Палуба у нас под ногами все так же содрогалась от работы гигантских машин, прилагающих все усилия, чтобы вырвать «Дельфин» из смертельной бездны, все так же шипел сжатый воздух, продувая цистерны с дизельным топливом и пресной водой. Я уже не видел шкалы глубины, офицер по погружению наклонился над нею так низко, что почти закрыл её от меня.

БЕККЕТТ: И снова – кажется, это зависит от точки зрения.

Прошло девяносто секунд, показавшихся нам длиннее високосного года, девяносто бесконечных секунд, пока мы ждали, что море вот–вот прорвется в корпус лодки и заберет нас к себе навсегда, – когда офицер по погружению произнес:

– Десять футов… Вверх.

Они живы там, в своем времени, как и мы – в своем. Можно сказать, все уже мертвы, всегда. Как сказала эта женщина, мы все застряли. Возможно, все – и хорошее, и плохое – происходит с нами веки вечные. Разве это не рай и ад, которым грозят пасторы?

– Вы уверены? – спросил Свенсон.

– Ставлю годовой оклад!

ТОМАС БЕККЕТ: Колико устрашающая мысль. Я льстил себя надеждою на лучшее.

– Мы ещё не выкарабкались, – осторожно заметил Свенсон. – Корпус может вдруг уступить… Он, черт бы его забрал, давно уже должен был уступить. Еще бы сотню футов – и давление станет меньше на пару тонн на квадратный фут.

ДЖОН КЛЭР: Я боялся худшего! Если это означает, что первая жена Мэри вновь будет со мной, то все тяготы жизни будут нипочем – и это само по себе уже есть рай.

Вот тогда, думаю, у нас появится шанс выбраться. По крайней мере, половина на половину. А уж потом с каждым футом подъема шансы будут расти, и сжатый воздух вытеснит воду из торпедного отсека, облегчив тем самым корабль.

– Подъем продолжается, – доложил офицер по погружению. Подъем продолжается. Скорость подъема растет.

БЕККЕТТ: Не говорю, что я в это верю. Я просто делаю выводы. Отец девушки, о которой я рассказывал, Джеймс Джойс – помню, как он мне говорил о своем интересе к мысли Успенского[166] – думаю, ее можно назвать «великим повторением жизни». Это оказало немалое влияние на вечный день в Дублине, который в различной степени фигурирует в его великих романах.

Свенсон подошел к пульту глубины и стал внимательно следить за медленным движением указателя.

ТОМАС БЕККЕТ: Боле и боле лелею я надежды, что сие есмь лишь сон дивности необычайной и что – не ища уязвить вас – вы лишь плоды воображения моего. Должно статься, это не иначе как ночной морок, наведенный моими опасениями, что обидел я короля и наша прочная дружба не претерпит сего оскорбленья.

– Сколько осталось пресной воды?

– Тридцать процентов. – Прекратить продувку цистерн с пресной водой. Машины – задний ход на две трети.

БЕККЕТТ: Ну, признаюсь, я сам сперва так думал. Какой-то сон – это самое разумное объяснение, но раз я не придерживаюсь толкований профессора Фрейда, не могу придумать, к чему мне снится этот скверный разговор об инцесте. И я пока даже не начинал задумываться, как во все это укладываются всякие святые и писатели, о которых я не вспоминал годами. Озадачивает безмерно, и не могу сказать, что мне это приятно.

Рев сжатого воздуха прекратился, палуба тоже почти перестала дрожать: машины перешли с аварийного режима на две трети своей полной мощности.

– Скорость подъема не меняется, – сообщил офицер по погружению. Сто футов вверх.

ТОМАС БЕККЕТ: [Глядя на пару на ступенях.] Сей грех ключит их в раздоре? Муж оный возлежал с дщерью?

– Прекратить продувку цистерн с топливом. Рев сжатого воздуха стих окончательно.

– Задний ход на одну треть.

ДЖОН КЛЭР: В деревне это бывает чаще, чем можно подумать.

– Подъем продолжается. Подъем продолжается… Свенсон достал из кармана шелковый платок и вытер лицо и шею.

– Я тут немного переволновался, – произнес он, ни к кому не обращаясь, – и мне плевать, заметил это кто–нибудь или нет.

БЕККЕТТ: Да и в городах не сказать, что намного лучше. Женщина, о которой я рассказывал, Лючия, – кое-кто думает, что ее поведение началось с того же, с инцеста и всего вытекающего.

Он взял микрофон, его голос разнесся по всему кораблю.

– Говорит капитан. Все в порядке, можете перевести дух. Все под контролем, мы продолжаем подниматься. Для любознательных сообщаю, что мы и сейчас ещё на триста футов глубже, чем когда – либо раньше опускалась подводная лодка.

ДЖОН КЛЭР: [В шоке.] Ее отец – которого, по вашим словам, зовут Джеймс Джойс, как и отца моей Мэри, – повинен в тех же преступлениях?

Я чувствовал себя так, словно меня только что пропустили через пресс. Мы все выглядели так, словно нас только что пропустили через мясорубку.

БЕККЕТТ: О нет, не он. Он перед ней благоговел. Для нее он писал, и о ней. Наверное, он мог о ней думать в этом ключе, но если и пытался ее коснуться, то только в прозе – щекотал в интимных местах фразой-другой, поглаживал грудь в подтексте. Нет, в физическом смысле преступник – если в этом есть хотя бы доля правды – ее брат.

Кто–то произнес:

– Никогда в жизни не курил, но теперь начинаю. Кто даст мне сигарету?

ТОМАС БЕККЕТ: В мои дни сие заклеймили бы грехом… хоть лишь на словах. Верю, за закрытыми дверями это деется повсюду.

– Когда мы вернемся обратно в Штаты, – заявил Хансен, – знаете, что я собираюсь сделать?

ДЖОН КЛЭР: Хотя я и согласен, что это прискорбное дело, но я знал многих, кто грешил с братом или сестрой, и ничего худого не вышло.

– Да, – сказал Свенсон. – Вы соберете все свои денежки до последнего цента, отправитесь в Гротон и устроите грандиозную пьянку для тех, кто построил этот корабль. Вы опоздали, лейтенант, я подумал об этом раньше вас… – Он внезапно умолк, потом резко спросил: – Что у вас с рукой? Хансен поднял левую руку и удивленно её осмотрел.

– А я и не знал, что поцарапался. Должно быть, об эту проклятую дверь в торпедном отсеке. Вон там аптечка, док. Пожалуйста, перевяжите меня.

БЕККЕТТ: Ну, Лючия была совсем молода, когда это случилось – если вообще случилось.

ДЖОН КЛЭР: Но мы уже условились, что ваши взгляды на подходящий возраст могут разниться со взглядами былых времен.

– Черт побери, Джон, вы отлично это проделали, – тепло произнес Свенсон. – Я имею в виду с той дверью. Должно быть, это было нелегко.

БЕККЕТТ: Если я прав, Лючии было десять.

– Нелегко. Но все лавры принадлежат не мне, а нашему другу, ответил Хансен. – Это он её закрыл, а не я. А если бы мы не сумели её закрыть…

ТОМАС БЕККЕТ: Ежели речь не о королевской семье, то возраст сей и в мои дни почли бы незрелым.

– Или если бы я разрешил вам заряжать аппараты вчера вечером, когда вы только вернулись со станции «Зебра», – жестко проговорил Свенсон. – Когда мы ещё лежали на поверхности и все люки были открыты… Теперь мы бы уже были на глубине восьми тысяч футов и очень–очень мертвыми.

Хансен неожиданно отдернул руку.

ДЖОН КЛЭР: [Довольно робко.] Вот как? Тогда могу представить, что это усугубляет инцест.

– О Господи! – виновато произнес он. – Я совсем забыл. Черт с ней, с рукой. Джордж Миллс, командир торпедистов! Его же здорово стукнуло. Лучше посмотрите сперва его. Вы или доктор Бенсон.

ТОМАС БЕККЕТ: Однако из всех прочих грехов он не почитается за смертный, а при чтении Библии я нашел мнения о нем весьма туманными.

Я снова взял его руку.

БЕККЕТТ: Я готов съесть шляпу, если о нем не отзываются самым неблагоприятным образом где-то в книге Левит.

– Нам обоим незачем спешить. Займемся сперва вашими пальцами. Миллсу теперь уже все равно.

ТОМАС БЕККЕТ: Истина сие, но что же думать о неслыханной милости, Лоту уделенной, когда он с дщерями бежал из Содома и Гоморры?

– О Господи Боже мой! – У Хансена на лице было написано, что он изумлен и потрясен моей бессердечностью. – Когда он придет в себя…

– Он никогда больше не придет в себя, – сказал я. – Лейтенант Миллс мертв. – Что! – Свенсон до боли сжал мои локоть. – Вы сказали – мертв?

БЕККЕТТ: Мне казалось, что Богу, как мужчине, стало совестно, что он превратил жену бедолаги в соляной столб. Вполне возможно, он подумал, что должен этому вашему Лоту, и решил, что хотя бы разок для разнообразия может посмотреть на грех сквозь пальцы. ТОМАС БЕККЕТ: Толкованье диковинное, но…

– Столб воды из четвертого аппарата хлынул со скоростью курьерского поезда, – устало пояснил я. – Швырнул его спиной прямо на кормовую переборку и разбил ему затылок. Всю заднюю часть головы раздавило, как яичную скорлупу. Скорее всего, он умер мгновенно.

ДЖОН КЛЭР: Знаете, а я всегда считал Эдем загадкой, которая вполне подкрепляет ваши доводы.

– Юный Джордж Миллс, – прошептал Свенсон. Лицо у него побелело. Ах, бедолага!.. А ведь он первый раз отправился на «Дельфине». И вот на тебе погиб…

– Убит, – уточнил я.

ТОМАС БЕККЕТ: О чем вы глаголете?

– Что? – Если бы коммандер Свенсон вовремя не опомнился, мой затылок превратился бы в сплошной синяк. – Что вы сказали?

ДЖОН КЛЭР: Ну, Каин и Авель. Мне казалось вполне очевидным, что даже если бы Господь наградил Адама и Еву не двумя сыновьями, а сыном и дочерью, непристойной любви в семье было бы не избежать. В Эдеме она бы распустилась пышнее, чем, скажем, в каком-нибудь Гринс-Нортоне, если только я чего-то не принял в рассмотрение. Возможно, вашу подругу и несчастное дитя этой горемычный четы гложет то, что на самом деле можно назвать неотъемлемой частью нашей жизни с самого происхождения в Небесном саду.

– Убит, – повторил я. – Я сказал – убит.

Свенсон тяжело уставился на меня, на его лишенном выражения лице, казалось, жили только глаза испытующие, усталые и внезапно постаревшие. Он резко развернулся, подошел к офицеру по погружению, сказал ему несколько слов и вернулся.

БЕККЕТТ: Эдем. Ну, между прочим, об этом месте есть разногласия.

– Пошли, – коротко произнес он. – Вы можете перевязать лейтенанту руку в моей каюте.

ТОМАС БЕККЕТ: Разногласия? Что еще за разногласия? Мне не доводилось слышать.

БЕККЕТТ: Ох, бросьте, не хочется в это влезать. Есть люди, которые говорят, что книгу Бытия написали намного позже, чем другие, а вначале поставили только из-за ошибки в порядке. Иначе даже без инцеста трудно понять, откуда взялась населенная земля Нод, куда изгнали Каина.

ТОМАС БЕККЕТ: А я допрежь мыслил самою тревожною стороною сна вести о грядущем мученичестве. Тешусь надеждою, что позабуду обо всем по пробуждении, и мою душу мерзит, что подобные богохульства звучат даже в незваных мыслях моих.

БЕККЕТТ: Я не хотел вас расстраивать. Вами я всегда восхищался, и не хотел бы, чтобы мой разговор со святым занимало только несчастье мисс Джойс в десять лет.

Глава 7

ДЖОН КЛЭР: [Внезапно, придавленным и нервным голосом.] Это был брачный акт!

– Вы понимаете, насколько серьезно то, что вы сказали? – спросил Свенсон. – Вы бросаете суровое обвинение…

БЕККЕТТ: [Непонимающе.] Что? Ее отношения с братом? От куда вы такое взяли?

– Прекратите, – бесцеремонно перебил я. – Это не суд присяжных, и я никого не обвиняю, – Я только сказал, что совершено умышленное убийство. Тот, кто оставил крышку торпедного аппарата открытой, несет прямую ответственность за смерть лейтенанта Миллса.

– «Оставил крышку открытой» – что вы хотите этим сказать? Почему вы уверены, что кто–то оставил её открытой? Она могла по разным причинам открыться сама. И даже если, допустим, крышка была оставлена открытой, нельзя кого–то обвинять в преднамеренном убийстве только из–за того, что он проявил халатность, забывчивость или…

ДЖОН КЛЭР: [На миг сбившись с мысли, потом восстановив самообладание.] Почему это я… а! Вы говорите о своей мисс Джойс. Не обращайте внимания на мои сумасшедшие излияния. Это хуже чем вздор. Порою сам не знаю, что несу. [Пауза, пока он пытается найти безопасное направление для разговора.] Должно быть, она вам очень дорога, ваша подруга, коли вы навещаете ее во время невзгод.

– Коммандер Свенсон, – снова не выдержал я. – Готов где угодно подтвердить, что вы, пожалуй, лучший морской офицер из всех, кого я встречал в своей жизни. Но это вовсе не значит, что вы лучший и во всем остальном. В вашем образовании есть заметные пробелы, коммандер, особенно это касается диверсий. Для этого нужен особый склад ума, нужны хитрость, жестокость, изворотливость – а вам этих качеств явно не хватает. Вы говорите крышка открылась сама, под воздействием каких–то естественных факторов. Каких факторов?

– Мы пару раз здорово врезались в лед, – медленно проговорил Свенсон. Крышка могла сдвинуться тогда. Или вчера ночью, когда мы пробивали полынью. Кусок льда, к примеру, мог…

БЕККЕТТ: Она была милой и добродушной девушкой, полной энергии и света, как и предполагает ее имя. Если она старалась говорить ясно, то произносила чрезвычайно остроумные вещи. И танцовщицей была одной на миллион, а уж как изображала Чарли Чаплина – загляденье, хотя сомневаюсь, что вам известно его творчество.

– Крышки аппаратов находятся в углублениях, верно? Большой кусок льда странной формы погрузился в воду, изогнулся под хитрым углом и зацепил крышку… Сомнительно, не так ли? Но допустим, что так и случилось все равно он бы только прижал её и закрыл ещё плотнее.

ТОМАС БЕККЕТ: Сие имя мне неведомо.

– Каждый раз, когда мы приходим на базу, крышки проверяются, – негромко, но твердо заявил Свенсон. – К тому же они открываются в дни, когда мы проводим там проверку всех систем, в том числе и торпедные аппараты. А на любой верфи полно всяких обломков, обрезков, словом, мусора, который болтается на воде. Что–то могло попасть под крышку и застопорить её.

– Но ведь лампочки показывали, что крышка закрыта.

ДЖОН КЛЭР: Чарли я знал много, но ни один Чаплин на ум не идет. Каких же он был манер, коли ваша подруга так метко ему подражала?

– Она могла быть закрыта не полностью, но щелочка была такая крохотная, что контроль не сработал.

– Крохотная щелочка! Как вы думаете, отчего погиб Миллс? Если вы когда–нибудь видели столб воды, который крутит турбину на гидроэлектростанции, тогда можете себе представить, что это было. Щелочка?

– О Господи!.. Как эти крышки управляются?

– Двумя способами. Есть дистанционное управление, гидравлическое, надо просто нажать кнопку, и ещё есть рычаги ручного управления, прямо там, в торпедном отсеке.

БЕККЕТТ: У него была особенная походка и усы, и он шевелил бровями. Лючия могла повторить все. Главным в его искусстве являлся пафос обездоленных или простых людей. Он изображал неустанного странника, вроде вас, только во времена, когда железные дороги стали длиннее и здания – выше. Он вызывал скорбь по великой несправедливости жизни, а потом смех при виде триумфов личности. Не думаю, что сам он был счастливым человеком. Помню, что читал кое- что у режиссера Жана Кокто… нет, не спрашивайте, слишком сложно объяснять… он упоминал, что Чаплин говорил что-то в том духе, будто главная печаль его жизни – что он разбогател, играя бедных.

Я повернулся к Хансену. Он сидел на койке рядом со мной, пока я накладывал тугую повязку ему на пальцы, лицо у него побелело. Я проговорил:

– Насчет этих ручных рычагов. Они были в закрытом положении?

– Вы же слышали, что я там говорил. Конечно, они были закрыты. Мы всегда проверяем это первым делом.

ДЖОН КЛЭР: И снова мы завели речь о чувстве вины – впрочем, если бы главной печалью моей жизни было богатство, я вряд ли бы печалился.

– Кому–то вы очень не по душе, – сказал я Свенсону. – А может, не нравится ваш «Дельфин». А вернее всего, стало известно, что «Дельфин» отправляется на поиски станции «Зебра». Кому–то это пришлось не по вкусу.

ТОМАС БЕККЕТ: Возможно, тяготы богатых – те же, лишь обходятся дороже. Порою мнится мне, что сердце короля и доброго друга моих отроческих лет тягчится весом злата.

Вот и устроили небольшую диверсию. Помните, как вы удивились, что не пришлось подстраивать рули глубины? Вы ведь сперва собирались провести небольшое погружение и проверить, как «Дельфин» будет маневрировать по вертикали, потому что взяли неполный боекомплект торпед в носовой склад. И вдруг неожиданность – все идет гладко.

БЕККЕТТ: Что ж, если заговорили о чувстве вины, то вашему королевскому приятелю досталось. Вообще-то если подумать, досталось ему порядочно. Из-за того, что он с вами сделал, Рим во искупление назначил ему порку несмотря на то, что он король. Как я слышал, он встал на колени и все вытерпел. Значит, явно понимал, что заслуживает наказание.

– Я слушаю, слушаю, – тихо сказал Свенсон. Теперь он был на моей стороне. Он с самого начала был на моей стороне.

ТОМАС БЕККЕТ: Короля секли, и он по доброй воле снес поругание?

Вновь зашумела вода, заполняя балластные цистерны. Свенсон настороженно поднял брови, взглянув на указатель глубины, дублирующий показания основного прибора: 200 футов. Должно быть, он приказал офицеру по погружению держаться на этом уровне. Нос «Дельфина» все ещё был опущен вниз примерно на 25 градусов. – Корректировка управления не понадобилась потому, что некоторые торпедные аппараты были уже наполнены водой. Может быть, третий аппарат вообще единственный свободный от воды. Наш хитроумный приятель оставил крышки открытыми, пересоединил рычаги так, что они находились в положении, когда крышки оставались открытыми, а потом перекинул пару проводков в распределительной коробке, и теперь при открытой крышке горела зеленая лампочка, а при закрытой красная. Сделать все это – пара пустяков, особенно если в этом разбираешься. А если работать вдвоем вообще одно мгновение. Готов держать пари на что угодно, что когда вы проверите остальные аппараты, то обнаружите, что рычаги пересоединены, проводки перепутаны, а контрольные краники забиты воском, быстросохнущей краской или просто жевательной резинкой, так что при проверке вода из них не потечет и вы посчитаете, что аппараты пусты.

БЕККЕТТ: Именно так. Общеизвестный случай. Как раз после вашей эксгумации, когда обнаружилось, что вы нетленны. Как по мне, так ему еще повезло отделаться одной только поркой.

– Но из краника на четвертом аппарате все же вытекло немного воды, возразил Хансен.

ДЖОН КЛЭР: Я бы заставил его встать на колени и оттирать пол собора. Он бы до сих пор там ползал.

– Плохая жвачка попалась.

– Вот сволочь! – не повышая голоса, произнес Свенсон. Эта сдержанность впечатляла гораздо больше, чем любые угрозы и вопли возмущения. – Он же мог всех нас убить! Только по милости Бога и мастеров Гротонской верфи он не сумел нас убить.

ТОМАС БЕККЕТ: [В ужасе.] Его секли. Короля секли. За то, что он сделал со мною.

– Да он и не собирался, – возразил я. – Он никого не собирался убивать.

БЕККЕТТ: В общем так. Скажем так, никто не говорил, что его засудили.

Вы же намечали провести ещё в Холи–Лох вечером, перед отплытием, небольшие испытания под водой. Вы сами мне об этом сказали. Вы сообщили об этом команде, дали письменное распоряжение или что–то в этом роде?

– И то, и другое.

ТОМАС БЕККЕТ: Но если тако обошлись с ним, то что же он?..

– Вот так. Значит нашему приятелю это стало известно. Он знал и то, что такие испытания проводятся обычно в полупогруженном положении или на очень небольшой глубине. Стало быть, при проверке торпедных аппаратов вода хлынула бы в лодку и не позволила закрыть заднюю крышку, но давление было бы небольшое, и вы вполне успели бы закрыть дверь в передней аварийной переборке и спокойно убраться из отсека. А что дальше? Да ничего особенного.

БЕККЕТТ: Вы не захотите слышать подробности.

В худшем случае, вы легли бы на дно и ждали там помощи. На малой глубине опасности для «Дельфина» не было бы никакой. Для старых подлодок, лет десять назад, дело могло бы кончиться плохо из–за ограниченного запаса воздуха. Но сейчас–то, с вашими системами очистки, вы спокойно просидели бы под водой многие месяцы. Просто выпустили бы сигнальный буй с телефоном, доложили о случившемся и попивали бы себе кофеек, пока не прибыл бы спасатель, не закрыл крышку и не откачал воду из торпедного отсека. А потом благополучно всплыли бы… Наш неведомый приятель – или приятели – никого не потопили. Он просто хотел вас задержать. И он бы наверняка вас задержал. Мы знаем теперь, что вы сумели бы сами всплыть на поверхность. Но даже тогда все равно вернулись бы в док денька на два, на три и хорошенько все проверили.

ДЖОН КЛЭР: Нюансы. Нет, здесь я согласен.

– А зачем кому–то понадобилось нас задерживать? – спросил Свенсон. Мне показалось, что во взгляде у него мелькнуло подозрение, но тут нетрудно было и ошибиться: лицо у коммандера Свенсона выражало всегда только то, что ему хотелось.

БЕККЕТТ: Вам будет легче без них. Незачем волноваться без необходимости.

– О Господи, вы считаете, что я могу ответить на этот вопрос? – раздраженно произнес я.

ТОМАС БЕККЕТ: [Ворчливо и обиженно.] Нет. Нет, незачем. Ежели на то пошло, и вас не принуждали объявлять сии вести.

– Нет… Нет, я так не думаю… – Он мог бы произнести это и поубедительнее. – Скажите, доктор Карпентер, вы подозреваете, что это мог сделать кто–то из команды «Дельфина»?

– Вы в самом деле хотите, чтобы я ответил на этот вопрос?

БЕККЕТТ: Не хотелось бы думать, что я испытываю вошедшее в поговорки терпение святого.

– Да нет, конечно, – вздохнул он. – Пойти ко дну в Северном Ледовитом океане – не слишком приятный способ самоубийства, так что если бы кто–то из команды подстроил нам такую пакость, он бы тут же все привел в порядок, как только узнал, что мы не собираемся проводить испытания на мелководье.

Значит, остаются только работники верфи в Шотландии… Но все они проверены и перепроверены, все получили допуск к совершенно секретным работам.

ТОМАС БЕККЕТ: Пытать мое терпение – меньшее из ваших преступлений, когда вы искали подсечь самую веру мою своими умствованиями.

– Да какое это имеет значение! В московских кутузках, как и в кутузках Англии и Америки, полно людей, имевших допуск к совершенно секретным работам… Что вы собираетесь делать теперь, коммандер? Я хочу сказать что собираетесь делать с «Дельфином»?

БЕККЕТТ: Не искал я такого.

– Я как раз думаю об этом. В нормальной обстановке мы бы закрыли носовую крышку четвертого аппарата к откачали воду из торпедного отсека, а потом зашли туда и закрыли заднюю крышку. Но наружная крышка не закрывается.

Как только Джон понял, что четвертый аппарат открыт в море, офицер по погружению тут же нажал кнопку гидравлического управления, ту, что обычно закрывает крышку. Сами видели – ничего не произошло. Что–то не в порядке. – И ещё как не в порядке, – угрюмо заметил я. – Тут понадобится не кнопка, а кувалда.

ТОМАС БЕККЕТ: И все же с небрежением отзываетесь об Эдеме и первородителях наших, вводите в мысли о срамной любви меж Евой и сынами ее и толико же упорствуете, что настал двадцатый век от рождения Господа нашего, а Господь не спустился на землю?

– Я мог бы вернуться в ту полынью, которую мы только что покинули, всплыть и послать под лед водолаза, чтобы он проверил и посмотрел, что можно сделать. Но я не собираюсь требовать, чтобы кто–то рисковал жизнью ради этого. Я мог бы вернуться в открытое море, всплыть там и провести ремонт, но, сами понимаете, плыть придется долго и не слишком комфортабельно, да и к тому же пройдет много дней, пока мы сумеем вернуться. А кое–кто из уцелевших на станции «Зебра», кажется, дышит на ладан, так что мы можем опоздать.

ДЖОН КЛЭР: Да, мистер Баньян, с которым мы давеча разговорились, озвучил те же жалобы ввиду зримого отсутствия Иерусалима.

– Ну, что ж, – вмешался я, – у вас есть под рукой нужный человек, коммандер. Еще при первой встрече я сообщил вам, что специализируюсь на изучении влияния экстремальных условий на здоровье человека, причем в первую очередь меня интересует воздействие высокого давления на организм подводников, покидающих лодку в аварийной ситуации. Сколько раз мне приходилось проделывать аварийный выход в лабораторных условиях, я уже и счет потерял. Так что, коммандер, я прекрасно знаю, что такое высокое давление и как к нему приспосабливаться, а главное – как на него реагирует мой организм.

– И как же он реагирует, доктор Карпентер?

БЕККЕТТ: [ТОМАСУ БЕККЕТУ.] Он никогда не придет. Так я понимаю. По крайней мере, Его никогда нет рядом, когда Он нужен, примерно как полицейский.

– Проявляет исключительную выносливость. Высокое давление меня не беспокоит.

– Что у вас на уме?

ДЖОН КЛЭР: В этих краях я слышал одно выражение. Только как же оно звучало? Оно несло значение слова «полицейский», но вдобавок намекало на сборщика податей или десятинника. Никак не вспомню, что это за выражение, но, возможно, оно придет в голову позже.

– Черт возьми, вы прекрасно знаете, что у меня на уме, разгорячился я. – Надо просверлить дыру в кормовой защитной переборке, подать туда шланг высокого давления, открыть дверь, послать кого–то в узкий промежуток между переборками, подать сжатый воздух и ждать, пока давление между переборками сравняется с давлением в торпедном отсеке. В носовой защитной переборке запоры уже ослаблены, когда давление сравняется, дверь откроется от легкого толчка. Тогда вы заходите в торпедный отсек, закрываете заднюю крышку аппарата номер четыре и спокойно уходите. Примерно так вы планируете, верно?

ТОМАС БЕККЕТ: [СЭМЮЭЛЮ БЕККЕТТУ.] Ежели, по речам вашим, никогда не придет Он, почем вам знать, что Он есть?

– Более–менее так, – признался Свенсон. – С одним исключением: вас это не касается. Каждый член экипажа обучен умению выполнять аварийный выход.

БЕККЕТТ: Полагаю, тут в дело и вступает вера. Для себя я предпочитаю думать, что Его неприбытие – необязательно знак Его несуществования.

Все они знают о воздействии высокого давления. И почти все намного моложе вас.

ТОМАС БЕККЕТ: Но Он не говорит с вами?

– Как вам угодно, – сказал я. – Только способность противостоять стрессам не зависит от возраста. Ну, вот хотя бы первый американский астронавт – разве он был зеленым юнцом? Что же касается тренировок в аварийном выходе из корабля, то это всего лишь свободный подъем в бассейне глубиной в сотню футов. А тут надо зайти в железный ящик, долго ждать, пока поднимется давление, потом выполнить работу при этом давлении, потом опять ждать, пока давление снизится. Большая разница! Я однажды видел, как один рослый, выносливый, хорошо обученный молодой парень в таких условиях буквально сломался и чуть не спятил, пытаясь вырваться наружу. Тут, знаете ли, воздействует очень сложное сочетание психологических и физиологических факторов.

– Пожалуй, – медленно проговорил Свенсон, я ещё не встречал человека, который умел бы, что называется, так держать удар, как вы. Но есть одна мелочь, которую вы не учли. Что скажет командующий подводными силами в Атлантике, когда узнает, что я позволил гражданскому человеку таскать из огня каштаны вместо нас?

БЕККЕТТ: Невелика важность, говорит или нет. Со мной многие не говорили, я со многими не виделся, но нисколько не сомневаюсь, что они существуют. И совсем не чувствую себя обойденным вниманием.

– Вот если вы не позволите мне туда пойти, я знаю, что он скажет. Он скажет: «Придется разжаловать коммандера Свенсона в лейтенанты, потому что, имея на борту «Дельфина» известного специалиста по такого рода операциям, он из–за своего упрямства и ложно понимаемой гордости отказался использовать его, поставив тем самым под угрозу жизнь членов команды и безопасность корабля».

По губам Свенсона скользнуло подобие улыбки, но, учитывая, что нам только что удалось избежать гибели, что трудности далеко не кончились и что его торпедный офицер погиб ни за что ни про что, трудно было рассчитывать, что он расхохочется во все горло. Он взглянул на Хансена:

ТОМАС БЕККЕТ: Но ежли вам не случалось внять гласу Его…

– А что вы скажете, Джон?

БЕККЕТТ: Иногда кажется, что в долгом молчании есть своя сила.

– Я немало встречал слабаков и неумех, доктор Карпентер к ним не относится, – проговорил тот. – Кроме того, его так же легко ошарашить и взять на испуг, как мешок портландского цемента.

– Вдобавок для обычного врача он слишком многому обучен, согласился Свенсон. – Ну, что ж, доктор, я с благодарностью принимаю ваше предложение. Но с вами пойдет один из членов экипажа. Таким путем мы примирим здравый смысл с честью мундира.

ТОМАС БЕККЕТ: Вот оно что?

Приятного было мало. Но и страшного тоже. Все шло, как намечено.

Свенсон аккуратно поднял «Дельфин» так, что он чуть не касался кормой ледового поля, в результате давление в торпедном отсеке упало до минимума, хотя все равно крышки люков находились на глубине около ста футов. В двери задней защитной переборки было просверлено отверстие, куда ввинтили высокопрочный шланг. Надев костюмы из губчатой резины и акваланги, мы с юным торпедистом по фамилии Мерфи кое–как разместились в промежутке между двумя защитными переборками. Раздалось шипение сжатого воздуха.

БЕККЕТТ: Так уж я думаю. [КЛЭР, БЕККЕТТ и ТОМАС БЕККЕТ впадают в задумчивое молчание. Долгая пауза.]

Давление росло медленно: двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят фунтов… Вскоре я почувствовал, как давит на уши и распирает легкие, появилась боль в глазницах, слегка закружилась голова: при таком давлении приходилось дышать чистым кислородом. Но для меня все это было не в новинку, я знал, что от этого не умру. А вот знал ли об этом юный Мерфи?

Подобная обстановка так сильно воздействует одновременно на душу и тело, что выдерживают здесь единицы, но если даже Мерфи и был напуган, растерян или страдал от боли, то скрывал он это очень хорошо. Наверняка Свенсон отправил со мной одного из лучших, а быть среди лучших в такой команде – что–то да значит.

МУЖ: Я все это сделал. Я сделал все, что ты сказала. Я – все то, кем ты меня называла. [Пауза.] Но ты знала.

Мы освободили запоры передней защитной переборки, подождали, пока давление окончательно уравняется, и осторожно толкнули дверь. Вода в торпедном отсеке стояла примерно на два фута выше порожка, и едва мы приоткрыли дверь, она, шипя и пенясь, хлынула в промежуток между переборками, а сжатый воздух со свистом устремился в торпедный отсек.

ЖЕНА: [Обернувшись к нему с презрительным взглядом.] О чем ты теперь заладил?

Секунд десять нам пришлось одновременно удерживать дверь и сохранять равновесие, пока вода и воздух сражались между собой, деля завоеванное пространство.

МУЖ: Говорю, что ты знала.

Потом мы распахнули дверь во всю ширь. Вода от защитной до носовой переборки установилась примерно на уровне тридцати дюймов. Мы перешагнули через порожек, включили водонепроницаемые фонари и окунулись с головой. Температура воды была около 28 градусов по Фаренгейту, то есть на четыре градуса ниже точки замерзания. Как раз для такой воды и предназначались наши костюмы из пористой резины, но все равно у меня мигом перехватило дыхание: надо учесть, что дышать чистым кислородом при высоком давлении и без того трудно. Но приходилось поторапливаться: чем дольше мы здесь провозимся, тем дольше нам придется потом проходить декомпрессию. Где вплавь, где пешком мы добрались до четвертого аппарата, нащупали крышку и плотно её задраили. Правда, сперва я все–таки ухитрился заглянуть внутрь контрольного краника. Сама крышка оказалась неповрежденной: весь удар приняло на себя тело бедолаги Миллса. Она плотно встала на место. Мы повернули рычаг в закрытое положение и отправились восвояси. Добравшись до задней переборки, мы, как было условлено, постучали в дверь. Почти сразу же послышался приглушенный рокот мотора, и в торпедном отсеке заработали мощные помпы, вытесняя воду в забортное пространство. Уровень воды медленно снижался, так же медленно падало и давление воздуха. Постепенно, градус за градусом, «Дельфин» начал выравниваться. Как только вода опустилась ниже порожка, мы снова постучали в дверь и тут же почувствовали, как стали откачивать избыток воздуха.

Когда через несколько минут я снимал резиновый костюм, Свенсон поинтересовался:

ЖЕНА: О чем знала?

– Порядок?

– Полный! А ваш Мерфи – молодец!

МУЖ: О делишках.

– Лучший специалист!.. Большое вам спасибо, доктор, – он снизил голос.

ДЖОН КЛЭР: О нюансах. Он их имеет в виду.

– Вы, случайно, не заглянули…

ЖЕНА: Делишках? Говоришь, я о них знала?

– Черт возьми, вы прекрасно знаете, что заглянул, – ответил я. Там нет ни воска, ни жвачки, ни краски. А знаете, что там есть, коммандер? Клей!

МУЖ: Все время. Так и говорю.

Вот так они и закупорили контрольный кран. Самая удобная штука для такого дела.

– Понятно, – заключил Свенсон и зашагал прочь.

ЖЕНА: Да как ты смеешь? Как ты смеешь заявлять мне в лицо, что я знала о ваших делишках? Если бы я знала о делишках, я бы прекратила их раз и навсегда. И не было бы никаких делишек.

«Дельфин» содрогнулся всем корпусом, и торпеда отправилась в путь из третьего аппарата – единственного, на который Свенсон мог полностью положиться.

МУЖ: Ты знала. Ты смотрела сквозь пальцы.

– Ведите отсчет, – обратился Свенсон к Хансену. – И предупредите меня, когда она должна взорваться и когда мы должны услышать взрыв. Хансен взглянул на секундомер, который он держал в перебинтованной руке, и молча кивнул. Секунды тянулись, как годы. Я видел, как у Хансена чуть шевелятся губы. Потом он сказал:

ЖЕНА: Сквозь пальцы?

– Должен быть взрыв – вот! – И через две или три секунды: – Должен быть звук – вот!..

МУЖ: Нарочно. Ты сама знаешь. Тебе это было только на руку.

Тот, кто наводил торпеду, знал свое дело. Едва Хансен произнес второе «вот!», как весь корпус «Дельфина» содрогнулся и задребезжал – к нам вернулась ударная волна от взрыва боеголовки. Палуба резко ушла из–под ног, но все равно удар был не таким сильным, как я ожидал. Я с облегчением перевел дух. И без телепатии можно было догадаться, что все остальные сделали то же самое. Никогда ещё ни одна подводная лодка не находилась так близко от взрыва торпеды подо льдом, никто не мог предугадать, насколько усилится мощь и разрушительное действие ударной волны при отражении от ледового поля.

ЖЕНА: [Осторожно.] На руку? Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Превосходно, – пробормотал Свенсон. – Нет, в самом деле, сделано превосходно. Оба двигателя вперед на одну треть. Надеюсь, эта хлопушка тряхнула лед посильнее, чем нашу лодку… – Он обратился к Бенсону, склонившемуся над ледовой машиной: – Скажите нам, когда мы подойдем, ладно?

МУЖ: Селия – да, понимаешь. Ты понимаешь все, что я говорю. Последние двенадцать лет брака мы друг друга и пальцем не трогали. Или ты не заметила?

Он двинулся к штурманскому столу. Рейберн поднял глаза и сказал:

ЖЕНА: Житейское дело. Так у всех бывает. Это же ты сходишь с ума по сексу, лезешь каждые пять минут и не заботишься, нравится это другому или нет.

– Пятьсот ярдов прошли, ещё пятьсот ярдов осталось.

– Всем стоп! – приказал Свенсон. Легкая дрожь от винтов прекратилась. Нам надо держать ушки на макушке. От этого взрыва могут нырнуть куски льда в несколько тонн весом. Если уж встретиться при подъеме с такой глыбой, так уж лучше не на ходу.

МУЖ: Тебе никогда и не нравилось, хоть каждые пять минут, хоть каждые пять месяцев. А когда я перестал тебя донимать, когда я перестал лезть, ты правда решила, что я и интерес потерял? Что у меня ушли эти чувства только потому, как ты на меня повлияла?

– Осталось триста ярдов, – произнес Рейберн.

– Все чисто. Вокруг все чисто, – доложили от сонара.

ЖЕНА: Я… Наверное, я думала, что ты нашел другие выходы. Что ты развлекаешься на стороне.

– Все ещё толстый лед, – нараспев сообщил Бенсон. – Ага! Вот оно! Мы под полыньей. Тонкий лед. Ну, примерно пять или шесть футов. – Двести ярдов, – сказал Рейберн. – Скорость уменьшается.

МУЖ: О, и что же за выходы? Романчик вне брака? То есть пялил барменшу в «Черном льве», что-то в этом духе?

Мы двигались вперед по инерции. По приказу Свенсона винты крутанулись ещё пару раз и затем снова замерли.

ЖЕНА: [Побледнев.] О боже, Джонни, только не говори, что пялил. Только не Джоан Таннер. Ведь все узнают! Что люди подумают? Что люди подумают обо мне?

– Пятьдесят ярдов, – отметил Рейберн. – Уже близко.

МУЖ: Да что ты несешь. Конечно не пялил. Я же знал, что с тобой начнется, если все узнают.

– Толщина льда?

ЖЕНА: [С облегчением.] О, ну слава богу. Конечно, я бы не хотела, чтобы все знали. Если уж и решил учинить такую глупость, то лучше…

– Без изменений. Около пяти футов. – Скорость?

МУЖ: Держать все при себе?

– Один узел.

– Положение?

ЖЕНА: [Неуверенно.] Ну… да.

– Точно тысяча ярдов. Проходим прямо под целью.

– И ничего на ледовой машине… Совсем ничего?

МУЖ: Не выносить сор из избы?

– Ни проблеска… – Бенсон пожал плечами и поднял взгляд на Свенсона. Капитан пересек помещение и уставился на перо, чертившее на бумаге отчетливые вертикальные линии.

ЖЕНА: Да, наверно.

– Странно, если не сказать больше, – пробормотал Свенсон. – В этой штуковине было семьсот фунтов аматола высшего сорта… Должно быть, в этом районе исключительно толстый лед… Мягко говоря… Ладно, поднимемся до девяноста футов и прочешем пару раз окрестности. Включить огни и ТВ. Мы поднялись на глубину в девяносто футов и несколько раз прошлись туда–сюда, но ничего путного из этого не получилось. Bода была совершенно непрозрачной, огни и телекамера ничего не давали. Ледовая машина упрямо регистрировала от четырех до шести футов – точнее определить не могла. – Ну, ладно, похоже, тут ничего не отыщешь, сказал Хансен. – Так что?

МУЖ: Оставаться в семье? [ЖЕНА молча смотрит не сколько секунд на МУЖА, осознавая собственное непризнанное соучастие, потом отворачивается и смотрит в пустоту с загнанным выражением. МУЖ опускает взгляд вниз и в сторону.]

Снова отойдем и пустим ещё одну торпеду?

БЕККЕТТ: Что ж, справедливо. На моем опыте женщина очень редко не знает, что происходит в ее собственном доме, даже если ей самой знать не хочется. В случае мисс Джойс, о которой я упоминал, ее беда в десять лет – если она случилась на самом деле – ее беда в десять лет никак не могла случиться без ведома Норы – это мать Лючии. Кажется, очень часто женщины успешнее управляются с целым паучьим гнездом секретов, чем это по силам большинству мужчин.

– Право, не знаю, – задумчиво ответил Свенсон. – А что если попробовать пробить лед корпусом?

– Пробить лед корпусом? – Хансену идея не понравилась. Мне тоже. Это ж какую силищу надо иметь: все–таки пять футов льда!

ДЖОН КЛЭР: В душе я все еще не убежден до конца, что десять – такой уж ранний возраст.

– Ну, не знаю. Дело в том, что мы рассматриваем только один вариант, а это всегда опасно. Мы решили, что если торпеда не разнесет лед вдребезги, то хотя бы пробьет в нем дыру. А может, в этом случае получилось иначе. Может, сильный и резкий напор воды поднял лед и расколол его на довольно большие куски, которые после взрыва опустились обратно в воду на прежнее место и заполнили всю полынью. Короче, сплошного льда уже нет, есть отдельные куски. Но трещины очень узкие. Такие узкие, что ледовая машина не в состоянии их засечь даже на такой малой скорости… – Он повернулся к Рейберну. – Наше положение?

ТОМАС БЕККЕТ: Годы жертвы, мыслю я, не имеют материального касательства ко греху иль тяжести его. Они обречены, сии порочные созданья, на нескончаемую муку, сидеть на твердых неподатливых ступенях сих в ожидании отпущения грехов, но не бывать ему вовек.

– По–прежнему в центре нужного района.

БЕККЕТТ: Значит, они прокляты, за пределами милосердия или прощения. Похоже, вы в этом уверены.

– Подъем до касания льда, – скомандовал Свенсон. Он даже не стал добавлять насчет осторожности. Офицер по погружению и сам поднял лодку бережно, как пушинку. Наконец мы ощутили легкий толчок.

ТОМАС БЕККЕТ: Муж сношался с собственным чадом, а Господь запретил соблазнять малых сих. Жена же негласно поощряла ту пагубную связь, вдвойне невинное дитя предавая. Я не в силах представить, чтобы Творец оказал милость тем, кто не восхотел оказать ее сам.

– Держите так, – приказал Свенсон. Он пригнулся к экрану ТВ, но вода была такая мутная, что разобрать что–либо над «парусом» не удавалось.

БЕККЕТТ: Ну, раз вы святой, значит, должны разбираться в подобных вопросах.

Свенсон кивнул офицеру по погружению: – А ну–ка долбаните ее! Да посильнее…

ДЖОН КЛЭР: Послушайте, а когда Господь говорил о малых сих, он уточнял, что в их число входят десятилетние? Я все о своем.

Сжатый воздух с ревом устремился в балластные цистерны. Какое–то время ничего не менялось, потом «Дельфин» всем корпусом вздрогнул, наткнувшись на что–то тяжелое и очень прочное. Тишина, потом новый удар – и мы увидели на телеэкране, как мимо нас уходит вниз огромный кусок льда.

– Ну, что ж, теперь я уверен, что оказался прав, – заметил Свенсон. Похоже, мы стукнули как раз в середину трещины между двумя льдинами…

БЕККЕТТ: [Не обращая внимания на КЛЭРА.] Мне кажется, что, хотя вопрос секса в этом деле сам по себе прискорбный и неприятный, главное – все равно предательство. В случае Лючии – когда брат, который, как она думала, ее любит, недвусмысленно объявил, что женится на женщине старше, очень напоминающей его маму, тогда она и начала неподобающе себя вести и бросаться стульями. По-моему, брат первым и предложил сослать ее куда-нибудь для психиатрического лечения, и можно предположить, он это сделал, чтобы любые ее слова можно было списать на бред сумасшедшей. По крайней мере, так показалось мне, а Нора – она довольно быстро свыклась с новым порядком. Лючию всегда было сложно назвать ее любимым ребенком, даже до швыряния мебелью. Говорили, что Лючия, как это называется, шизофреник, хотя если спросите меня, больше было похоже, что она юна, избалована и плохо справляется с разочарованиями. Она думала, что ее поведение нормально. Она считала себя неприкасаемой и даже не думала, что окажется в больнице, чем все в итоге и кончилось.

Глубина?

– Сорок пять.

ДЖОН КЛЭР: Что ж, справедливости ради отмечу, что редкий человек должным образом ожидает или допускает мысль о подобном заточении. В общем это всегда сюрприз. Сегодня ты лорд Байрон, а завтра уже в гостиной, полной идиотов, уминающих овсянку.

– Значит, пятнадцать футов над поверхностью. Не думаю, что нам стоит поднимать сотни тонн льда, навалившихся на остальную часть корпуса. Запаса плавучести хватит?

– Сколько угодно!

ТОМАС БЕККЕТ: И вы же пророчите мне бегство из Нортгемптона во Францию, где ждет меня изгнание – то самое заточение, коего не имел я в мыслях.

– Тогда будем считать, что мы прибыли… Так, старшина, отправляйтесь–ка прямо сейчас наверх и доложите, какая там погода.

ДЖОН КЛЭР: Судя по тому, что я слышал, могу открыть, что вы сбежали глухой ночью через брешь в стене замка, а потом направились к северным воротам города, что в конце Овечьей улицы сразу за старой круглой церковью.

Я не стал дожидаться сообщения о погоде. Конечно, она меня интересовала, но гораздо больше я заботился о том, чтобы Хансен не заглянул в каюту как раз тогда, когда я прячу под меховую одежду «манлихер–шенауэр».

ТОМАС БЕККЕТ: Да, мне ведомо сие место.

Правда, на этот раз я положил оружие не в специальную кобуру, а в наружный карман брюк из оленьего меха. Лучше, чтобы оно всегда было под рукой.

ДЖОН КЛЭР: Похоже, вы вышли из ворот и поскакали на север, чтобы все решили, что туда и лежит ваш путь, а затем повернули назад и направились на юг, в Дувр, и далее морем во Францию.

Ровно в полдень я перешагнул через край мостика и, держась за спущенный вниз трос, скатился с огромной, косо вздыбленной льдины, доходящей почти до верхушки «паруса». На избыток света жаловаться не приходилось: у нас в Англии так обычно бывает зимой, поздними вечерами, когда небо покрыто тяжелыми серыми тучами. Воздух все так же обжигал щеки, но погода заметно улучшилась. Ветер почти стих, повернул на юго–восток и только достиг скорости двадцать миль в час, поднимая ледяную пыль не выше чем на два–три фута над поверхностью льда. Хоть дорогу можно было различить – и на том спасибо.

ТОМАС БЕККЕТ: Осторожный и мудрый поступок. Не забуду о нем по пробуждении.

Всего нас набралось одиннадцать человек: сам капитан, доктор Бенсон, восемь матросов и я. Четверо моряков прихватили носилки.

БЕККЕТТ: Да, я точно так же подумал насчет реплики в диалоге, которую произнесла жена всего полчаса назад, а сам уже все забыл. Откуда-то у меня ощущение, что там было что-то об уховертках.

Даже семьсот фунтов высокосортной взрывчатки не сумели заметно разрушить ледовое поле. Взрыв раздробил лед примерно на площади в семьдесят квадратных ярдов, но огромные куски самой разнообразной формы снова легли на место так, что в трещину между ними не пролезла бы даже рука, и тут же начали снова смерзаться. Словом, урон от торпедной боеголовки оказался не слишком впечатляющим. Впрочем, не стоит забывать, что большая часть её ударной мощи ушла вниз, и все же она сумела вздыбить и расколоть массив льда не меньше 5000 тонн весом. В общем, не так–то и плохо она сработала. Может, даже нам ещё повезло, что хоть этого удалось добиться.

ДЖОН КЛЭР: [ТОМАСУ БЕККЕТУ.] С вашим маршрутом не все так уж просто. В народе ходят слухи, что по отъезде из Нортгемптона вы остановились освежиться у каменного колодца у парка Беккетта. Но если вы действительно выезжали через северные ворота, это кажется маловероятным.

Мы направились к восточному краю ледяной равнины, вскарабкались на подходящий торос и огляделись, чтобы, ориентируясь по лучу прожектора, который, как белый палец, неподвижно упирался прямо в небосвод, определить, куда нам двигаться дальше. Заблудиться сейчас было бы трудновато. Когда ветер не гонит ледяную пыль, здесь легко разглядеть свет в окне на расстоянии в десять миль.

ТОМАС БЕККЕТ: Разгадка проста. Мне ведом сей колодец, и там я встал испить ключевой водицы, когда въезжал в Гамтун чрез Крайние ворота. Было то по прибытии, а не по отъезде, но в прочем сказ истинный, хотя и не имеет значения великаго. Боле дивлюсь я мысли, что моим именем наречено быти парку.

Нам даже не пришлось ничего искать. Стоило отойти на несколько шагов от ледяной равнины – и мы сразу же увидели её. Дрейфующую станцию «Зебра». Три домика, один из которых сильно обгорел, и пять почерневших остовов там, где когда–то стояли другие домики. И ни души.

– Значит, вот она какая, – прямо в ухо мне проговорил Свенсон. Вернее, то, что от неё осталось. «Я прошел долгий путь, чтобы увидеть все это…» – Процитировал он с пафосом какого–то классика.

ДЖОН КЛЭР: Что ж, и здесь не все так просто. Несмотря на легенду о колодце, в названии парка в конце две буквы «Т», в отличие от вашего имени, а потому его могли назвать и не в вашу честь.

– Да уж, ещё немного – и мы бы с вами обозревали совсем другие пейзажи, а этого никогда бы не увидели, – заметил я. – Если бы ушли на дно этого проклятого океана… Неплохо, да?

БЕККЕТТ: Две «Т»? Подумать только. Это что же, его назвали в честь меня?

Свенсон медленно покачал головой и двинулся дальше. До станции было рукой подать, каких–то сто ярдов. Я подвел его к ближайшему уцелевшему домику, отворил дверь и зашел внутрь.

ДЖОН КЛЭР: Как мне говорили, в городе жила меценатка, которая дала парку свое имя, а не ваше, джентльмены. Случай с колодцем, по всей видимости, не более чем совпадение. Хотя, если задуматься, колодец тоже называется именем с двумя «Т», но это легко объяснить укоренившейся невежественностью местных и неуклюжим обращением со словом. Надеюсь, я не огорчил вас этими откровениями.

В помещении было градусов на тридцать теплее, чем раньше, но все равно чертовски холодно. Не слали только Забринский и Ролингс. В нос шибало гарью, лекарствами и специфическим ароматом булькающего в котелке противного на вид месива, которое Ролингс старательно продолжал размешивать.

– Ага, вот и вы. – охотно вступил в разговор Ролингс, словно увидел не человека, недавно ушедшего отсюда – почти на верную смерть, а соседа по улице, который пять минут назад звонил и просил одолжить газонокосилку. – Вы как раз вовремя, капитан: пора трубить к обеду. Небось, предвкушаете мерилендских цыплят?

ТОМАС БЕККЕТ: [Разочарованным голосом.] Огорчили? Нет, как можно… нет, не огорчили. Лишь тщетного человека огорчит подобное – иль не вы говорили, что я наречен святым? Нет. Не огорчили. Отчего ж?

– Да нет, чуть попозже, спасибо, – вежливо ответил Свенсон. Очень жаль, что вам не повезло с ногой, Забринский. Как она?