При этих словах юноши посмотрели вперед, в том направлении, куда шли, надеясь найти объяснение загадке. Впереди, насколько хватал глаз, не видно было никого, кроме Оссару. Это не могла быть его кровь – конечно, нет! Такая потеря крови уже давно убила бы шикари. Так думали Карл и Каспар.

– С чем это? – огрызнулась Фредерика.

Наблюдая за Оссару, они вдруг увидели, что он повернул голову в сторону, словно собираясь плюнуть на дорогу. Братья приметили место. И каково же было их изумление, когда, подойдя, они обнаружили на дороге еще одно красное пятно, совершенно такое же, как замеченные ими ранее! Сомнений не было – Оссару харкал кровью!

– С девственностью, глупое ты создание!

Они сильно встревожились за жизнь своего проводника.

– Нет, и я уже с ума схожу от этого! Я ведь соврала Александру, что у меня уже было. А еще я, оказывается, боюсь… И Александр так отстраненно держится, хотя любит… Я знаю, что любит! И он такой нервный, такой особенный – с ним нельзя вот просто так, как с тобой, обо всем говорить. Поэтому я все больше увязаю в мелком вранье и бог знает, когда и как это все выплывет… Да и пускай бы выплыло! Я не могу больше это выносить, я горю заживо!

– Бедный Оссару! – воскликнули они. – Он недолго проживет, потеряв так много крови!

– Да уж, – задумчиво изрек Уилки. – Положеньице не из простых.

И тотчас же кинулись вперед, крича ему, чтобы он остановился.



Проводник обернулся и остановился, не понимая, что случилось. Он быстро схватил лук и наложил стрелу, думая, что на братьев напал какой-нибудь враг. Собака, заразившись их тревогой, тоже примчалась и вскоре очутилась рядом с ними.

В отличие от сатурналий Кроу, Фредерикин банкет не задался. Поначалу, впрочем, была надежда. Набралось достаточно педагогов, уверенно обсуждавших рабочие проблемы, методы изучения стихов и обучения людей. Возникла приятная интеллигентная аура, благодаря которой Уилки утишил беспокойное стрекотанье мисс Уэллс и даже вызвал у нее улыбку парой умных замечаний о Джордже Герберте. Александр сохранил спокойствие и легчайший назидательный флер, будучи зажат в углу Билловыми домохозяйками с писательскими амбициями. Фредерикины знаменитые отметки приобрели более широкое значение, когда Томас Пул отвел ее в сторону и заговорил о «Четырех квартетах». Не находит ли Фредерика, что интеллектуальная мощь автора и некий догматизм иссушают и обедняют язык произведения? Фредерика, переведя стрелочку своего аналитического аппарата в сферу сухого языка и сухой культуры, забыла Пулову округлую белую наготу на темно-зеленом фоне. Она заговорила с ним об Элиоте, как недавно с Александром о ритмах Расина, нашла, что Пул приятный человек, и была ему даже благодарна. И она, и Пул, пребывавший поначалу в агонии стыда, вспоминали потом этот разговор как исключительно вменяемый и важный эпизод безумного дня.

– В чем дело, Оссару? – спросили в один голос Карл и Каспар.

Впрочем, в приятной интеллигентной ауре были и тревожные, темные пятна. Маркус, одетый в свой единственный опрятный костюм, недвижно сидел на краю галерейного парапета и пустым взглядом смотрел поверх лужайки. Дэниел со Стефани ничего от него не добились. Он лишь повторял: то, что было, – прошло, ему не хочется об этом говорить. Александр рассказал Дэниелу свою версию Маркусовой «проблемы» и сразу ощутил, как спал с него груз ответственности и бессилия что-то изменить. Дэниел обдумал слова Александра, обдумал то, что Лукас сказал Стефани, и решил пока помолчать. Все чаще и чаще Дэниел жалел, что он не «религиозный человек», что в его понимании означало провидца, причастного великих тайн. В случае с Лукасом и Маркусом, думал он, его нынешняя вера и опыт могли пригодиться, лишь когда все окончательно перельется через край. Он старался приглядывать за Маркусом и за женой.

– \"Дело\", саибы? 5 Я не знать никакой дела.

Уинифред, с которой никто не удосужился поговорить, стояла поодаль от Маркуса, а на самом деле – так близко, как только осмеливалась. Стояла и смотрела, как ее сын смотрит в пустоту. Он куда-то ушел от всего и всех. Глубже, опаснее, чем уходил раньше. Ей казалось, последуй она за ним – и он исчезнет совсем. Если же нет, то целая жизнь с Биллом научила ее: стоит ей выказать волнение насчет сына, как Билл оглушит их любовью или ненавистью, растормошит до боли или стянет в непереносимый дьявольский клинч… Избежать этого можно было, лишь изобразив спокойствие, непроницаемое спокойствие.

– Но что у тебя болит? Ты болен?

Миссис Тоун холодно наблюдала за Уинифред. Что бы ни говорили утешители, боль ожесточает, а предельная боль ожесточает предельно. Страдание не облагораживает, но может порой придать страдальцу оцепенелую осанку достоинства. Для миссис Тоун Уинифред была просто женщина, у которой есть сын и нет желания или возможности ему помочь. Сын миссис Тоун погиб летним днем, и зимой она бывала добрее к матерям живых сыновей, прощала им промахи и несовершенства. Сегодня же она смотрела на тени облаков и тусклые пятна света на лужайке и, слегка опершись рукой на широкие материнские бедра, ненужные девственной Афине, прихлебывала чай, не гнущаяся от боли.

– Нет, саибы, я не больной! Почему саибы спрашивать?

Александр, дивно длинноногий и просто дивный, лениво подошел к Фредерике, стоявшей с Томасом Пулом, и попытался голосом старого друга семьи поздравить ее с отличными оценками. Фредерика нелепо оскалилась в ответ, как в прежние времена, и Александр удивился капризу желания, столь точно рисовавшего, как рука его скользит по этим загорелым горячим ногам, а рот все ниже спускается по худому горлу. Впрочем, вспоминая желание, он ненароком оживил его с той же точностью и понял, что неведомый каприз над ним властен до сих пор.

– Но эта кровь! Смотри!

– А мы тут беседовали об Элиоте, – меланхолично проговорил Пул.

И они указали на красную слюну на дороге.

– Прошу вас, продолжайте, – отвечал Александр, стараясь быть подальше от Фредерики и поближе к бельмастому каменному монстру, оказавшемуся прямодушным и непогрешимым королем Артуром.

В целом облаке нижних крахмальных юбок под поплиновым платьем с розочками подошла Антея Уорбертон и тронула Пула за локоть.

Tyт шикари расхохотался, приведя братьев в еще большее недоумение. Он не хотел обидеть своим смехом молодых «саибов», но не мог удержаться от хохота при виде их ошибки.

– Сделай что-нибудь, – сказала она бесцветным голоском воспитанной девочки, – меня ужасно тошнит.

– Поуни, саибы... – сказал он, извлекая из сумки сверток, напоминающий скрученные табачные листья, и откусил от него кусочек, чтобы убедить их, что именно поуни придает его слюне такой странный цвет.

– Кого ж не затошнит от столовского чая? – бодро брякнула Фредерика, как всегда слишком поздно заметив заговорщицкие взгляды разом насторожившихся мужчин.

Юноши сразу поняли свою ошибку. Перед ними был пресловутый бетель, и Оссару жевал бетель, как миллионы его земляков, а также уроженцев Ассама, Бирмы, Сиама, Китая, Индокитая, Малайи, Филиппин и других островов великого Индийского архипелага.

«Боже мой, ну при чем тут чай?! И все всё поняли, кроме меня! Одна я как малолетняя дура!..» Впрочем, Фредерику беспокоил еще и испуг, промелькнувший в лице Александра. С чего бы ему бояться? Тут словно случайно появилась Элинор Пул, а следом за ней – Дженни, несшая на бедре маленького Томаса. За Дженни шагал ее супруг.

Билл тем временем подошел к столу, явно готовясь произнести речь. Негромко захлопали пробки от шампанского.

Юношам захотелось узнать, что такое бетель, и шикари рассказал им об этом любопытном продукте.

– Ну что? – ужасным, резким голосом обратилась Дженни к Фредерике. – Когда ждать счастливого события?

Бетель, или поуни, как его называют индусы, – сложное вещество; в состав его входят листья, орехи и некоторое количество извести. Лист берется с одного вечнозеленого кустарника, возделываемого в Индии специально с этой целью. Оссару сообщил, что этот кустарник обычно выращивают под бамбуковым навесом, со всех сторон защищая его от солнечных лучей. Это растение требует влажного, жаркого воздуха, а под действием солнца или сухого ветра теряет свой вкус и резкий запах. За ним нужен тщательный уход. И каждый день под бамбуковый навес входит кто-нибудь, чтобы осторожно обобрать куст. Место, где он растет, обычно привлекает ядовитых змей, и ежедневное посещение бетелевого куста – довольно опасное дело; но это такой выгодный промысел, взрослый куст приносит такую крупную прибыль, что его владелец не боится ни трудов, ни опасности. В сумке Оссару нашлось несколько целых листьев. Он назвал эти листья «поуни», но ботаник сразу же узнал редкое тепличное растение из семейства перечных. Действительно, это была разновидность перца, родственная ползучему растению, дающему черный перец. Листья у него были темно-зеленые, овальные, заостренные, как у бетеля. Вот все, что можно сказать об одной из составных частей этого своеобразного восточного «жевательного табака».

Фредерика глянула на Антею, потом отвела глаза и демонстративно разгладила юбку на плоском животе.

– А там, – продолжал Оссару, поворачиваясь в сторону и указывая наверх, – если саибы посмотреть, то увидеть орех поуни.

– Какого именно? – нахмурясь, парировала она.

Юноши с любопытством взглянули, куда он указывал, и увидели рощицу благородных пальм высотой не менее пятидесяти футов, с гладким цилиндрическим стволом и красивым пучком перистых листьев на вершине. Листья были около двух ярдов шириной, а длиной в несколько ярдов. Каждое из перышек было более ярда длиной. Как раз под тем местом, где из ствола вырастали листья, свисала большая гроздь орехов красновато-оранжевого цвета, каждый величиной с куриное яйцо. Это и были знаменитые орехи бетеля, еще в старину упоминавшиеся в описаниях путешествий по Востоку. Карл узнал арек, или бетелевую пальму, которую многие считают красивейшей пальмой Индии.

– Ну как же! Прибавления в семействе! Мы же не только твой успех отмечаем, но и будущее событие? Хотя, между нами говоря, на месте Стефани я бы не радовалась так на пороге материнства. Сейчас советовать поздно, я, конечно, улыбнусь и поздравлю ее как положено, но тебе, милочка, скажу как есть: не заводи детей, Фредерика. Не сдавайся, не отказывайся от себя! Не превращайся в корову и подтирательницу луж. Смерть разума, Фредерика, – ее не избегнешь, читая по три странички между мытьем посуды и стиркой подгузников. О нет. На адюльтер найдешь, пожалуй, время, но на жизнь, на мысль – нет! И если они, – Дженни хмуро кивнула в сторону Пула, Антеи, Элиноры, Александра и печальной Уинифред, – если они будут говорить иначе – не слушай! – Она подергала толстые ножки Томаса, обвившие ей талию. – Ах ты, морячок! Слезай-ка и иди к папе. Ты ужасно милый карапуз, и от этого все только еще тяжелей. Фредерика, ты слушаешь? Вся прелесть этого диалога… ну хорошо, монолога, и вообще успокойтесь, я скоро замолкну. Так вот: вся прелесть монолога в том, что ты мне не поверишь, потому что у меня свои мотивы. И будешь права, конечно. Но и я права, слышишь? И ты в этом однажды убедишься. Все, конец монолога. Джеффри, да забери же ты это вспотевшее создание. Пойду поздравлю миссис Ортон и пожелаю ей всего наилучшего. А с тобой, Александр, мне нужно будет перемолвиться словечком, когда кончится сие торжество. Если ты не против, конечно.

Известно еще два вида арековых пальм: один, также исконный индийский, другой – американская пальма, еще более знаменитая, чем бетелевое дерево, так как это пресловутая «капустная пальма» Вест-Индии. Она достигает в высоту двухсот футов при диаметре ствола всего в семь дюймов. Ее прекрасные стволы часто срубают ради молодых сердцевидных листочков у вершины, которые обрабатывают особым способом и едят вместо капусты.

Онемевший Александр мог лишь кивнуть в ответ. Фредерика смотрела на Стефани, не понимая, как могла не увидеть очевидного. Элинора Пул судорожно искала в сумочке носовой платок, и, когда Том обнял жену за плечи, Антея принялась негромко и вполне благопристойно сглатывать какой-то назойливый ком в горле. Джеффри взял сына и сел с ним на парапет по другую сторону Афины Паллады. Мальчик положил головку отцу на плечо. Миссис Тоун поднялась и пересела к ним.

Оссару показал молодым саибам, как приготовляют бетель для жевания. Сперва расстилают листья бетеля-перца. На них накладывают слой извести, разведенной в воде. Затем нарезают тонкими ломтиками орех бетеля, кладут на слой извести; все это свертывают, как сигару, и складывают свертки в хорошенький бамбуковый ящичек, откуда достают всякий раз, как захочется их пожевать.

Фредерика не знала, куда податься. Оставаться и смотреть матери в глаза было невозможно. Она побрела к Стефани. Школьные официантки убирали чашки и расставляли бокалы с шампанским. Александр проводил глазами непреклонно прямую спину Фредерики и перехватил трагический взгляд Тома Пула. Рыцарски-элегантно склонившись к Антее (и мечтая, чтобы она провалилась под землю), Александр спросил, не дурно ли ей, не принести ли ей воды или вина, не будет ли ей лучше в тени? К его великому облегчению, Антея согласилась отойти в тенек, после чего Том сумел-таки выудить платок из жениной сумочки, а Александр хоть ненадолго утек от Дженни. Дженни, толкаемая мелким демоном женского гнева, пошагала к Биллу. Она думала, что Поттеры знают о положении Стефани. Оказалось, нет. Ну что же, она их просветит! Билл уже прочищал горло, готовясь произнести заранее заготовленную речь с цитатами из Эскэма, одного из наставников Елизаветы, изливавшего похвалы ее учености. Дженни горячо и сердечно поздравила Билла с будущим прибавлением. Билл слушал вполуха, но когда наконец прокашлялся, то понял, о чем речь. Уинифред, спешившая к нему (что было совершенно бесполезно), увидела, как он посмотрел на Дэниела. Этот взгляд был полон такой непомерной ненависти, что ей на миг показалось, будто муж и впрямь сошел с ума и вот-вот начнет швырять бутылки и серебряные подносы в своего крепкого, черновласого зятя.

Орех сам по себе несъедобен. У него неприятный запах, а вкус чересчур вяжущий, так как в нем много танина, но в соединении с перечным листом и известью он становится мягче и приятнее на вкус. Однако он слишком едок для европейского неба и у непривычных людей вызывает опьянение. Старые потребители бетеля, вроде Оссару, ничего этого не испытывают и расхохотались бы, если бы им сказали, что от поуни может закружиться голова.

Дэниел обернулся к Стефани:

Орех бетеля отличается странной особенностью: он окрашивает слюну в темно-красный цвет, напоминающий цвет крови. Смышленый и находчивый Оссару, побывавший в большом городе Калькутте и в других частях Индии, рассказал в связи с этим интересный случай.

– Сдается мне, у них какая-то неприятность.

Билл таки заговорил: слишком быстро, и путано, и не об Эскэме, а о вечной жизни произведений разума и искусства. Потом перешел к «Ареопагитике» Мильтона:

Молодой доктор, только что окончивший университет, прибыл из Европы на пароходе в большой индийский город. На следующее утро после своего приезда он отправился погулять за город и встретил на шоссе девушку-индуску, плевавшую, как ему показалось, кровью. Доктор пошел вслед за девушкой, которая продолжала плевать кровью чуть не на каждом шагу. Он встревожился, полагая, что бедняжка не проживет и часа, и, последовав за нею до дома, сказал ее родителям, кто он, и заявил им, что, судя по замеченным им симптомам, минуты их дочери сочтены. Родители, в свою очередь, перепугались, да и сама девушка, так как никто не сомневался в опытности доктора. Послали за священником, но не успел он прийти, как девушка в самом деле умерла. А бедняжка умерла от страха, и напугал ее доктор. Но ни ее родители, ни священник, ни сам доктор в то время этого не знали. Доктор продолжал думать, что девушка умерла от чахотки, и никто не подозревал, на чем основывался его диагноз.

– …ибо книгу нельзя считать неодушевленной вещью; в ней сокрыты жизненные силы, способные проявить себя в той мере, в какой эту способность обнаруживает создавший ее гений; нет, больше того – в ней, как в фиале, хранится чистый и крепкий раствор того живого интеллекта, который вскормил ее… убить хорошую книгу едва ли не то же, что убить человека; убивающий человека губит разумное создание, образ божий; но тот, кто уничтожает хорошую книгу, губит самый разум, гасит светоч божественного образа. Множество людей только обременяют собой землю, – тут Билл злобно вперился в Дэниела, – тогда как хорошая книга – это драгоценный живительный сок созидательного духа, сокровенный и сбереженный для будущих поколений…[317]

Быстро распространилась молва об искусном враче. Народ валил к нему валом, и он мог надеяться, что вскоре наживет богатство. Но с некоторого времени он стал замечать у других людей признаки той же болезни, от которой умерла бедная девушка, и узнал, что они вызваны жеванием ореха бетеля. Будь он человек рассудительный, он сохранил бы эту тайну, но, к несчастью, он был болтун и не мог не рассказать своим товарищам об этом забавном случае, ибо, как это ни грустно, жизнь бедных туземцев дешево ценится европейцами.

– Землю обременяю, конечно, я, – звучно и не без удовольствия отметил Дэниел.

Однако развязка оказалась для доктора далеко не забавной. Родители девушки узнали, в чем дело, да и все остальные, и друзья умершей поклялись отомстить ему. Пациенты покинули его так же быстро, как и появились, и, чтобы избегнуть угрожавших ему неприятностей и опасностей, ему пришлось уехать домой.

– О чем это он? – спросила Стефани, в какой-то полудреме пропустившая большинство событий.

– Говорит, что книги лучше карапузов.

Глава V. ПТИЦЫ-РЫБОЛОВЫ

Билл тем временем ревел и рычал, что всегда был поборником женского образования, что пьеса Александра хороша, а ее героиня – образец передовой женщины.

– О боже, он знает, – сказала Стефани. – Знает и бесится.

Наши путешественники следовали вверх по одному из притоков Брамапутры, который берет начало в Гималаях, течет к югу и впадает в эту реку близ ее большой излучины. Охотники за растениями рассчитывали проникнуть в Бутанские Гималаи, так как туда не заходил еще ни один ботаник, а их флора славилась своим богатством и разнообразием. Охотники проходили по населенной части страны. Кругом расстилались поля риса и сахарного тростника, банановые и пальмовые рощи; некоторые пальмы, например кокосовые и бетелевые, разводят для сбора орехов, другие, как широколистные кариоты, для добывания вина.

– Наверно, он надеялся как-то сбыть меня с рук, а теперь это выходит потруднее, – весело отвечал Дэниел.

– Не понимаю, почему ты так спокоен.

Можно было видеть также опийный мак и манговые деревья, высокие, широколистные папавы и стебли черного перца с красивыми зелеными листьями, вьющиеся вокруг пальмовых стволов. По пути встречалось хлебное дерево, украшенное огромными плодами, смоковницы, каркасовые деревья, сосны, молочайники и различные виды померанцев.

– А почему бы нет? Меня это никак не касается. Я о своем сыне лучше позабочусь, чем он о своем.

– А может, дочка родится?

Ботаник замечал немало растений и деревьев, относившихся к китайской флоре, да и многое другое напоминало ему то, что он читал о Китае. Действительно, эта часть Индии, примыкавшая к Ассаму, по характеру своих природных богатств имеет много общего с Китаем, и даже нравы и обычаи ее жителей несколько похожи на образ жизни сынов Небесной империи6. Сходство увеличивают плантации чайного куста, выращиваемого здесь с успехом.

– Тогда о дочке. – Как уже было сказано, Дэниел, в отличие от библейского тезки, пророком не был.

Но, продвигаясь дальше, наши путники стали свидетелями сцены, которая еще живее напомнила им Китай, чем все, что они до сих пор наблюдали.

Билл теперь пугающе злым голосом выражал надежду, что Фредерика лучше распорядится своими многими талантами, чем сам он в молодости. Будущее человека – в его ребенке, за исключением случаев, когда сам он достаточно одарен, чтобы возвыситься до созидательного духа и самому прочертить свое будущее…

Обогнув группу деревьев, они увидели небольшое озеро и недалеко от берега заметили человека, стоявшего в легкой лодочке. Он держал в руках длинный тонкий шест, которым отталкивался от дна, направляясь к середине озера.

Послышался звук заводящейся машины. Потом сама она на двух колесах пронеслась под аркой, соединяющей башни, с ревом пересекла полумесяц лужайки и рванулась прочь. На лужайку выскочил возмущенный директор Тоун, но тут Маркус Поттер, движимый более сложным чувством, соскочил с парапета и погнался за машиной, отчаянно, но молча маша ей руками.

Оба молодых человека удивленно вскрикнули и сразу остановились.

– Это Симмонс, – сказал Александр Антее, после чего не церемонясь ее оставил.

Что же их так удивило? Разумеется, не лодка, не стоявший в ней человек и бамбуковый шест. Все это им каждый день приходилось видеть в пути. Почему же они так внезапно остановились и застыли в изумлении? Удивило их, что с двух сторон лодки, на бортах, сидели в ряд большие птицы, величиной с гуся. Грудь у них была белая, крылья и спина в коричневых пятнах, шея длинная, согнутая, клюв большой желтый, а хвост широкий, закругленный на конце.

Маркус все бежал, хоть черный спортивный «жучок» Симмонса уже исчез, развалив пару клумб, кайму из дерна и оставив за собой лишь шум, скрежет да запах гари. Александр погнался за Маркусом. Дэниел, утешающе похлопав Стефани по плечу, потопал следом. Билл замолчал. Фредерика закусила губу и вздернула голову.

Хотя человек в лодке стоял и работал шестом у них над головой то с одной стороны, то с другой, птицы не обращали на это никакого внимания, до того они были ручные, – казалось, они не были даже привязаны, а просто сидели на борту лодки. По временам то одна, то другая вытягивала над водой длинную шею, поворачивала голову немного вбок и снова втягивала ее, принимая прежнюю позу. Птицы были на диво ручные, и это зрелище поразило молодых баварцев. Они обратились к Оссару за объяснением, но он только кивнул головой на озеро и пробормотал:

Александр нагнал Маркуса где-то на дороге к пустошам. Тот бежал нетвердо и жалко, свесив голову и жадно глотая воздух. Александр и сам был не в лучшей форме, но прибавил скорость и просипел, чтобы Маркус остановился. Мальчик продолжал бежать, не обращая на него внимания. Несколько минут Александр идиотически трусил рядом с ним, бормоча:

– Он ловить рыба.

– Перестань… бесполезно… подумай сам…

– А-а, это рыбак! – сказал ботаник.

Сзади дальним громом приближались шаги Дэниела. Заслышав их, Александр отчаянно бросился на Маркуса и подобием регбийного приема сбил с ног, словно это был вопрос мужской гордости: самому повалить добычу. Свалились оба. Маркус, мешковатый, везде отсутствующий Маркус дрался как зверь: кусался, царапался, порой влеплял Александру несильный удар.

– Да, саиб! Вы смотреть – увидеть.

– Я помочь… помочь… – причитал Александр.

Этого объяснения было достаточно. Юноши вспомнили, что читали о китайском обычае ловить рыбу с помощью больших бакланов, и вскоре разглядели, что находившиеся в лодке птицы были именно бакланами. Хотя они несколько отличались от обычных бакланов, у них были все характерные признаки этого семейства: длинное плоское тело, выдающаяся грудная кость, загнутый книзу клюв и широкий закругленный хвост.

– Он был мой друг, – отвечал Маркус в прошедшем времени, словно Лукас был уже мертв.

Желая увидеть птиц за работой, наши путники неподвижно стояли на берегу озера. Было ясно, что рыбак еще не приступил к работе и только подплывает к нужному месту.

Подбежал Дэниел. Оглядел их, плотно уперев ноги в пыльную дорогу:

Вскоре он достиг середины озера, и, отложив шест, обратился к птицам. Слышно было, как он дает им указания -совсем как охотник своему пойнтеру или спаниелю, – и тотчас же большие птицы, распустив широкие крылья, поднялись с борта и, пролетев немного, все как одна погрузились в воду.

– Бросайте это дело. Глупо. Он уж на сто миль укатил. Пошли домой, Маркус.

– Нет.

Тут наши путники увидели странную сцену: одна птица плавала, зорко всматриваясь в воду; другая нырнула, и над водой торчал лишь ее широкий хвост; третья скрылась под водой, и только рябь на поверхности показывала, где она нырнула; четвертая схватила крупную рыбу, которая отчаянно извивалась, сверкая в ее похожем на щипцы клюве; пятая уже взлетела со своей добычей и несла ее в лодку. Все двенадцать усердно занимались своим удивительным ремеслом, для которого были обучены. Озеро, еще недавно спокойное и гладкое, как зеркало, покрылось рябью, кругами, пузырями и пеной, – большие птицы ныряли и гонялись за добычей. Напрасно рыба пыталась спастись от них – баклан быстро скользит в воде и плавает под водой не хуже, чем на поверхности. Его заостренная, как нож, похожая на киль, грудь рассекает водную стихию; действуя своими сильными крыльями, как веслами, и широким хвостом, как рулем, баклан может делать крутые повороты и устремляться вперед с невероятной быстротой.

– Ну а что в таком случае ты собрался делать?

Наши путники наблюдали еще одно интересное обстоятельство. Если одной из птиц случалось напасть на крупную рыбу, которую она не могла донести до лодки, то другие бросались к ней на помощь и сообща относили рыбу.

– Я, – начал Маркус и мучительно потянул в себя воздух. Он подумал, что может умереть прямо тут, на дороге. Неплохая мысль. – Я… – Легкие свело спазмом, Маркус потерял сознание.

Удивительно, что эти создания, пищей которым служит та самая добыча, какую они приносят хозяину, не глотают пойманных ими рыб. Если птицы молодые и недостаточно обучены, то порой случаются мелкие покражи. Но тогда рыбак принимает меры предосторожности, надевая баклану ошейник так, чтобы он не спускался на толстую часть шеи и не задушил птицу. Но если птицы старые и хорошо обучены, такая предосторожность является излишней. Как бы ни была голодна птица, она приносит всю добычу хозяину и получает за труд вознаграждение в виде мелких, менее ценных рыбок из ее улова.

Нужно было искусственное дыхание. Оказалось, что Дэниел и это умеет. Александр, снова бесполезный, сидел в пыли и наблюдал за его быстрыми, четкими движениями. Потом, когда мальчик неровно задышал, помог Дэниелу медленно отнести его в школу. Их встретил Билл, бледный и растерянный. Дэниел, у которого открылось второе дыхание, велел ему устроить мальчика в инкубаторе и немедленно найти врача. Александр, без второго дыхания, приник к колонне. Воздух раздирал ему легкие, перед глазами плыло. Лицо у него было расцарапано, костюм в грязи, прекрасные волосы растрепаны. Сквозь горячие слезы он видел, как решительно удаляется разгневанная Фредерика: праздник ее был испорчен, гордость пострадала… Зато к нему почему-то приближалось семейство Перри.

Иной раз на баклана нападает лень – и он сидит на воде, забыв о своих обязанностях. В таких случаях рыбак подплывает к нему в лодке и, замахнувшись бамбуковым шестом, ударяет по воде в нескольких дюймах от беспечно сидящего лентяя и бранит его за безделье. Такое наказание обычно достигает цели, и крылатый ловец, взбодренный хорошо знакомым голосом хозяина, с новой энергией принимается за работу.

– Александр, если у тебя есть минутка, я хочу с тобой поговорить, – сказала Дженни, жестом подзывая отставших домочадцев. – Джеффри может слушать, мы с ним уже все обговорили.

Ловля продолжается несколько часов, пока утомленным птицам не позволят вернуться и сесть на борта лодки; тогда хозяин снимает с них ошейники, кормит и ласкает их.

Александру преставилась сцена сродни той, что ему однажды довелось уже пережить: дама сердца премило заверила его, что это была ошибка и она, оказывается, не переставала любить супруга. Подобные сцены были платой за ту робкую, полную неопределенности любовную жизнь, что он предпочитал…

Наши путники не стали ждать, пока окончится рыбная ловля, и двинулись дальше. При этом Карл рассказал Каспару, что еще недавно в некоторых европейских странах, особенно в Голландии, обыкновенного европейского баклана обучали таким же способом ловить рыбу, а в настоящее время этот способ широко распространен в ряде областей Китая. И во многих городах вся рыба, какая продается на рынке, поймана бакланами.

– Я ему все рассказала.

– Мм?

Кажется, ни один народ в мире не проявляет такой изобретательности в обучении животных и в выращивании растений, как обитатели Небесной империи.

– Обо всем, что у нас было, – подтвердила Дженни с ненужной тут, пожалуй, ноткой угрозы.

– А что у нас было? – глупо спросил Александр.

Глава VI. ТЕРАИ

– Мы дважды делили постель. Дважды. Я рассказала Джеффри, и теперь он требует развода по причине супружеской неверности.

– Но…

Поднимаясь над уровнем моря и приближаясь к большой горной цепи, вы вступите в обширную полосу холмов, разделенных глубокими оврагами, по которым несутся быстрые ручьи и потоки. Чем выше горы, тем шире эта полоса; если горы относятся к первому классу, она бывает шириной от двадцати до пятидесяти миль. Такие пояса предгорий тянутся по обе стороны Анд в Северной и Южной Америке, а также вдоль Скалистых и Аллеганских гор. Всем известны предгорья Альп в Италии, и французское название этой местности «Пьемонт» в переводе на наш язык означает: «подножие гор».

– Теперь о Томасе. Джеффри не хочет с ним расставаться, и я тоже не хочу. – Тут у нее выступили слезы. – Я, может быть, что-то такое о нем говорила, но расставаться с ним я не хочу. Я его люблю. И тебя люблю. Джеффри все знает. Он предлагает нам сесть и спокойно обсудить будущее Томаса.

«Индийские Альпы» также отличаются этой геологической особенностью. Вдоль их южного склона, обращенного к равнинам Индостана, тянется полоса предгорий нередко шириной свыше пятидесяти миль, для которой характерны крутые утесы, глубокие долины и ущелья, быстрые, пенящиеся потоки, горные тропы, вьющиеся над стремнинами, и дикие живописные пейзажи.

Александр беспомощно поднял глаза, мысленно умоляя Джеффри вмешаться в разговор или врезать ему по физиономии: это было бы наилучшим решением их сложного дела, а возможно, и окончательным. Но с ужасом Александр увидел, что Джеффри, похоже, все это забавляет. По крайней мере отчасти, нынешний поворот его весьма устраивал. Джеффри, наверно, уже рисовал себе жизнь с миленькой молоденькой няней, приставленной к малышу, и долгими часами в библиотеке наедине с Томасом Манном. Александр подумал было сказать ему: «Джеффри, я не тронул твоей жены, потому что у меня не сработал прибор». Но выговорить это было выше его сил. Потом мелькнул план, достойный Макиавелли, – заявить: «Мне, мол, тоже дорог Томас. Я не могу позволить, чтобы ради меня он был разлучен с матерью, тем более что ты, Джеффри, будешь за него всеми силами бороться в суде, независимо от твоего отношения к Дженни». Но слова застряли у него в горле: прежде всего, он вовсе не готов был обещать ни Джеффри, ни Дженни, что возьмет ее к себе. «И вообще, что за дикая идея, – подумал он, – бежать с человеком, у которого не работает прибор?»

Нижняя часть этой полосы, примыкающая к знойным равнинам, известна европейцам под названием «Тераи».

– Я рассказала Джеффри, что ты ищешь новую работу, – безжалостно продолжала Дженни. – Если ты собрался уезжать, мне, конечно, будет проще уехать следом.

Тераи – это неправильных очертаний полоса шириной от десяти до тридцати миль, тянущаяся вдоль Гималаев, от реки Сатледж на западе до Верхнего Ассама. Это своеобразная местность. Она резко отличается и от равнин Индии, и от Гималайских гор, обладая совершенно особой флорой и фауной. Это малярийная область, климат там один из самых губительных в мире. Поэтому Тераи почти необитаемы, лишь кое-где, на больших расстояниях друг от друга, разбросаны селения полудиких мэхов, их единственных жителей.

– Джеффри… – взмолился Александр.

Большая часть Тераи покрыта лесами и джунглями: несмотря на свой нездоровый климат, они привлекают множество диких зверей, характерных для этой части света. Тигр, индийский лев, пантера и леопард, чита и другие крупные кошки кишат в их густых зарослях; в лесах обитают дикий слон, носорог, гайял; на покрытых густой травой полянах пасутся замбар и аксис. Ядовитые змеи, отвратительные ящерицы, летучие мыши и самые прекрасные птицы и бабочки находят прибежище в Тераи.

– Мне нечего добавить, – отвечал Джеффри. Нет, он совершенно явно забавлялся…

Через несколько дней наши путники вышли из населенной части страны и вступили в область густых зарослей. В тот день, когда они вошли в Тераи, они рано тронулись в путь и потому прибыли на место отдыха за несколько часов до захода солнца. Молодой ботаник, восхищенный разнообразием растительности, богатой самыми редкими видами, решил остаться на этом месте несколько дней.

– Но она не все тебе рассказала!

У путников не было палатки: это было бы для них слишком большим грузом – ведь они шли пешком. Действительно, все трое и без палаток были до предела нагружены. Каждому приходилось нести одеяло и другие принадлежности. Но все они привыкли спать под открытым небом.

– Вряд ли это изменило бы мое решение. – Джеффри был теперь вовсе не похож на безумного отца, кидающегося детьми. К нему вернулась его обычная академическая манера.

На этот раз и не было нужды ни в каких лагерных принадлежностях. Природа дала им шатер, не уступающий полотняной палатке. Они расположились на ночлег под балдахином густой листвы баньянового дерева.

– Поговорим после последнего представления, – сказала Дженни.

Юный читатель, ты, вероятно, слыхал о большой индийской смоковнице – баньяне, этом удивительном дереве, чьи ветви, вырастающие из основного ствола, выпускают воздушные корни, образуя новые стволы. И под конец одно-единственное дерево раскидывается так широко, что в его тени может укрыться целый полк кавалерии или происходить многолюдный митинг. Без сомнения, ты читал о таком дереве и видел его на картинке, поэтому мне не надо подробно описывать смоковницу. Скажу все же, что это было фиговое дерево – не то, что дает съедобные плоды, которые ты так любишь, а другой вид того же рода. Некоторые из них – это вьющиеся и ползучие растения, цепляющиеся за скалы и за стволы деревьев наподобие винограда или плюща. Другие, как, например, баньян, принадлежат к крупнейшим деревьям. Они обычно растут в тропическом поясе или в жарких странах, примыкающих к тропикам, и встречаются в обоих полушариях: и в Америке и в Старом Свете. Великолепные их разновидности растут в Австралии. Все они в большей или меньшей степени обладают замечательной особенностью, а именно выпускают из ветвей воздушные корни, образуя новые стволы, подобно баньяну.

Семейство Перри двинулось восвояси, являя втроем картину обманчиво благостную. Александр побрел по лестнице к себе в башню.

Наши путники были свидетелями любопытного явления. Смоковница, листва которой служила им шатром, была невелика, так как это было еще молодое дерево, но из ее верхушки поднимались огромные веерообразные листья пальмы из породы пальмирских. Ствола пальмы не было видно. И не будь Карл Линден ботаником, знакомым с удивительными свойствами смоковницы, он был бы озадачен таким необычайным сочетанием. Длинные листья пальмиры расходились кверху лучами прямо из вершины баньяна и резко отличались от его листвы; зрелище получалось весьма своеобразное. Действительно, овальные, порой сердцевидные листья смоковницы контрастировали с широкими жесткими листьями пальмиры.

40. Последний спектакль

Вопрос был в том, как попала сюда пальма. Конечно, можно было предположить, что семя пальмы упало на вершину смоковницы, проросло там и выгнало листья.

Но как могло попасть на вершину баньяна семя пальмы? Было ли оно посажено рукой человека или занесено птицей? Последнее было маловероятно – ведь плод пальмиры величиной с детскую голову, а находящиеся в нем семена размером с гусиное яйцо. Ни одна птица не могла бы поднять такую тяжесть. Если бы это было единичным явлением, то можно было бы предположить, что пальму кто-то посадил; но в индийских лесах встречается немало таких сочетаний, даже в совершенно необитаемых местностях. Как же объяснить подобный союз?

Возможно, слишком много было вечеринок. Возможно, слишком сильно веяла в воздухе некая угроза. Так или иначе, последний спектакль закончился если не пшиком, то самое большее – мелодичным всхлипом. Александр смотрел его от начала и до конца, охваченный смесью такого желания и ужаса, о каких раньше не мог и помыслить. Ультиматум Дженни и вообще события банкета в честь Фредерики имели на него парадоксальное действие, до жесточайшего предела обострив его желание познать, взять, отыметь, отодрать Фредерику Поттер. Ни одно из этих слов не входило в его обычный словарь. Он не произносил про себя вычурное «дефлорировать» лишь потому, что считал, что это уже случилось. И, лениво нелюбопытный в таких делах, на сей раз желал в точности знать, когда и кем была дефлорация совершена. У него под носом во время репетиций? Или раньше? На природе или в некой безвестной комнате? Кто был первым? Кроу? Уилки? Прыщавый юнец из школы, имя которым легион? Ему неприятен сделался Том Пул, с таким триумфом, хоть и без удобств, провернувший дело. Явное отторжение вызывал толстый, самодовольный Дэниел, чей успех не был, казалось, омрачен даже бытовыми помехами. Он сам испугался страстей, накативших на него в сцене с ножницами, проходившей уже в предосенних сумерках, под редкими, но зловещими каплями дождя. Скованная Фредерика первых летних дней теперь вихляла бедрами, елозила, выгибалась, призывно вертела в воздухе тощей лодыжкой, ухитрялась почти полностью обнажать едва намеченную грудь. Все это казалось ему назойливым наигрышем, от которого он весьма несвоевременно отвердевал. «Забавно, – думал он, – как это меня больше не возмущают изыскания Уилки в Дженнином корсаже. Верней, не забавно, а мерзко». Он сам, собственноручно сделал из себя дурака. Что ж. По крайней мере, ему причиталось, он должен был наконец получить то, чего так желал: проклятую рыжую девчонку – целиком, во плоти и крови. Впрочем, без крови. Когда она убежала в своей изорванной юбочке, он остался ждать ее возвращения: предстоял монолог в Тауэрской башне. Фредерика вернулась и в монологе превзошла себя, дав впечатление какой-то холодной, льдом скованной истерики. Ego flos campi. Каменные женщины не кровоточат. Ни капли крови не пролью я… Александр чувствовал, что его намерения отвердевают в камень.

Из всех наших путников один Каспар был озадачен этим явлением. Карл и Оссару знали, чем оно вызвано, и Карл объяснил брату.

В антракте он хотел поговорить с ней, но к нему прилип Том Пул, чьих откровений он отныне не хотел. Пул умолял его выслушать. Александр сказал, что Пулу достался не тот поэт, что было для деликатного Александра довольно едко.

– Дело в том, – сказал ботаник, – что не пальма выросла на фиговом дереве, а наоборот. Смоковница – настоящий паразит. Какая-нибудь птица – лесной голубь, майна или фазановый петух – унесла ягоды фигового дерева, и семена упали в пазуху листа пальмы. Это может сделать самая маленькая птица, так как плод смоковницы не крупнее мелкой вишни. Семя проросло и пустило корни, которые поползли вниз по стволу пальмы, пока не достигли земли. Эти корни так оплели ствол пальмы, что совсем его закрыли, кроме верхушки. Потом дерево выпустило боковые ветки – и теперь можно подумать, что это индийская смоковница с веерной пальмой на вершине.

Объяснение Карла было вполне правильным.

– Эдмунд Спенсер, – сказал он, – сладостный певец сладчайшей супружеской любви. Автор, по словам К. С. Льюиса, прививший любовной эпике нежную чувствительность. Будь я на твоем месте, что, к счастью, не так, я бы немедленно вернулся в лоно супружества!

Пул, казалось, не заметил ни едкости, ни неловких попыток каламбура. Торжественно он объявил, что нашел врача.

Глава VII. ПАЛЬМОВЫЙ СОК

– И знаешь, кто помог? Сама Марина! Она говорит, ее карьера раньше зависела от надежных врачей. А у врачей – хорошие частные клиники… Теперь ее гражданский долг – советовать их девушкам, попавшим в беду. Осталось только уговорить Антею и все это устроить – приятного мало, конечно. К тому же нужны будут деньги: с моей зарплатой это не шутки, а у Марины все знакомые первоклассные, включая гинекологов.

Сложив свою ношу, Оссару тотчас же вскарабкался на баньян. Это ему легко удалось, так как ствол был бугристый, а шикари лазил с ловкостью кошки.

– Не стесняйся, возьми у меня. Пьеса, похоже, окупается изрядно. А если Антея боится, так это можно понять…

Но зачем он полез на дерево? Может быть, он искал плодов? Совсем нет, фиги были еще зеленые, но если бы они и созрели, это неважная еда. Может быть, он полез за орехами пальмиры? Опять нет, ибо они еще не завязались. Большое соцветие еще не раскрылось и только начало разворачивать свои зеленые оболочки. Если бы орехи уже завязались, ими можно было бы полакомиться. Как мы уже сказали, орех пальмиры достигает размеров детской головы. Он треугольный, с закругленными углами, и под его толстой, сочной желтоватой коркой лежат три семени величиной с гусиное яйцо. Эти семена едят, пока они молодые и мягкие; если же дать им созреть, они приобретают синеватый оттенок и становятся твердыми, безвкусными и несъедобными. Но Оссару и не думал их искать, так как и в помине не было ни семян, ни орехов – только цветы, да и те еще скрывались в своих зеленых чашелистиках.

– Она не боится, а злится, что не сможет поехать на французский курорт. И говорит, что ненавидит, когда врачи лезут в нее руками.

– Может, это эвфемизм? Обозначение будущей потери?

Юноши внимательно следили за Оссару. Он взял с собой колено бамбука, вырезанное из очень толстого стебля. Оно было полое внутри и срезано сверху так, что получился сосуд, вмещавший более кварты7. Они заметили, что он захватил с собой также камень величиной с добрый булыжник и длинный нож.

– Мне бы твою наивность.

В несколько секунд шикари очутился на верхушке баньяна и, цепляясь за толстые черешки, вскарабкался на огромный пальмовый лист. Затем он схватил цветок за стебель и, пригнув его к стволу, начал ударять по нему камнем с явным намерением отломить молодой отросток. Это ему удалось после нескольких ударов. Тогда он выхватил из-за пояса нож и ловким ударом отсек верхнюю часть цветоножки, которая тут же упала на землю.

Затем он взялся за бамбуковый сосуд. Шикари установил его на дереве, введя внутрь него обрезанный конец стебля. Потом привязал цветоножку вместе с бамбуком к черешкам листьев, и сосуд повис вертикально дном вниз. Закончив эти процедуры, шикари швырнул булыжник наземь, засунул нож за пояс и спустился с дерева.

Тут оба выпили по стакану неразбавленного виски.

– Ну, саибы, – сказал он, спрыгнув на землю, – вы ждать час – вы пить индийский вино.



Фредерика, не желая расстаться с прелестным костюмом, в котором столько раз выходила на сцену, отправилась бродить по парку, где встретила Антею в белом прозрачном шелку, мишурной короне и кружеве с серебристой каймой. Антею рвало в лавровый куст.

Прошел какой-нибудь час, и его обещание исполнилось. Бамбуковый сосуд был отвязан и снят с дерева, и в самом деле он был полон прохладной прозрачной жидкости, которую все с удовольствием пили, сравнивая с шампанским. В Индии нет более вкусного и освежительного напитка, чем сок пальмиры, но он сильно опьяняет, и жители страны, где растет это замечательное дерево, слишком усердно пьют «индийское вино».

– Как ты? Ничего?

– Сама видишь, что плохо. Находит такими мерзкими волнами… Но если сейчас стошнит, можно идти дальше махать мечом и снопом и голова кружиться не будет. Я себе оборки не запачкала?

Из этого сока можно добывать сахар, попросту вываривая его. Для получения сахара дерево надрезают, как было описано, но в сосуд нужно положить немного извести, иначе начнется брожение и сок не будет годиться для этой цели.

– Только чуть-чуть.

Фредерика помуслила платок и принялась оттирать Антеины кружева. Вдоль одной оборки тянулась ниточка зеленоватой слизи.

Оссару остановил выбор именно на этом дереве, потому что баньян позволял ему добраться до вершины пальмы. Иначе было бы нелегко влезть по стройному гладкому стволу пальмиры, поднимающемуся на тридцать – сорок футов, без всяких сучьев и веток. Как только бамбуковый сосуд опустел, Оссару снова поднялся и прикрепил его к «крану», зная, что сок продолжает течь. Он течет несколько дней, только нужно ежедневно срезать новый слой с верхушки стебля, чтобы надрез не зарастал и отверстие оставалось открытым.

– Ты, я думаю, догадалась, что я залетела.

– И что ты будешь делать?

Днем было жарко, но, как только наступили сумерки, стало так свежо, что путникам пришлось развести костер. Оссару быстро высек огонь, поджег кучку сухих листьев и моха, и они ярко запылали. Тем временем Карл и Каспар наломали сучьев с сухого дерева, лежавшего поблизости, и, принеся охапку, бросили на горящие листья. Через несколько минут уже бушевало пламя; путники уселись вокруг костра и начали готовить ужин из риса и сушеного мяса, которое достали в последней деревне.

– Аборт, что еще? Нужно только уговорить родителей отпустить меня на неделю-другую в Лондон. А там Марина поможет.

Хотя ботаник был занят делом, весьма увлекательным для голодного человека, он продолжал наблюдать окружающий растительный мир и вскоре заметил, что дерево, которое они жгли, сильно напоминает дуб. Он поднял веточку, и, отрезав от нее кусочек ножом, с изумлением увидел, что это в самом деле дуб, походивший по своему строению на гиганта северных лесов. Его удивило присутствие дуба в стране, обладавшей тропической флорой. Он знал, что можно встретить представителей этого семейства на склонах Гималаев, но сейчас он находился у их подножия, в области пальм и баньянов.

– Она-то с какой стати?

– Вообще-то, это она нашла и врача, и клинику, и все прочее. Она все устроит.

Карл в то время не знал – да это и сейчас далеко не всем известно, – что многие виды дубов относятся к тропическим деревьям; немало их обнаружено в жарком поясе, где они растут даже на уровне моря. Хотя в тропической Южной Америке, в Африке, на Цейлоне дубы не растут, но множество видов их встречается в Восточной Бенгалии, на Молуккских островах и островках Индийского архипелага, и, пожалуй, там его видов даже больше, чем в других местах земного шара.

– Тебе, наверно, паршиво…

Встреча со «старым знакомым», как они назвали дуб, порадовала молодых баварцев. После ужина они побеседовали на эту тему и решили на следующее утро поискать живые деревья для подтверждения замеченного ими странного факта.

Мраморно-белая Антея-Астрея в густеющем золоте вечера посмотрела на рыжую, любопытную Фредерику:

Пора было ложиться спать, и они собирались уже закутаться в одеяла, но неожиданный случай задержал их еще часа на два.

– Меня тошнит. Постоянно тошнит. От всего мерзко: от секса, шампанского, клубники… Публика хлопает – у меня в голове звенит. Одежда вся мала. Все опротивело, если хочешь знать. И страшно бесит, что я дала себя так провести. Я думала, на приличного мужчину можно положиться… ну, ты понимаешь. Ничего, теперь умней буду. А если ты считаешь, что я дрянь бесчувственная, то подумай, какой я еще могу быть в моем прекрасном положении?

Глава VIII. ЗАМБАР

Она, чуть запнувшись, зашагала прочь, светлая фантастическая фигурка, готовая в последний раз представить на сцене Большую маску…

– Смотри! – воскликнул Каспар, который был зорче Карла. – Смотри вот сюда! Видишь два огонька?

– Redit et virgo, redeunt Saturnia regna, – анахронически возгласил Томас Пул; сноп изобилия и меч правосудия лишь слегка покачнулись в руках недвижной Астреи.

– Вижу, – ответил Карл. – Две круглые яркие светящиеся точки. Что бы это могло быть?

Фредерика чуть не в слезах разыскала Уилки. Уилки, в последний раз блеснувший в сцене «несси-восси!», увидел, что дело неладно, и тут же приобнял ее:

– Какое-то животное, – заявил Каспар. – Я в этом уверен. Должно быть, дикий зверь.

– А ну признавайся, что стряслось?

– Может быть, тигр? – высказал предположение Карл.

– Ничего. Это Антея. У Антеи несчастье. Мне грустно.

– Или пантера, – прибавил его брат.

– Никакого несчастья, а просто красотка залетела. Это легко исправить.

– Надеюсь, ни то, ни другое, – сказал Карл.

– «Исправить» – мерзкое слово!

Их прервал Оссару, который также заметил светящиеся точки. Одним словом он успокоил товарищей.

– Согласен. Я лично считаю, что профилактика лучше лечения. Но тут, видно, говорила страсть. Да, нехорошо. Надеюсь в своих похождениях подобного избежать. А как твои успехи?

– Самбу, – заявил шикари.

– Не знаю. Не могу решиться. Мне страшно.

Братья знали, что Оссару называет «самбу» оленя, которого европейцы именуют «замбар». Оказывается, их напугали глаза оленя, в которых отразилось пламя костра. Страх внезапно сменился радостью. Они вдвойне радовались встрече с оленем: им доставляло удовольствие его застрелить – они надеялись полакомиться олениной.

– Да ты, дитя мое, динамщица…

Все трое были слишком опытными охотниками, чтобы действовать торопливо. Малейшее движение может спугнуть оленя – одним прыжком он скроется в чаще; стоит ему только повернуть голову, и его больше не будет видно – такой кругом мрак. Блестящие глаза – вот все, что было видно, и, если бы животное догадалось закрыть глаза, оно могло бы простоять здесь до рассвета, не рискуя попасть на прицел.

– Так вот как это называется. Запомню. Но я не такая, и тебе это известно. Я просто не знаю, как быть: я же наврала, а если будет кровь… или еще что? Что тогда делать? Он-то не знает, что я… А я не знаю ни что делать, ни как. Мне страшно.

Однако любопытство так овладело оленем, что он позабыл всякую осторожность.

– Говорят, моря крови – это в основном миф.

Он и не думал убегать и стоял как вкопанный; его большие круглые глаза были широко открыты и блестели, как два фонарика.

– Да? Но ведь мифы откуда-то берутся. Значит, у некоторых бывает кровь. Почему тогда не у меня? И хватит твоих шуточек! Я не динамщица, но и не дрянь бесчувственная, как Антея про себя говорит… Я бы не смогла, как она. Нет, правда! Ты посмотри на Стефани: она вся светится. И вообще, все не так просто. Малыши бывают чудесные, это готовые, живые люди и все такое. Правда, сама-то я вряд ли захочу ребенка. У Стефани, я думаю, тоже страсть заговорила, только ей хватило смелости ребенка оставить. Впрочем, оба примера не для меня. Что же мне делать?

Каспар шепотом сказал товарищам, чтобы они молчали и не шевелились. Затем он стал медленно опускать руку, пока не достал двустволку; осторожно подняв ее к плечу, Каспар прицелился и выстрелил. Он намеренно не целился между глазами оленя. Дело в том, что ружье было заряжено не пулей, а только дробью, но дробь, даже крупная, едва ли может пробить череп такого крупного животного, как замбар. Охотник прицелился не в глаза, а футом ниже – прямо под ними. Так как глаза находились на горизонтальной линии, он заключил, что олень стоит головой к костру, и расчитывал попасть ему в горло или в грудь.

Как только он выстрелил из первого ствола, блестящие глаза погасли, как свеча, которую задули; чтобы использовать преимущества дуплета, он выстрелил и из второго.

– Ну-у, – начал Уилки, – мои планы тоже несколько нарушились. Я хотел после пьесы на пару дней сгонять на побережье с моей девушкой. Но она застряла в Кембридже, и я остался один. Хочешь, вместе съездим? У меня мотоцикл. Просто так покатаемся.

– Не могу. У меня же родители. И Маркус. И Александр, Александр, Александр… Не могу.

Он мог бы и поберечь заряд, так как первый выстрел достиг своей цели: шум сухих листьев, которые олень судорожно разбрасывал ногами, доказывал, что он если и не убит, то тяжело ранен.

– Зря. Развеялись бы. Кучу проблем решили.

Фриц уже прыгнул в темноту, и, прежде чем охотники успели схватить факел и подбежать, сильная собака вцепилась животному в горло и задушила его, положив конец судорогам.

Фредерика мрачно улыбнулась:

Охотники подтащили тушу оленя к костру. Они смогли сделать это лишь общими усилиями, так как замбар – крупная порода оленей, а тот, что попал им в руки, был прекрасным старым самцом с огромными ветвистыми рогами, которыми при жизни он, без сомнения, гордился.

– Не боишься динамщиц?

Замбар – одна из самых замечательных пород оленей. Хотя он и меньше ростом, чем американский вапити, но гораздо крупнее европейского оленя. Это быстроногое, смелое и злое животное; когда его загонят, он становится опасным противником для людей и собак. Шерсть у него гладкая, жеcткaя, бурого, слегка сероватого цвета. Шея обросла длинными косматыми волосами; под горлом у него борода, как у американского вапити. Сверху вдоль шеи – густая грива, придающая животному еще более свирепый вид. Морда окаймлена черноватой полосой, а «салфетка» вокруг хвоста невелика и желтоватого цвета.

– В твоем случае нет, ибо ничего от тебя не желаю, кроме компании. А коли ты пожелаешь – тебе тоже бояться нечего, ты в меня не влюблена до полного идиотизма и не врала мне про любовные подвиги… Так что горизонт наш светел. Ну что, поедешь?

Такова внешность обыкновенного замбара, которого англо-индийские охотники называют оленем; в Азии водится немало родственников и разновидностей замбара.

– С тобой, Уилки, никогда не поймешь, чего ты хочешь.

Представители этой группы встречаются во всех областях Индии – от Цейлона до Гималаев и от Инда до островов Индийского архипелага. Они живут в лесах, обычно по берегам рек или озер.

– О, это просто. Я хочу быть лучшим. Все остальное – включая людей – вопрос второй важности.

Америку долгое время считали излюбленным местопребыванием оленей, подобно тому как Африка считается родиной антилоп. Но, по-видимому, это не так, и ошибка вызвана тем, что американский олень известен европейцам лучше других. Правда, самый крупный из оленей, лось, обитает на Американском материке, а также на севере Европы и Азии, но количество его видов на этом материке, как в северной, так и в южной части, очень ограничено.

– Лучшим – в чем?

Когда фауна Востока – я говорю обо всех странах и островах, обычно именуемых Ост-Индией, – будет доскональмо изучена, мы убедимся, что там раза в три больше видов оленей, чем в Америке.

– Во всем. Вот что меня по-настоящему мучит. Не сплю ночами. Если ты лучший во всем – что же делать дальше? А насчет поездки подумай. Завтра я выезжаю. Заеду за тобой, либо умчу к морю, либо прощусь навеки.

Если мы вспомним, сколько образованных англичан – и военных и штатских – всю жизнь прожили в Индии, то можно только удивляться, что фауна этой страны до сих пор так мало изучена. Большинство английских офицеров смотрят на диких животных Индии скорее глазами охотника, чем натуралиста. Для них всякий олень – просто олень, а большое, похожее на быка животное – это буйвол, будь то гайял, или лесная корова, или гоор. Еще неизвестно, принадлежат ли все эти разновидности к одному и тому же роду. Хорошо еще, что эти джентльмены иногда догадываются прислать на родину шкуру или рога, – иначе мы бы вообще ничего не знали о животных, с которых сняты эти трофеи. Поэтому особенно приходится ценить таких исследователей, которые являются редким исключением. Если бы в каждой провинции Индии имелись подобные им люди, мы получили бы такое описание фауны этой страны, которое удивило бы даже ученых, созерцающих мир сквозь очки.



Солнце садилось над последней сценой последнего спектакля «Астреи». Большинство актеров спрятались за кустами и деревьями, чтобы видеть ее. Александр с Лоджем сидели наверху амфитеатра и наблюдали зрелище, которого многие из публики были лишены: одинокую алую черту закатного солнца. Бывали вечера, когда светило во славе и крови огромным шаром закатывалось за особняком, террасой и подушкой, на которой умирала королева. Бывало, что к ночи павлиново-синее небо пересекала роскошная серебристо-багровая полоса. Сегодня тяжелые тучи громоздились все выше, опережая ночной мрак, и свет, падавший на Марину Йео, пришлось усилить прожектором с фасада. Контраст получился резковат, много драматичнее, чем сочла бы допустимым сама Елизавета.

Глава IX. НОЧНОЙ ГРАБИТЕЛЬ

И вот она сидела в последний раз на огромной, бежевого шелка подушке, в белой сборчатой сорочке и высоком рыжем парике, теперь уже явно ее тяготившем. Платье Елизаветы II, украшенное многими ярдами плиссированного льна, надетое ради простого и таинственного мига коронации, повлияло-таки на конечный вид сорочки, об истинном весе которой не мог бы догадаться зритель – так легко носила ее Марина, так легко кружилась в ней, так послушно следовал за ней шлейф. Лишь когда смерть начиналась всерьез, тяжела становилась ткань.

Оссару быстро ободрал оленя, разрубил тушу на куски и развесил их на ветвях дерева. Хотя все уже успели поужинать, волнение, вызванное охотой, снова возбудило у них аппетит; оленину испекли на дубовых угольях, поели с удовольствием и запили восхитительным пальмовым вином, а затем путники собрали мох, свисавший с деревьев, сделали из него постель, улеглись у костра, завернулись в одеяла и уснули.

Около полуночи поднялась тревога. Спящих разбудил Фриц, его яростный лай и злобное ворчание доказывали, что к костру приближается какой-то враг. Все трое вскочили и им показалось, что они слышат неподалеку крадущиеся шаги и глухое рычание дикого зверя; но различать звуки было нелегко, так как в это время года в тропическом лесу по ночам бывает так шумно, что даже собеседникам трудно услышать друг друга. Стрекочут цикады, квакают болотные лягушки, серебристо звенят древесные лягушки, вскрикивают и ухают совы и сычи – все это создает оглушительный гам, не смолкающий до самого утра.

Она сидела, как сказано в летописях, мифах, в Александровой пьесе, по-детски прижав палец к губам, и, поскольку то была драма в стихах, говорила пышно и сбивчиво о природе вещей, об одиночестве, девственности, власти, о наползающем мраке. Сутулый Роберт Сесил озабоченно спускался и подымался по лестнице. Две женщины, похожие на прислужниц шекспировской Клеопатры, ждали неподвижно. У подушки были швы, отделанные крученым шнуром, и кисти из шнура по четырем углам. Королева говорила об Англии, лепетала о зеленых полях, сердито вспоминала о кольце, которым обручилась с Английским Краем, – безымянный палец искривился от старости, и пришлось его вместе с кольцом отпилить[318]. Этот безымянный она звала «женишком» – не очень-то вероятно, а вдруг помнила все же детскую считалочку о пальцах на руке? Королева говорила о круге перемен, об Овидиевом Веке Златом, о молочных реках и вечно зреющей, неиссячной пшенице. Потом умолкла.

Полаяв некоторое время, Фриц замолчал. Все снова уснули и спокойно проспали до утра.

Лодж ткнул Александра локтем в ребра:

Едва рассвело, они встали и принялись готовить завтрак.

– Моя лучшая сцена, театр, как ему быть положено.

В костер подбросили сухих сучьев и решили изжарить лопатку оленя. Оссару взобрался на дерево, а Каспар пошел за мясом.

Медленно-медленно прямая, упористо сидящая фигура с головой-башней в бесценных каменьях склонилась на подушку. Мисс Йео, умирая, могла удерживать внимание зрителей несчетно, безбожно долго. Рыжий парик откатился в сторону, напомнив многим отрубленную голову Марии Шотландской, выпавшую из парика. Смертельно бледная женщина с белыми волосами канула в кремовые складки шелка. Забилась, забилась, борясь со смертью, и замерла, как сияньем ранней зари окруженная складками сорочки. Две фрейлины подошли и любовно расправили ткань и сведенные члены, превращая королеву в памятник самой себе. Вложили алую розу меж сомкнутых ладоней Тюдоровской Розы, Глорианы, Астреи. Из-за ранней темноты и яркого прожектора все было еще белей обычного, и актриса казалась безлицей, только выдавался клювастый нос, который ей сегодня в последний раз бережно вылепили в гримерной. Теперь, когда все видели королеву лежащей в смерти, можно было ее унести, что и было сделано, а она пребывала белой, мягкой, недвижной.

Куски оленьей туши были развешаны на дереве шагах в пятидесяти от костра. Это место выбрали потому, что там протекал ручеек, в котором можно было вымыть мясо. Горизонтальная ветка как раз на нужной высоте соблазнила Оссару, и он решил использовать ее вместо крюка.

– Тут слегка приврано, – сказал Лодж. – Старая ведьма под конец залезла-таки в кровать. Но это – настоящий театр. Как быть положено.

Внезапно Каспар подозвал к себе товарищей.



– Смотрите! – воскликнул он, когда они подошли. -Часть туши исчезла!

Пьеса кончилась. На террасе грустно прощались актеры, уже в обычной одежде, лишенные костюмов, которым предстояло теперь в плетеных корзинах разъехаться по театральным музеям, включая Стратфордский.

Уилки почему-то велел в знак скорби разбить инструменты бутылочного оркестра. Выбрал место на конюшенном дворе и велел все швырять туда. Мальчишки поменьше ликовали от звона и дребезга, но многие плакали: им хотелось сохранить свои бутылки на память. «Какая польза, – сказал Уилки сим ренегатам, – от одной ноты, если погиб оркестр? В мире полно пустых бутылок, и все они к вашим услугам. Дуйте, сколько душе угодно». Нет-нет, оркестр подлежал полному уничтожению. Впрочем, Уилки сохранил свои схемы, и однажды музыка сфер зазвучит снова. Пока же он не желал, чтобы его идею опошлили. К тому же осколки так красиво блестят… Мальчишки швыряли и швыряли бутылки, мир крошился на осколки и гремел нестройно.

– Значит, здесь были воры! – заметил Карл. – Вот почему Фриц лаял.



– Воры! – воскликнул Каспар. – Только не люди! Люди унесли бы все мясо, а тут пропал лишь один кусок. Его стащил какой-то дикий зверь!

Фредерика подошла к Кроу, который, казалось, с большим вниманием слушал здравые советы, что Марина давала Антее Уорбертон. Поблагодарила его за все, что он для нее сделал. Уже менее решительно попросила об аудиенции: посоветоваться насчет будущего. Кроу самым любезным своим голосом заверил ее, что рад будет помочь советом – если ей это кажется таким нужным. Протянул ей стаканчик – Фредерика испугалась было, что это очень сладкий шерри, но было не похоже.

– Да, саиб, вы сказать верно, – отозвался шикари, подходя ближе. – Он дикий зверь, очень дикий зверь – большой тигр!

– А о чем, собственно, ты хотела посоветоваться?

При имени этого ужасного хищника юноши вздрогнули и стали тревожно осматриваться. Даже Оссару обнаружил признаки страха. Подумать только, они спали под открытым небом так близко от тигра – самого страшного и свирепого из всех зверей! И это в Индии, где постоянно приходится слышать о нападениях этого хищника!

– Я всегда хотела стать актрисой, – начала Фредерика. – Может быть, с такими отзывами, – (она не решилась сказать «с такой ролью на счету»), – я могла бы пробоваться в театральное училище или даже в репертуарный театр? Попытаться развить успех? Я всегда хотела связать карьеру с театром. Вы не подскажете, с чего мне хотя бы начать?

– Ты думаешь, это был тигр? – спросил ботаник, прерывая Оссару.

Кроу улыбнулся и похлопал ее по плечу. Потом улыбнулся еще шире:

– Да, саиб! Смотреть сюда, саиб, видеть его следы!

– Подскажу. Хотя подсказки Лоджа или, может, даже старины Александра будут тебе полезнее. Но ты просишь моего совета, и ты его получишь, дитя мое. Приготовься же. Чтобы сделать карьеру на сцене, ты должна, во-первых, – голос Кроу был мягче шелка, – обзавестись новым лицом и телом. А затем научиться играть кого-нибудь, кроме себя самой. Возможно, все это удастся тебе каким-то чудом, но и тогда сделай, как советует твой папа: поиграй в актрису в каком-нибудь кружке, а потом сделай ставку на превосходные отметки, о которых все мы даже слишком наслышаны. Собственно, играть ты ведь не способна. Тебя взяли за внешнее сходство, а такая удача повторяется редко. Ты вот справедливо заметила однажды, что прелестную Антею взяли «за красоту и грацию». Но дело в том, что на сцене в целом эти ее качества ценятся капельку больше, чем твои. Я согласен, лучше бы Антея поменьше щебетала, но идеал, как известно, недостижим, хотя театральные училища битком набиты юными особами, сочетающими красоту, грацию, голос и толику того особого, совершенно необходимого актрисе ума, которым ты, увы, обделена.

Шикари показал на песчаный берег ручья. Да, там виднелись следы лап крупного зверя; присмотревшись, можно было узнать следы зверя кошачьей породы. На песке четко отпечатались подушечки лап и виднелись легкие следы когтей, ибо, хотя когти у тигра очень длинные, он может втягивать их на ходу, оставляя на песке или глине лишь очень легкие отпечатки. Следы были слишком большие для леопарда – они могли принадлежать только льву или тигру. Львы водились в этих местах. Но Оссару хорошо умел различать следы этих двух крупных хищников и без всякого колебания заявил, что это тигр.

Следовало серьезно подумать о том, что теперь предпринять. Может быть, сняться с места и двигаться вперед? Но Карлу очень хотелось провести здесь день или два. Он не сомневался, что обнаружит в этих местах несколько новых видов растений. Но невозможно было спать спокойно, зная о таком соседстве. Тигр, конечно, вернется. Едва ли он уйдет оттуда, где ему удалось так вкусно поужинать. Он, конечно, видел на дереве еще куски оленины и наверняка придет навестить ее следующей ночью. Конечно, можно развести большие костры и отпугнуть его от своего бивака, но все же нельзя будет спокойно спать. И даже днем он всегда сможет напасть на них, особенно когда они будут искать растения в чаще. В дремучих зарослях легко повстречаться с этим страшным соседом. Не лучше ли уложить вещи и продолжать путь?

– Понятно, – сказала Фредерика.

За завтраком они обсуждали создавшееся положение. Каспар, страстный охотник, хотел только взглянуть на тигра; но Карл, более осторожный, а может быть, и более боязливый, считал, что лучше им перебраться в другое место. Таково было мнение ботаника, но в конце концов он уступил настояниям Каспара и Оссару, который предложил убить тигра, если они останутся здесь хоть на одну ночь.

– Не сомневаюсь. Позволь еще раз поздравить тебя с прекрасной ролью, ты превзошла все ожидания, даже мои. Интуиция нас не обманула. Желаю тебе всевозможных успехов в Оксфорде, Кембридже или другом подобном заведении. А мне пора вернуться к милой Антее и ее временным, но серьезным неприятностям. До свидания, Фредерика.



– Как! Убить тигра из лука? – удивился Каспар. -Отравленной стрелой?

В тот прощальный вечер у гримировального зеркала к вазелину примешались слезы. Правда, совсем немного, ибо Фредерика была неистово горда. Она незаметно подглядывала за сидевшей рядом Мариной. Марина была безобразна. Возможно, она никогда в жизни не была красива. Хотя вполне могла таковой казаться. В словах Кроу была, конечно, месть за побег с Солнечного ложа, но Фредерике хватило ума не только уловить, но и признать: в целом Кроу был прав. Ну что ж, так, значит, оно и есть.

– Нет, молодой саиб, – ответил Оссару.

Фредерика искоса поглядывала на Дженни, она казалась возбужденной, но не такой поникшей, как раньше. Критически осмотрела себя. Кроу прав: лицо странное, но какое-то неинтересное. Лицо школьной учительницы, с веснушками, с острым подбородком и мелким, выдающимся вперед ртом. Грудь – Фредерика в последний раз потянула за китовый ус корсета – даже не грудь, а какие-то узелки торчащие, и все у нее торчит: локти, колени, и прожектор все это подчеркнет… Сзади подошел Александр.

– Я думаю, тебе едва ли удастся убить большого тигра таким оружием. Но как ты примешься за дело?

– Подвезти тебя?

– Если саиб Карл остаться до завтра, Оссару покажет вам: он убить тигра, он поймать его живой.

– Возьми лучше миссис Перри.

– Поймаешь живьем? В ловушку? В капкан?

– Ее, я думаю, заберет муж.

– Нет ловушка, нет капкан. Вы увидеть. Оссару делать, что сказать, – он поймать тигр живой.

– Обычно он за ней не приезжает.