«Вот уж, – думал он, – никогда я их больше не увижу, разнесло нас, разлило водою».



В 1703 году Бобровы обзавелись в Москве новым домом.

Прочный, приземистый, двухэтажный, он был построен из камня. Низкие, но просторные комнаты, полы из массивных шлифованных досок. Мебель, отличавшаяся простотой: крепкий стол, несколько стульев. А в гостиной самое почетное место, после красного угла, занимала высокая квадратная печь с трубой, облицованная голландскими изразцами.

Прокопию Боброву понадобилось шесть месяцев, чтобы убедить отца выписать эти изразцы из заграницы, но теперь, когда дело было сделано, старый Никита гордился.

– Голландские, – обыкновенно говорил он, подводя гостей взглянуть на изразцы. – В самом деле голландские.

Так что в месяце мае того года к этой замечательной печи Никита Бобров повел и своего старого друга с сыном Павло.

– Что за радость! – воскликнул он. – После стольких лет. И как видишь, – добавил он, взмахом руки указывая на печь и дом в целом, – здесь многое изменилось со времени твоего последнего приезда.

Это была правда.

Как удивительно было Андрею видеть своего старого друга чисто выбритым, с одними лишь усами, да еще в тесном немецком камзоле.

– Да уж, – засмеялся он, – дорогой мой Никита, да ты прям казак!

– Так и есть. – Никита принял несколько смущенный и одновременно гордый вид. – Царев приказ, сам знаешь.

Через год после введения налога на бороду Петр вновь нанес удар. На этот раз все сословия, кроме крестьян, должны были носить короткое платье на манер венгерского или немецкого, а длиннополые кафтаны, без сомнения гораздо больше подходившие для русской зимы, он счел слишком старомодными и непрактичными. У городских ворот болтались куклы, наряженные в иноземные камзолы, чтоб все видели, как теперь до́лжно быть одетым.

– Да, – продолжил Никита, – сам увидишь, у нас теперь все делают, на Запад глядючи. Девицы с женихами до свадьбы гуляют, бабы дома взаперти сидеть не должны – царь даже им велел являться ко двору вместе с мужьями. По-новому живем, доложу я тебе.

Но когда Евдокия вышла к гостям, Андрей приметил, что на ней было старомодное длинное русское платье и приветствовала она их почтительно, по старинке.

– Дома моя жена придерживается прежних обычаев, – заметил Никита с легким смущением.

Двое украинцев сочли такое обхождение весьма любезным. В последующие дни Андрей был восхищен всем, что увидел и узнал.

Никита не скрывал радости по поводу приезда друга, настоял, чтобы он остановился у них в доме, всюду его сопровождал. И чем дольше Андрей глядел на Москву, тем острее понимал: город изменился, но куда больше изменились горожане.

Его старый друг Никита в молодости был нетерпим по отношению к иностранцам, а сейчас в его тоне появились легкие, но безошибочно узнаваемые примирительные нотки. «Знаешь ли, теперь в городе у нас имеется аптека, – говорил он. – И газета». Или: «Вот тут навигацкая школа, а здесь будут обучать иностранным языкам. Но должно быть, у себя в Малороссии вы к таким вещам привыкли». В другой раз он даже смиренно спросил: «Царь лютеранам дал свободу. Как думаешь, правильно сие?» Но больше всего интересовало Никиту, что происходит с Церковью на Руси.

Для управления церковными делами был создан особый приказ, и на этот раз, как сообразил Андрей, царь ловко прибрал к рукам часть церковных доходов.

– Он снял множество колоколов, – объяснил Никита, – чтобы отлить из них пушки!

Сделанное Петром поражало, но куда больше поражало несделанное. То, что Петр не посчитал нужным совершить.

Прошло уже три года со смерти старого патриарха. И поскольку Украина теперь тоже подчинялась ему, православные хотели знать, кому на Руси быть патриархом. Ведь назначен был лишь местоблюститель. Андрей спросил у Никиты, кого прочат на патриарший престол, – и не поверил своим ушам, услышав ответ.

– Ходят слухи, что он вообще не собирается никого назначать. Петр не хочет патриарха.

– Что ты говоришь? Царь не может упразднить патриаршество. Он же не Бог.

Но Никита только покачал головой.

– Ты его не знаешь, – тихо произнес он.



Эти новости были не из приятных, зато слухи о военных успехах обнадеживали. После нескольких неудачных попыток Петр сумел захватить первый опорный пункт на Балтике. И хотя ему еще не удалось завладеть ни Ревелем, ни Ригой, крупными портовыми городами, все ж в предыдущем году он отвоевал крепость, стоящую рядом с Ладожским озером у истока Невы, где несколько веков назад легендарный Александр Невский одержал победу над врагами Древней Руси.

– Осталась всего одна крепость в том месте, где Нева впадает в Балтику, – объяснял Никита. – Как только он возьмет ее, то получит выход к морю. Этого будет довольно, – добавлял он с улыбкой, – чтобы провозгласить викторию!

Неделю спустя пришло известие. Принес его Прокопий.

– Крепость наша. Было сражение и со шведской флотилией на Неве, Петр его тоже выиграл. Теперь у царя есть где укрепиться на севере.

Так и было. Клочок земли, который отвоевал царь, был безлюдным болотистым местом. Вокруг крепости не было ничего. Хотя река Нева вела в Ладожское озеро, откуда можно было попасть в громадную систему рек севера России, нельзя было и сравнить этот дикий край с Ревелем или Ригой, расположенными южнее, на Балтийском побережье.

Но в 1703 году это было все, чем располагал Петр. И царь был доволен. Он наградил себя и своего фаворита Меньшикова орденом Святого Андрея, который сам недавно учредил, и объявил, что войдет с триумфом в Москву в июне. А пока что начал незамедлительно возводить в этом месте новую, неприступную крепость, приказав построить для себя, на берегу Невы, недалеко от места строительства, прочный бревенчатый дом.

– Как будет называться эта новая крепость, которую возводит царь? – спросил Никита.

– Петропавловская крепость, – ответил Прокопий. – Когда я уезжал, – добавил он, – царь говорил, что надобно вокруг нее основать город. Порой его осеняют самые непредсказуемые идеи.

– Город? Там, в этих болотах?

– Да, звучит немного дико. Возможно, царь передумает.

– А как он собирается его назвать? – продолжал расспрашивать Никита.

– Не иначе как Санкт-Петербург.

И как раз в тот момент, когда они обсуждали эту нелепую идею, пришел человек с известием, которое вышибло из головы Никиты все мысли о маленькой победе Петра.

Это был слуга из Русского.

И кажется, в Русском все поголовно сошли с ума.



Даниил знал, что все к этому идет.

Он понял это до конца еще три года назад, когда умер старый священник Сила. Это случилось летом, через каких-то полгода после того, как сам он вернулся из Москвы.

Уже в то время казалось истинным чудом, что маленькая община продержалась так долго. Без покровительства тайных друзей это было бы невозможно.

Главным образом это был настоятель. Даниил и сам догадывался об этом, но только в последние месяцы Сила прямо сказал ему, что настоятель им сочувствует.

– Он знает, каковы мы, но молчит. Потому-то никто нас и не трогает, – объяснил Сила.

Мог бы причинить бед и управляющий Боброва: но он сам был раскольником и посещал их тайные богослужения.

Третьим и столь же влиятельным другом была Евдокия Боброва.

Ее заботу о маленьком приходе следовало держать в глубокой тайне. Посвящены в нее были лишь поп Сила и Даниил со своим семейством, и так и должно было оставаться. Не стоило и говорить, что догадайся Никита о склонностях жены, он немедленно положил бы этому конец. Но когда бы ни возникала нужда в иконе, молитвеннике, свечах, Сила и Даниил всякий раз чудесным образом – никто в деревне не знал каким – находили деньги, и потребные для богослужения предметы появлялись.

– Мы поминаем тебя на молитве, государыня, – говорил ей Даниил.

В монастыре, хоть и не слишком охотно, все же приспособились к новым порядкам. Если во время прежнего царствования на Бобровых лежала тень подозрения, теперь они считались верными слугами государя Петра. И Русское всегда было тихой заводью. Многие раскольники уехали из центра России в самые глухие ее уголки, и если волнения еще вспыхивали, то разве в Нижнем Новгороде или на ослабевшем Дону. Двадцать лет начальство было уверено: уж в Русском-то все спокойно. А про Грязное и слыхом не слыхивали.

Ранней весной 1703 года Сила сказал Даниилу о том, что скоро умрет.

– Этим летом я отойду ко Господу. Ты должен занять мое место.

– Я слишком стар, – возразил Даниил.

– Но кто, кроме тебя, станет им пастырем? – ответил Сила.

– Но как же я буду рукоположен в священники? – спросил Даниил.

Это была главная проблема раскольников, таковой она и осталась.

Раскольники считали себя истинной Церковью, но вне Церкви. Среди них не было епископов, и потому некому было рукополагать священников. Когда умрет последний священник, который, как старый Сила, был рукоположен до раскола, кто придет взамен?

Некоторые раскольники были готовы принимать священников, перешедших к ним из новой Церкви, если таковые найдутся и пройдут обряд очищения. Другие вернулись к старинной практике, ныне не одобряемой Церковью: избирать приходского священника. В былые дни такой человек рукополагался епископом. Теперь же, в отсутствие епископов, он оставался старейшиной, признанным одними лишь прихожанами.

Официально, однако, было решено, что после смерти Силы приход в Грязном будет относиться к церкви в Русском, но в маленький деревенский храм иногда станет наезжать священник из монастыря и проводить службы, как предписано.

А неофициально – раскольники Грязного, возглавляемые Даниилом, продолжали втайне совершать свои богослужения, всякий раз тщательно вымыв и очистив церковку после приезда монастырского священника.

В конце года пришла новая беда. Умер управляющий.

И как быть, если барин пришлет никонианина?

Даниил сразу же написал письмо, и Никита через несколько дней был немало удивлен, когда Евдокия сказала ему:

– Позволь мне выбрать нового управляющего для Грязного, я гораздо лучше тебя знаю это имение.

Поскольку у Никиты и без того хватало забот, он согласился и вскоре забыл об этом деле, а Даниил на Рождество радостно приветствовал нового молодого управляющего в деревенской церкви.

Но страшная угроза нависала над ними по-прежнему.



Считается, что Петр был либерально настроен во всех религиозных вопросах. До некоторой степени это верно. Год назад, в 1702-м, он не только предоставил протестантам, приезжающим в Россию, свободу вероисповедания, но и провозгласил принцип религиозной терпимости, – разумеется, такое ни одному царю до него даже не снилось.

В том же году, узнав о целой области на севере, населенной раскольниками, он разрешил им поклоняться Богу по-своему, если они будут производить необходимое количество железа для военных нужд государства. Но с течением времени гнев Петра все чаще обрушивался на приверженцев древнего благочестия; демонстрируя свое презрение, царь издавал законы, согласно которым раскольники могли молиться как пожелают, но должны платить двойной налог и носить на кафтане отличительный желтый знак.

Это была хоть и ущербная, но свобода – и некоторым ее вполне хватало. Но с иными из раскольников у Петра разговор был короткий. Потому что от всех без исключения царь требовал одного: безоговорочной верности и повиновения ему, самодержцу, и его государству. Но виданное ли дело повиноваться Антихристу?

Оставалось еще одно неизменное условие, которое они не выполняли.

– Как можем мы возносить молитвы о здравии этого государя? – объявил Даниил. – Не бывать тому. Или Богу молиться, или Антихристу угождать.



Марьюшка вместе с другими детьми из Русского рыбачила на монастырском берегу реки в то утро, когда умер настоятель. Вдруг у ворот засуетились монахи, кликнули работавших в поле послушников: что-то стряслось. Вскоре зазвонил монастырский колокол.

Смерть настоятеля никого не удивила, он дожил до весьма преклонных лет. Но все случилось чересчур внезапно, старец просто упал во время чтения, а потому и началась суматоха. Любопытные ребятишки бросились к монастырским воротам. Взрослым было не до них, но один послушник вскоре растолковал, в чем дело, и Марьюшка тут же побежала сообщить отцу.

Увидев, как Даниил посмотрел на Арину, она поняла: случилось что-то совсем худое.



Новый настоятель Марьюшке поначалу понравился. Немолодой, на шестом десятке, круглолицый, с очень светлыми голубыми глазами. Мог, бывало, остановиться, чтоб поговорить с ребятишками в Русском.

Но видимо, кому-то он не пришелся ко двору. После смерти старого настоятеля в монастырь нагрянуло священноначалие с проверкой. Увиденное их насторожило, выборы нового настоятеля отменили, и монахи, к своему великому огорчению, получили начальника из Владимира.

Он прибыл в начале мая. Уже через две недели сельцо Грязное вызвало у него какие-то сильные подозрения. Недели не прошло, как в монастырь приехали два человека и некоторое время беседовали с настоятелем наедине.



Как тепло всегда казалось Марьюшке в церкви!

Это было простое деревянное строение с небольшой восьмиугольной колокольней в центре. Деревянная лестница вела на крытое крыльцо у западных дверей, внизу, в подклети, стояла печка, у которой они грелись в зимние морозы.

Внутри церкви помещение было высоким и светлым, хотя колокольню скрывал деревянный потолок. Солнечные лучи проникали в открытые окна. Небольшой иконостас состоял из четырех рядов, и верхний пророческий чин был так высок, что устанавливали его, уж конечно, не люди, а ангелы небесные. Все иконы были писаны местными мастерами, некоторые весьма грубо; но в целом красноватые непропорциональные фигуры выглядели очень благожелательно.

Был теплый вечер раннего лета. Солнце мягко освещало лики святых около Царских врат. В наступающем сумраке перед потемневшими иконами горели свечи.

Все жители деревни собрались в храме, они молча стояли, а пылинки плясали в потоках солнечного света у них над головой. Порой, когда все собирались на молитву – длиннобородые мужики, бабы в наглухо повязанных платках, – ей казалось, что они словно бы существуют вне времени, их присутствие здесь было и предвестием, и одновременно воспоминанием, чем-то неуловимым, призрачным.

Это была ее семья: люди, с которыми, по воле Божьей, ей суждено жить до самой смерти. И потому она принадлежала им, а они ей в этом тихом и теплом единстве маленькой церкви.

Ее отец вел службу. Ей было девять годков, а он был патриарх, непреклонный и вечный, как пророк с иконостаса. Однажды он умрет, как помер поп Сила. И все же останется. И никогда ее не бросит. Она стояла рядом с матерью, певшей ответы на его возгласы. Как красиво и одновременно печально звучал ее голос!

Началась ектенья, и тут Марьюшка заметила двух незнакомцев, тихо вошедших в маленькую церковь. Другие головы тоже повернулись.

Она видела, как они поклонились и перекрестились двумя перстами, прежде чем почтительно стать сзади.

Отец тоже посмотрел на них. Она заметила: он на минуту замешкался, перед тем как начать молитву. Вскинул ввысь глаза, словно ища подсказки, и затем торжественно продолжил.

Она старалась сосредоточиться, пока он читал молитвы. Но не могла удержаться, чтобы не обернуться и не посмотреть, что делают чужаки. Казалось, ничего особенного.

Молился ли Даниил пламеннее, чем обычно? Слышалась ли этим тихим летним вечером какая-то особенная печаль и теплота в пении матери?

Когда Даниил поднял руку для последнего благословения, незнакомцы выступили вперед.

– Прекратить! – выкрикнул один.

– Здесь на царя и Церковь хула кладется, – объявил другой.

Медленно и спокойно Даниил закончил благословение. Затем, посмотрев на них сверху вниз, спросил:

– Что вам?

– Да ты, поп, двумя перстами крестишься, – выкрикнул первый.

Даниил ничего не ответил.

– Почто за государя российского, благочестивейшего царя Петра не молитесь? – рявкнул другой.

Даниил снова не обронил ни слова.

«Как же тятенька хорош! – думала Марьюшка. – Воистину, ровно сам Илия».

Никто из прихожан не шелохнулся.

– Ты пойдешь с нами, – сказал незнакомец Даниилу.

– Я останусь здесь.



Пришлые оглянулись и увидели с дюжину молчаливых бородатых мужиков. И поняли, что, возможно, на сей раз поп и прав.

– Посмотрим, как вы поспорите с царскими солдатами, – сказали они. – Уж они заставят вас молиться за царя.

Даниил медленно покачал головой.

– Царь и есть Антихрист, – просто сказал он.

Чужаки задохнулись от возмущения:

– Ты смеешь такое говорить?

Даниил твердо посмотрел на них. Слово сказано. Рано или поздно, а это должно было случиться. Выбора у него не было.

Он молча смотрел на них.

– Кончать бы с ними, отец? – подал голос молодой человек, стоявший в задних рядах. – Утопим – и аминь.

Даниил перевел на него взгляд.

– Бог да простит тебе грешные мысли, – тихо сказал он. – Пусть уходят с миром.

Соглядатаи поспешили убраться, а Марьюшка чувствовала, как людей охватывает ужас. Все смотрели на Даниила и ждали, что он велит.

– Детушки мои, – произнес он, – молимся и чаем избавления. Но бодрствуйте. Время испытаний близко.

Через час он написал письмо, которое, как было условлено, управляющий отвезет в Москву.



Никита Бобров был вне себя. Новости, которые принес этот несчастный, были из рук вон плохи. Но письмо!.. В страшном сне такое не приснится. Его трясло от ярости.

– Да что ж теперь с нами, с Бобровыми, будет-то? – орал он. И тут впервые за много лет перед его мысленным взором всплыло умное, насмешливое лицо Петра Толстого. – Так это ты, старый черт, – буйствовал Никита в пустой комнате, – надеешься второй раз увидеть мое унижение!

Дело было в том, что молодой управляющий струсил. Хотя он и сочувствовал раскольникам, но сделан был из другого теста, чем Даниил и его друзья. Да и в общине он не состоял. Когда явились два соглядатая, он насмерть перепугался, хотел было удариться в бега, но понял, что это невозможно.

Он как раз ломал голову, как бы ему исчезнуть отсюда, когда к нему со своим письмом пришел Даниил.

– Возьми – и отвези боярыне Евдокии, – велел старик. – Ты управляющий. Никто не станет тебя задерживать, да смотри не мешкай.

Второй раз повторять не пришлось. Задолго до того, как стемнело, он уже скакал к столице. Но когда он доберется туда, что ему следует сказать? Как поступить?

Первым делом гонец вскрыл письмо. Он проделал это очень аккуратно, внимательно прочел и снова запечатал. Его догадки подтвердились. Даниил кратко обрисовал Евдокии ситуацию, просил помочь, если это в ее силах, а если же нет, то покончить со всем, открыто исповедав их общую веру.

«И я… и меня с ними заодно потянут», – мрачно думал управляющий. – Хоть и важная птица наша боярыня, но эти-то… эти до всего дознаются: сама на плаху пойдет, и я вместе с ней».

Оставался лишь один выход. Отдать письмо в руки Никите.

«Может, старый Бобров делу пособит, – размышлял управляющий. – В любом случае только у него и можно найти защиту».

Так и вышло, что растерянный слуга, явившись в дом, отдал письмо Никите.

Не было ничего удивительного, что Никита вышел из себя.

– Какой бес в тебя вселился? – кричал он на жену. – Никто из знатных людей не интересуется этими проклятыми еретиками вот уже лет двадцать.

– Может, кто и не интересуется, а я вот про себя знаю: что было сделано, то было правильно, – твердо произнесла она.

– «Правильно»! Что у тебя правильно – не молиться за царя, Антихристом его честить? Сама не видишь – что вера тут ни при чем? Плотник наш не просто раскольник, он изменник!

– Из-за своей веры!

– Да дела нет царю до веры! А изменника он не щадит! – завопил Никита.

«Таков он и есть, – думала Евдокия. – Потому-то его на Руси и зовут Антихристом».

– Царь не простит нам участия во всем этом, – наседал Никита. – Кабы мы не знали бы, что среди наших крестьян мятежники, может, с рук бы и сошло. Но… – он помахал письмом, – вот доказательство нашего соучастия. Меня и, возможно, тебя будут кнутом бить. И фавору Прокопия, по всей видимости, конец. Вера верой, а за что ж ты семью-то свою губишь?..

Никите показалось, что Евдокия дрогнула и смутилась от его укора.

– Ладно, – мрачно заключил он, – что делаем, делать надо живей.



В тот вечер Никита и его сын собрались на семейный совет, присутствовали там же и Андрей с Павло. Никита честно сказал, что будет благодарен за любое дельное предложение. И никогда еще, как сам он признавался впоследствии, не радовался он так, что старый казак оказался таким плутом.

В результате их встречи тем вечером из Москвы выехали две пары всадников.

Первыми были Прокопий и управляющий в Грязном. Они направились в отдаленное поместье Бобровых.

Вторыми – Андрей с сыном. Они ехали быстро, захватив лошадей на смену.

Путь их лежал в Русское.



Настоятель был неплохим человеком, но бесчинство в деревне, находившейся по соседству с монастырскими угодьями, он покрывать не собирался.

Неприятности ему были не нужны.

Более того, он догадывался, что кое-кто из братии втайне сочувствует селянам. И прежний настоятель, разумеется, тоже был в этом замешан. Что ж, будет им наука.

Сам он никакого сочувствия к раскольникам не испытывал. Ему было всего шесть лет, когда состоялся собор, на котором они были преданы анафеме. И среди его наставников раскольников не было.

– На что нам это терние язвящее? – говорил он монахам.

В прошлом году он было испугался, что царь Петр может терпимо отнестись к этим еретикам. Но настоятель был весьма дальновиден, полагая, что царь ополчится на раскольников, когда поймет, насколько они упрямы.

А что до Даниила и его товарищей, настоятель только с облегчением вздохнул, услышав донесение двух проверяющих, посланных из Владимира.

– Слава богу, – сказал он, – сами сознались в ереси.

Теперь он мог посылать за войсками.



Жители Грязного покорились судьбе.

У них были для этого веские причины.

Два десятилетия они противились царским законам, и все это время доносились до них слухи из отдаленных мест о том, как страдают ревнители древнего благочестия за свою веру.

Теперь войска приближались. Наступил их черед.

На милосердие надеяться не приходилось. Это было известно всякому русскому человеку. Все до единого взбунтовавшиеся монахи Соловецкого монастыря были жестоко убиты. Счет уничтоженных церквей шел даже не на дюжины. Более того, власти, конечно же, потребуют выдать зачинщиков, которых первыми станут пытать.

Потому не было ничего удивительного в том, что многие общины, боясь попасться в руки властей, решали сами встретить неизбежный конец.

И в Грязном все сразу же принялись за дело. На следующий день после приезда соглядатаев крышу церкви покрыли смолой. Подклеть была заполнена соломой.

Кипы соломы принесли и в главное помещение церкви. Одновременно под заботливым руководством Даниила мужики делали двери в размер церковных окон и снесли крыльцо, ведущее к главному входу. Под центральную дверь и окна были поставлены пять лестниц. К концу этого напряженного дня все было готово.

Они решили принять огненное крещение.

Подобные жертвы вошли в обычай у раскольников.

«Гари» пылали по всей России, особенно на севере. Известно, что с 1660-х годов десятки тысяч человек свели счеты с жизнью таким способом, порой – добровольно ища мученичества, порой – чтобы избежать злейшей судьбы в руках палачей.

Подобные случаи периодически происходили в России вплоть до 1860 года.



Марьюшка, наблюдавшая за этими приготовлениями, сама себя не понимала. Ей исполнилось девять. Она знала, что такое смерть.

Но какая она? Будет ли больно? Что значит «перестать быть»? Неужели это темнота и пустота на веки вечные? От таких мыслей голова шла кругом. Каким оно будет – это путешествие по бескрайней равнине?

Родители будут с ней – это уже много. Эта мысль, словно солнечный луч, освещала и согревала леденящую тьму. Ее мать, ее отец: даже теперь, на пороге смерти, всем сердцем она желала не вырваться из пламени, а быть с ними, держать их за руки.

Конечно, любовь сильнее смерти. А если и нет, это все, что у нее было.

Большую часть времени теперь они проводили дома; и когда солнце взошло над маленькой церковью, готовой их принять, они ждали, молились и смотрели.



Андрей и Павло ехали быстро. Прошло два дня. Три. Они приближались к цели.

Всю дорогу Андрей волновался. Дело, разумеется, было рискованным. Но он был рад оказать услугу старому другу.

– В конце концов, нам с тобой тут терять нечего, – сказал он сыну. – Но если дело выгорит, Бобров будет у нас в долгу.

Было удивительно, что теперь, приближаясь к концу своей жизни, он вновь неожиданно оказался в тех местах, где бывал в юности. Судьба словно вела с ним какую-то любопытную игру.

На второй день их путешествия он между делом сказал сыну:

– Ты знал, что когда-то в той деревне, куда мы едем, у меня был ребенок? Девочка.

– Господи помилуй, правда, отец? Как ее звали?

– Не имею понятия.

– Что с нею сталось?

– Одному Богу известно. Может, померла.

– Или с раскольниками заодно.

– Возможно. Но ничего не поделаешь.

– Что ж, как бы то ни было, мы свое дело знаем.

– Верно.

Прокопий Бобров наверняка уже успел избавиться от несчастного управляющего, который знал слишком много.

– Убей его и брось где-нибудь в болото, – посоветовал Андрей. – Никто и не спросит, а если и спросит, скажи, что сбежал.

Что до Русского, тут Андрей был тверд:

– Никто из вашей семьи не должен и близко показываться в тех краях. Вы ничего не знаете. Мы сами все уладим.

Если верно их предположение насчет того, что никто из селян не знает об участии Евдокии в этом деле, то беду удастся избыть.

Все было просто. Даниил и его семья ни в коем случае не должны попасться в руки палачей. Ни пыток, ни допросов, ни признаний.

Они ехали, чтоб убить их.



Уже смеркалось, а в это время года в северных областях ночи очень коротки.

Тучи затянули небо. Висевшая в воздухе духота предвещала грозу, в деревне все ложились спать.

Но маленькая Марьюшка не могла уснуть.

Каждый вечер она выскальзывала из дома, чтобы постоять на берегу реки в темноте, наслаждаясь, возможно, последними минутами жизни. Как обычно, стояла она неподалеку от деревни, глядя на север.

Несмотря на духоту, тучи начали рассеиваться. Тут и там в ночном небе появлялись просветы со звездами, словно для того, чтобы осветить ей путь.

У русских такие ночи называются «воробьиными». Бесшумные зарницы вспыхивали так, словно весь горизонт был охвачен белым пламенем, и казалось, что вся земля, какой бы бескрайней она ни была, вся великая равнина – от арктических пустынь до жаркой степи, – словно единое нераздельное целое, созерцает это сверкающее великолепие.

Как красиво, подумала девочка. И ей пришло на ум, что так земля прощается с ней.

Прошел час. Она все еще не спала. Затем другой. Третий.

И тут со стороны Русского, быстро скользя по воде, подплыла лодка. Мальчишка бежал со всех ног.

– Идут, идут! – верещал он. – Солдаты!

Марьюшка повернулась и бросилась к деревне.



Андрей и Павло заблудились. Старый казак был уверен, что Русское – где-то внизу, по течению реки, но за долгие годы он запамятовал, где именно. Только ближе к ночи сын и отец наконец сдались и решили разбить лагерь.

За час до рассвета они внезапно проснулись, их разбудили голоса и топот ног, раздававшийся где-то поблизости.

В мгновение ока оба исправных казака были на ногах и при оружии. Андрей кинулся к лошадям, успокаивая животных, чтобы те не заржали. Павло наблюдал и слушал.

Звуки доносились с другого берега. В темноте маршировали солдаты. Двое, по всей видимости офицеры, негромко разговаривали между собой. В ночной тишине их голоса хорошо разносились по воде.

– Однажды мне уже приходилось с этим сталкиваться, в Ярославле, – донеслись до него слова одного из офицеров. – Главное – захватить их до света. Вся деревня будет наша еще до того, как они сообразят, что происходит.

Солдаты строем шли вдоль реки. Павло предположил, что их человек сорок – пятьдесят. Он подождал, пока они отойдут подальше.

Нельзя было терять ни минуты. Должно быть, деревня совсем рядом.

Казаки быстро оседлали лошадей и поскакали вперед.

– Поедем по этому берегу, опередим их и тогда переправимся, – сказал Андрей. Не так-то легко было быстро двигаться в темноте. Войска уже миновали городок Русский, когда до него добрались два казака. Они увидели мальчонку, который, заметив солдат, поплыл вниз по течению в маленькой лодке.



Даниил шел от дома к дому, обходя всех жителей деревни.

Они выходили в густую предрассветную тьму, немного смущенные, явно испуганные, некоторые кутались в армяки, пытаясь унять озноб, как им казалось, от утренней прохлады.

Даниил спокойно заходил в каждый дом, будил главу семьи и тихо говорил:

– Пора.

Марьюшка стояла внутри избенки, в которой они жили, наблюдая за матерью. И хотя всю эту теплую ночь она ходила в одной льняной рубашонке, теперь ее тоже била дрожь, с которой она не могла совладать.

Арина спокойно и быстро надела платье, сунула ноги в бесформенные лапти. На плечи накинула теплый платок. Другим – повязала голову. Затем провела рукой по бедрам, это движение делала она всякий раз перед тем, как отправиться в церковь.

Сегодня, правда, она сделала еще кое-что.

Медленно, в глубокой задумчивости Арина взялась за левое запястье, на котором всегда носила золотой браслет. Это была красивая вещь с большим аметистом, и Марьюшка знала, что мать очень дорожила этим украшением. Но теперь она осторожно сняла браслет и положила рядом с печью.

– Что ты делаешь? – шепотом спросила Марьюшка.

Арина тепло улыбнулась ей.

– Это, Марьюшка, мирское, – мягко сказала она. – А мы отправляемся в Царствие Небесное.

Затем Арина неслышно пошла в угол комнаты и вернулась с маленьким кувшином.

Марьюшка видела, как ее мать с другими женщинами недавно ходили в лес и несколько часов спустя принесли какие-то необычные ягоды. Потом еще несколько часов что-то варили в одной из изб. Домой Арина вернулась с маленьким кувшином, но не рассказала Марьюшке, что это было.

Теперь мать налила из кувшинчика в деревянную чашку что-то темное и дала ей:

– Выпей, дочка.

– Что это?

– Пей, не спрашивай.

На вкус жидкость казалось странной. Какой-то горький сок.

Арина внимательно смотрела на Марьюшку:

– Сейчас, голубка, дрожь уймется.

– Другие дети тоже это пьют?

– Да, голубка моя. Да поди и не только дети.

В русских лесах растет множество разных ягод. И некоторые имеют необычные свойства. Из таких и готовили раскольники свои опойные зелья, уменьшающие восприимчивость к боли.

Они вышли на улицу.

Теперь все жители деревни выходили из своих домов и молча направлялись к церкви. Марьюшка оглядывалась вокруг, но никаких солдат не было.

У церкви мужики устанавливали лестницы. Марьюшка видела, что отец примечал каждого приходящего, пока все собирались.

Несколько минут они ждали. Даниил и трое стариков обошли дом за домом, чтобы убедиться, что все в сборе. Вернулись они с суровыми лицами, и Марьюшка заметила, как отец подал кивком знак.

Время пришло.

Молча, медленно жители деревни стали взбираться по лестницам в церковь. Они с матерью стояли в последних рядах. Девочка оглянулась. Солдат по-прежнему не было.

Пятеро мужчин остались снаружи. Четверо из них должны были по сигналу поджечь солому в подклети. Затем быстро взобраться по лестницам, втянуть их внутрь и накрепко запереть дверь. Просмоленная, набитая соломой церквушка вспыхнет в момент, и царским войскам ничего не останется, как только смотреть на это жертвоприношение.

Пятый мужик, дозорный, поднялся на крышу. Он должен был подать сигнал.

Почти все жители деревни уже были внутри. Настала очередь Арины и Марьюшки.

Марьюшка с удивлением обнаружила, что больше не дрожит. Она вскарабкалась по лестнице в церковь вполне спокойно. По телу разливалось удивительное приятное тепло.

Свечи горели, их было больше, чем всегда. Вокруг сплошь были знакомые лица, напряженные и бледные.

Вскоре появился и Даниил.

Он обратился к ним, стоя у врат маленького иконостаса.

– Братья и сестры, – торжественно произнес он, – пришло время. Кто из вас, может, нетверд, пусть помнит: наша смерть будет легче той, какую уготовил нам Антихрист. И всем вам говорю: Господь во Царствии Своем ждет нас. Он и сейчас уже с нами. Он, наш Отец, заберет нас из этого погибельного мира. Приуготовьте же себя: нынче войдем мы в рай.

Затем он начал читать молитву.

Все было так знакомо – и одновременно казалось таким странным. Мать стояла рядом. Ее чудный голос, нараспев отвечавший священнику, был таким красивым, умиротворяющим. Свечи горели как-то особенно ярко. Каким ласковым, каким чудесным было их теплое пламя. У Марьюшки слегка закружилась голова.

Опойное зелье подействовало, и у нее начались галлюцинации.



Они приближались. В бледных утренних сумерках человек на крыше увидел силуэты переправлявшихся через реку солдат.

Некоторое время он медлил в нерешительности, затем, глубоко вздохнув, крикнул товарищам, что ждали внизу.