему портфель в кабинете Арчи? Конечно, Даркур знает, что он вне подозрений, ха-ха. Но если сам нарушаешь правила, как заставить других их соблюдать? Арчи с этим согласился; каждый, немножко напоказ, уважил высокие принципы другого, и портфель остался лежать на стуле.

Наблюдая за главой клана Феникса, Лазель очень четко представляла, что он делает. Как раскидывает невидимую другим паутину кровных уз, каждая ниточка которой ведет к вампиру - фениксу. И эти ниточки перебираются одна за другой в поисках нужной.

Облекшись таким образом в одежды праведности, Даркур вошел в большую комнату, заполненную стальными стеллажами, на которых в числе прочих материалов лежали бумаги Корниша. Молодая женщина, занятая медленной, кропотливой работой – составлением каталога, показала Даркуру, где лежит искомое, и прошептала – почему прошептала? они были одни в комнате, но вся обстановка словно призывала к шепоту, – что в дальнем конце комнаты есть удобное спокойное местечко с большим столом, на котором можно разложить бумаги, чтобы их удобнее было просматривать. Даркур знал, что это противоречит библиотечному распорядку: он должен был объявить, какие именно документы ему нужны, даже если библиотекарям трудно их найти; но ведь он сам когда-то помог библиотеке заполучить эти бумаги и к тому же был членом Общества друзей библиотеки и щедро жертвовал на ее нужды. Хорошая репутация – незаменимая вещь, когда нужно совершить преступление.

Вскоре уже всем стало ясно, что процесс затягивается. Нарастало тревожное напряжение. Наконец Имхотеп открыл глаза, но в них отразилась лишь досада.

Само преступление заняло несколько секунд. Даркур точно знал, какая из больших связок бумаг ему нужна, вмиг открыл ее и нашел нужные рисунки.

– Очень странно… - проговорил глава клана Феникса. - Я ее совсем не чувствую!

Они относились к оксфордским дням Фрэнсиса Корниша; в основном это были копии второстепенных старых мастеров, сделанные Корнишем для освоения стиля, которым он потом так гордился. Благодаря таланту и неустанным упражнениям Корниш научился рисовать дорогим серебряным карандашом на тщательно подготовленной бумаге. Как произведения искусства его рисунки не представляли интереса. Старательные ученические работы, не более того.

– Вот и я тоже, - вздохнула Алекса.

Однако среди них попадались другие, тоже нарисованные серебряным карандашом, но по-другому помеченные. Все копии старых мастеров Корниш аккуратно подписывал, с указанием имени мастера (среди них часто попадался некто Ignotus[303], этот на удивление плодовитый художник) и даты создания копии. Но несколько рисунков были надписаны просто: «Исмэй, 14 ноября 1935 г.» (или какая-нибудь другая дата, вплоть до весны 1936 года).

– Да, но это невозможно! Полина не может скрыться от меня. Я - феникс, на моей стороне сила и опыт тысячелетий. Я глава ее клана, в конце концов! Я чувствую всех своих вампиров без исключения, и никто не смог бы скрыть их от меня, - не пафос или бахвальство, а просто констатация факта.

– И как тогда это может быть? - спросил Сергей, все это время предпочитающий играть роль немого укора.

Среди них были и головы, и поясные портреты девушки не то чтобы красивой, но, несомненно, с изысканными чертами лица. На других рисунках та же девушка, обнаженная, лежала на диване или стояла, прислонившись к камину. Что-то в этих рисунках явственно говорило: их создавала рука влюбленного. Изгибы плеч и шеи, талии и грудей, бедер, икр и ляжек очерчены удивительно бережно – не похоже на заурядный набросок начинающего художника, которому досталась хорошая модель. И в технике нет отстраненности, характерной для старых мастеров, – она говорит о желании, горящем здесь и сейчас. Но в лице Исмэй нет любви. На нескольких рисунках оно было капризным, но чаще всего усмехалось, будто модель отчасти жалела художника и отчасти снисходила до него. В этих рисунках не было ничего от мертвенной искусности старых мастеров. Они жили. Это работа уже не ученика, а художника.

– Не знаю, - голос Имхотепа прозвучал как-то устало. - Мне не известна сила, способная так изменить вампира среднего уровня, - он говорил, а в голове медленно формировалась одна гипотеза, но вампир загнал ее глубоко в себя и придал лицу абсолютно непроницаемое выражение.

Кто же такая Исмэй? Жена Фрэнсиса Корниша, одна из многих фигур в его биографии, о которых Даркуру не удалось разузнать ничего. Или почти ничего. Она была дочерью Родерика и Пруденс Глассонов из усадьбы Сент-Колумб в Корнуолле; год проучилась в Оксфорде (в колледже Леди-Маргарет-Холл) и ушла, не получив диплома; обвенчалась с Фрэнсисом Корнишем в церкви Сент-Колумба 17 сентября 1936 года и с тех пор как будто исчезла без следа – ее существование после этой даты не отразилось ни в одном документе. Даркур случайно наткнулся на упоминание о ней и раскопал кое-что – сам Фрэнсис никогда не говорил о жене.

– Возможно, это колдовство… Какому-нибудь магу понадобился вампир, - предложил Сергей.

– Да, пара подобных прецедентов была, - согласилась Алекса. - Но не из сердца же Катакомб! Тут такой фокус не пройдет.

Даркур как биограф и ученый сделал все, что мог. Он написал сэру Родерику Глассону, сотруднику министерства иностранных дел в Лондоне, и осведомился о судьбе его сестры. Пришел холодный ответ следующего содержания: насколько известно сэру Родерику, его сестра Исмэй погибла во время битвы за Британию в одном из северных городов, предположительно в Манчестере. О ней ничего не известно, так как опознать множество тел в разрушенном городе не представилось возможным и многих похоронили безымянными.

– Не думаю, что дело в магии, - согласилась Лазель. - Здесь что-то другое. И главное - найти Полину поскорее.

Значит, это жена Фрэнсиса Корниша – так она выглядела до свадьбы. Девушка, рожденная, чтобы очаровать романтически предрасположенного человека и, без сомнения, быть любимой им. Но куда она делась потом? Исмэй была частью дыры посреди жизненного пути Фрэнсиса Корниша, которая мучила Даркура и превращала его труд биографа в тяжкое и неприятное бремя.

– Придется искать по-старинке, - кивнула Алекса. - Надо объявить всем.

Даркур не мог долго любоваться рисунками. Не дай бог придет дружелюбная подбиблиотекарша с предложениями помощи или кофе. Что брать? Головы, конечно. Рисунки обнаженной натуры слишком завораживали – на них остановился бы даже беглый взгляд. Даркур, чья слабость к женской красоте не вполне объяснялась любовью к искусству, с удовольствием взял бы один из рисунков для себя, но это было опасно. Клерикальный Медвежатник должен подавлять свои желания и сдерживать порывы. Он возьмет только головы.

– Если нужна моя помощь - можете всецело на нее рассчитывать, - предложил Имхотеп.

И вот, с быстротой, отрепетированной при одевании сегодня утром, он снял пиджак и жилет – на нем было одеяние священника, включающее в себя необъятный жилет из рубчатого шелка, известный у англикан как Ч. З., «число зверя», из-за ассоциаций с высокой англиканской и римско-католической церквами, – и приспустил брюки. Вытащил сзади из-под рубашки прозрачный пластиковый конверт размером двенадцать на восемнадцать дюймов, вставил рисунки в него и снова запихнул конверт на спину под рубашку. Подтянуть брюки, снова надеть Ч. З., оборудованный удобным хлястиком, который придержит конверт на месте. И дело сделано.

– Спасибо.

– Но, Лазель, разрешите задать вам один вопрос.

– Большое спасибо, – сказал он подбиблиотекарше. – Я все сложил на место, в пачку, осталось только на полку вернуть.

– Я вас слушаю.

Он улыбнулся в ответ на ее улыбку и вышел из комнаты.

– Почему вы так сильно переживаете за Полину? Я знаю, вы очень дружны с Алексой, но…

– Большое спасибо, Арчи, – на ходу окликнул он друга, забирая портфель.

– Полина значит для меня не меньше, чем для Алексы. Эту девушку нельзя не полюбить.

– Не за что. Приходи еще.

– Хм… И дело только в этом? Простите мою нескромность.

И прочь из библиотеки, таким же легким шагом. Клерикальный Медвежатник совершил половину своего преступления. Но еще не завершил его. Ему хотелось помчаться в Плоурайт и спрятать преступную добычу. Но этого делать нельзя. Нет. Он пошел в клуб преподавателей, уселся в читальне и заказал пиво. Кроме него, в читальне был только один человек. Этот член клуба должен будет подтвердить его алиби, если понадобится. Он видел, что Даркур пришел сюда прямо из библиотеки с пустыми руками, невинный, как свежевылупившийся цыпленок.

Другой член клуба тоже заказал пиво – сегодня было жарко. Он приветственно поднял стакан, обращаясь к Даркуру:

– Вы хотите знать, насколько мы с ней близки? - Лазель изогнула бровь, играя на изумлении. - На это я могу сказать лишь одно: достаточно, чтобы я желал назвать ее своей парой.

– Ваше здоровье.

– Вот как? - на этот раз показное удивление со стороны Имхотепа. - Но ранее вы говорили несколько о другом.

– За преступление! – воскликнул Клерикальный Медвежатник.

Собеседник, простая душа, решил, что священник шутит, и хихикнул.

– Есть веления сердца, которые сильнее остального. К тому же это не помешает мне исполнить обязательства перед кланом. Любовный союз возможен, а для появления наследника существует масса других способов, - Лазель бросила быстрый взгляд на Алексу.

3

Глава клана Инъяиль прекрасно понимала, по какой острой грани сейчас ходит. Двуликие фразы, намеки и недомолвки… она пользовалась всем, чтобы создать нужное впечатление, соврать, не сказав ни слова лжи. Интриги во всей их красе. И Лазель, кажется, удавалось. Были все признаки того, что ложный намек стал подозрением.

– Я вижу перед собой группу смелых людей, партию первопроходцев поразительной храбрости, отправляющихся в чрезвычайно опасное путешествие. Вероятно, слова, которые описывают вас лучше всего, – искатели рока, – произнесла доктор Гунилла Даль-Сут, когда Фонд Корниша уселся за Круглый стол.

– Это прекрасное скандинавское выражение, доктор, но не слишком ли оно пессимистично? – спросил Артур.

У Имхотепа закрались подозрения, что этот союз и правда возможен. Полина станет любовницей Лазель, а та, в свою очередь, договорилась с Алексой о рождении наследника клана Инъяиль. Возможно, это даже является платой за союз с Полиной. И хоть на лице Имхотепа ничего не отразилось, Лазель кожей чувствовала, как подобные идеи роятся в его голове.

Почетная гостья сидела от него по правую руку.

Секунду поразмыслив об услышанном, глава клана Феникса сказал: