Папа вступал в 1940 году в Прибалтику и успел каким-то образом проскочить в Эстонию и предупредить тетю Олю и ее мужа, чтобы те драпали – чтобы только не ждали наших. И она успела убежать, а муж Миша замешкался. Его расстреляли. Тетя Оля потом жила приживалкой в Стокгольме, и шведка оставила ей все в наследство. Помню, когда она приехала, папа показывал ей хрущевское строительство, а она ответила: «Хорошо, Юра, а почему вы думаете, что всего этого вам не построил бы царь? Ведь все остальное он вам неплохо построил». Я захохотал… Вот и все, что о ней помню.
Еще в Америке живет моя сестра Марина – дочь моей мамы от первого замужества, брака-мезальянса.
Расскажите о жизни вашей матери до знакомства с вашим отцом.
Леонид Андреев жил на Черной речке. Был у него сын Вадим, который позже писал, что уехал из-за девочки, в которую был влюблен – она не ответила ему взаимностью, и тогда он ушел к Врангелю, чтобы умереть… Так вот, та девочка была моя мама.
Семья мамы уехала за границу вскоре после революции. Когда они выезжали, никто не верил, что большевики – это надолго, и бабушка Юлия Гавриловна всем давала в долг. А вернуть никто не мог. В результате они продали дом, переселились в дом садовника. Тот на самом деле был большевик, который скрывался у них на даче под видом садовника. Он и устроил потом их переезд в Советский Союз, в начале 1920-х. Маму тут же посадили. Ей было пятнадцать лет, вошли три человека и увели ее. Времена были еще нэпмановские, и ее выпустили через сутки.
После этого, чтобы устроиться в медицинском институте, мама бешено стала устраиваться еврейкой – евреев тогда брали, а русских нет. Доказать было трудно, и помогла взятка. Обратно устроиться русской в 1949-м она уже не смогла. А тогда, в 1920-х, ее приняли на медицинский факультет. Там она училась с безграмотными людьми, учила их читать-писать, а одновременно обучалась медицинскому мастерству. Тогда она и вышла замуж впервые…
Несмотря на такой «компрометирующий» факт, как родные за границей, ваш отец осмеливался нелегально держать в квартире детей «врага народа». Очевидно, чувствовал себя очень защищенным…
Некоторое время папа был членом Ленсовета. У него была личная машина, которую он купил – машины и были в Ленинграде только у Алексея Толстого и у папы. Когда друга моего папы Левина исключили из Союза писателей, а его квартиру опечатали, папа пошел к Толстому. Тот вывел папу на лестницу и сказал: «Юра, это такие страшные бандиты! Я покрываюсь потом, когда их вижу. Пожалуйста, не просите меня ни о чем. Я к ним близко не подойду. И гоните вашего еврейчика с дачи». Они не были близкими друзьями, но, видимо, что-то человеческое даже в такой фальшивой фигуре, как Толстой, все-таки было.
Левин тогда действительно жил у папы на даче в Александровском. Дача была двухэтажная. На первом этаже жили папа и беременная мама, там же жил в каком-то закутке Лева Левин. А второй этаж занимал секретарь партийной организации Союза писателей. Он тоже сказал папе: «Слушай, Герман, гони ты этого еврея, он враг». Но папа никого не прогнал. Однажды ночью мама их разбудила и говорит: «Пришли люди со свечками (так штыки назывались), но они наверх». Всю ночь был обыск у секретаря партийной организации. Наутро его увезли.
Ваш год рождения – самое страшное время сталинского террора.
Я родился в 1938-м и сразу угодил в гигантские неприятности. Собственно, они начались еще до рождения.
Папа и мама тогда не были женаты, жили в Одессе. Мама забеременела, был 1937 год. Всех вокруг сажали. Папа тоже этого ожидал, хотя у него орден Красного Знамени. Папа прижимал беременную маму и говорил ей шепотом: «Я не верю, что они бьют людей! Посмотри, какие прекрасные мальчики!»
Только не хватает в 1937 году родить ребеночка! Мама пытается от меня избавиться – ведь аборты запрещены… Она прыгает с высокого шкафа, поднимает тяжести, таскает ведра с водой, падает на живот. В России беременных женщин били по животам, выгоняли нищенствовать на улицу – и примерно в такую ситуацию угодил я, когда моя мама пыталась от меня избавиться. Редко кто рождался в таких условиях, как я. Когда я себя представляю, то воображаю огромный дирижабль и крошечное существо, которое в него вцепилось руками и ногами, не желая вываливаться. Хотя, может, если бы я вывалился, все было бы попроще…
Но маме позвонил папа и сказал: «Знаешь, если мы от него избавимся, ничего у нас вообще не получится. Давай его оставим». Я уже еле цеплялся, две руки, ногу и хвост отцепил, но меня оставили рождаться. Так и умудрился родиться – в рубашке и с петлей на шее.
Папа после моего рождения пришел в аптеку и попросил все, что можно, – целый ящик. Ему нагрузили целый ящик, и он пришел с ним в «Детгиз». А там все хихикали, потому что – он не заметил – на ящике было написано: «Презервативы, сто тысяч штук».
Какое ваше самое раннее воспоминание?
Что же я помню первое из детства? Огромную, как лошадь, собаку – была у нас такая. Папе предложили взять ее в угрозыске, поскольку эту собаку никак не получалось озлобить. Он взял. Мы тогда жили в Финляндии, папа ее очень любил. А потом началась война, и ее забрали в спецприемник. Думаю, она нашла свою мученическую смерть. Или ее съели, или бросили под танк, привязав к ней гранату. Причем привязывали плохо, и танки просто давили собак, а гранаты не взрывались…
– У Натальи.
Помню серое перепончатое большое окно. Помню огромный кусок дерева, который пытаюсь нести. А потом сразу помню, как мы едем в поезде, открыт большущий чемодан, и мама всех угощает салом. Что же такое было это сало? Мой отец поехал в командировку в Таллин. 21 июня 1941 года. Через сутки он вышел на вокзале в Таллине, пошел в ресторан. Заказал себе кофе, омлет… и услышал о начале войны. Доел, пошел в кассу – купил билет и поехал в Ленинград. Когда он ехал, с крыш уже стреляли из пулеметов. Бежали энкавэдэшники из деревень, глубинка Эстонии вовсю полыхала восстаниями.
Папа приехал, домой не пошел, а пошел на рынок и там за большие деньги купил огромный чемодан с салом. Он был дитя первой империалистической войны, голода и революции. Приехал, пошел в военкомат и отправился в Севастополь. Его сын от первого брака, мой брат Миша, отправился в писательский лагерь, а нас с мамой он отправил в Архангельск. Какие там у него были связи, я не знаю. Очевидно, издательские. Помню темный вагон, темные старушечьи руки, и маму, которая раздает сало, повторяя ошибку бабушки.
– Ты считаешь, что у Натальи. Доктор Роговской считает, что у Инны. Я считаю, что ни у той, ни у другой.
Некоторое время мама работала детским врачом. Потом прилетел папа, разорвал в клочья ее военный билет и сказал: «У тебя двое детей, если тебя заберут на фронт, они умрут. Я все беру на себя». Наверное, тогда он нас спас.
Вы жили в Архангельске все вместе, семьей?
– Сейчас можно установить, приезжала в это время Инна в Новосибирск или нет? Главный сервер может?
В момент переезда мне было три года. Отца перевели спецкором на Северный флот. Он плавал на корабле «Гремящий»… все мое детство продавался игрушечный крейсер «Гремящий», у меня их было штук сорок. Легендарное судно, почти как «Варяг». Вот фотография, 1942 год: Гурин – будущий адмирал, герой Севера, командир «Гремящего», рядом мой папа, а это я. Папа плавал, начиная с 1943 года, из Полярного в Архангельск: один из самых опасных маршрутов в мире. Ходили гигантские корабли, а немцы туда бросали огромное количество подводных лодок.
– Главный сервер может все, но только в цифровом мире. Для него набор из тысяч цифр, который для меня и тебя откровенная абракадабра, сложится в пейзаж или портрет. А вот подлинный портрет Джоконды, если он не переведен на цифровой язык, для любого компьютера пустое место. В те годы на транспорте еще не всю информацию переводили в цифровой формат, а то, что перевели, долго не хранили. Тогда были другие технологии, места для хранения информации не хватало. Это сейчас на крошечный чип можно поместить информацию в десятки гигабайтов. А тогда была эпоха дисков CD и DVD, заносить на которые списки пассажиров просто нерентабельно и расточительно.
Перед войной у папы вышли «Лапшин», «Жмакин», «Наши знакомые», «Рассказы о Дзержинском»… Все зачитывались. Хотя он не был членом партии. Поэтому в Архангельске мы жили не так, как советский народ. Мы жили, как жила элита, в «Интуристе». У нас был маленький угловой номер, но был завтрак – утром яичница и чай! В принципе, там жили иностранцы. Помню окно, а под окном во дворе – большой вырез в асфальте, где были крысы. Поэтому туда всегда было интересно смотреть. Потом только по этой дырке, уже зацементированной, много лет спустя я отыскал тот номер, в котором мы жили. Сейчас уже нет больше той гостиницы: ее снесли. Говорят, на ее месте – что-то величественное из стекла.
– Если Наталью с отцом записывали на цифровую камеру, то у них для тех лет была продвинутая аппаратура. А если на аналоговую видеокамеру, то ее потом надо было перевести в цифровой формат, чтобы переписать на диск. Им же всем потом CD-диски подкинули?
Папа не жил в Архангельске, он приезжал. Когда это случалось, торжественно снимали тугую здоровенную, крашеную белой краской пружину на лестнице – чтобы дверь не хлопала и давала папе отоспаться. Наш крошечный номер был как раз у этой лестницы. Одно время в номере была горячая вода и душ. Тогда у нас толпились знакомые или вовсе малознакомые эвакуированные семьи, и сильно пахло керосином: им выводили вшей.
– Подкинули.
– А нам почему не подкинули?
Один раз я видел ссору мамы с папой. Папу, уж не знаю за что, наградили двумя бутылками водки. Папа размечтался, кого из друзей позвать, мама железным голосом заявила: «У детей нет валенок». Накануне у кого-то болел живот, и роль грелок исполняли две бутылки с горячей водой. Утром мама пошла в душ их выливать, и оттуда раздался стон. Мама спутала и вместо бывшей горячей воды вылила драгоценную водку – валенки, сбор друзей и все прочие планы. Ссоры как таковой, впрочем, не было. Папа молча надел шинель и ушел часа на два, а мама стала объяснять мне про бутылки. Она поняла, что творит, когда почувствовала носом, что льет.
Что вы помните о военном Архангельске?
– В смысле?
Архангельск не был спокойным городом. Когда ты шел по Архангельску, проходящие мимо люди говорили: «А вас, жидов, скоро немцы повесят». Или «вас, московских». Могли даже громко крикнуть. Немцы тогда еще далеко были. Ненависть возникла вместе с эвакуацией – в основном с эвакуацией львовян, которые были богаче и страшно вздули цены.
Мы вышли из столовой и не спеша пошли в гостиницу. Погода вновь установилась ясная и солнечная. О вчерашнем небольшом дождике уже ничего не напоминало.
– Посуди сам, – продолжил свои рассуждения Сергей, – главная улика против Киселева – это винтовка, на которой есть его отпечаток пальца. Но сама по себе винтовка еще не свидетельствует о том, что именно он из нее стрелял в сенатора. Так? Нужен мотив. В качестве мотива подсунули «дневники» Киселева. О чем они? Об инцесте отца и дочери, о ревности несчастного влюбленного. Все, что написано в «дневниках», необходимо подтвердить, иначе это просто болтовня на пустом месте. Первое подтверждение – это родинка.
Слева направо: Юрий Герман, Алексей Герман,
– Родимое пятно свидетельствует только о том, что кто-то видел обнаженную грудь Натальи, – продолжил я ход его мыслей. – Само по себе знание о нем не говорит, что между Натальей и Киселевым была интимная связь. А тому, что такая связь была между ней и отцом, вообще нет никаких доказательств, одни слова.
капитан эскадренного миноносца «Гремящий» Антон Гурин. 1942 год
– Если бы они подкинули диск с записью этих давних событий, то мало бы кто стал сомневаться в правдивости «дневников» покойного. Представь, это как удар кувалдой в лоб: двое занимаются сексом и оба узнаваемы. Вот он – сенатор. Вот она – Наталья. Для любого человека – это психологический шок, который сделает мотив убийства логичным и понятным. Но диска-то нет!
«Папа плавал, начиная с 1943 года, из Полярного в Архангельск:
– Значит, должны подкинуть. Если уже не подкинули. Ты прав, отсутствие диска настораживает. Вот будет комедия, если они утратили запись!
У меня зазвонил телефон. Я посмотрел – Наталья, и не стал отвечать. Просто у меня не было никакого желания перед важным совещанием, которое еще неизвестно как окончится, выяснять с ней отношения. Успею еще, поговорю.
один из самых опасных маршрутов в мире».
– Скажи мне, а как ты думаешь, они убьют Городилова? – спросил Сергей.
Военкоры Северного флота Александр Марьямов,
– Сегодня на совещании, я думаю, мы увидим его живым и здоровым. А вообще, если бы мне стало достоверно известно, зачем и кто убил Эльвиру Сарибекову, я бы, пожалуй, спрогнозировал дальнейшие события. Ее смерть ломает всю логику событий и ставит меня в тупик. Я не пойму, где начало этой пьесы и кто ее автор. Если Инна, то и Городилов и Погосян – оба покойники. Если Погосян, то…
Юрий Герман и кинооператор Михаил Лифшиц. 1943 год.
Телефон вновь зазвонил. Опять Наталья. Я проигнорировал и этот звонок.
– Может, у нее что случилось? – предположил Сергей.
Все время маршировали солдаты в большом количестве, и они были в обмотках. Те разматывались, солдат бежал за ними, прятал в карман. Я очень удивился, когда впервые увидел на солдате сапоги. Помню лошадь, запряженную в телегу. Я спустился, сел на телегу, взял вожжи и зацокал. Лошадь пошла, телега поехала за ворота. Мне было года три-четыре. Я жутко испугался – прыгать на ходу было страшно, боялся попасть под колеса. Мы едем через весь Архангельск, я прощаюсь с жизнью: может, она меня к немцам везет? Может, она вообще немецкая лошадь? А все смеются вокруг. Как и где меня сняли, я не помню. По-моему, лошадь увезла меня из Архангельска в конюшню. Меня доставили обратно, мама счастливая, мне дали что-то съесть вкусное. Помню, я услышал, что сестра идет по коридору, и сказал: «Можно я спрячусь за дверь, а когда она войдет, выскочу и зарычу?» Вот тогда меня выдрали.
– Что у нее может случиться? Лапами лягушачьими за ужином отравилась? Пусть сестру вызовет, она ей желудок промоет. У Инны это хорошо получается. Сергей, не обращай на нее внимания! У Натальи как проблемы, так она у меня поддержки ищет. Как отлегло, так давай мне претензии высказывать. Не я вчера начал.
А позже я утонул в рытвине, которую нарыли грузовики. Неглубокая, сантиметров сорок, но я помню, как утонул.
– Доктор не мог ошибиться в причине смерти?
То есть от смерти вас каждый раз все-таки спасали. В вашем описании Архангельск – место исключительно романтическое. Что еще сохранилось в памяти?
– Два раза подряд? Исключено. Ты же сам понимаешь, что Киселев умирает очень и очень вовремя. Невозможно так предугадать точное время смерти молодого здорового мужчины по естественным причинам. У меня с самого начала была мысль, что его убили, я просто не мог понять как. Теперь Илья Павлович расставил все по местам. Но доктор не знает о смерти компаньонки Инны в Москве, а мы знаем. Вроде бы прослеживается точная линия, первой она травит служанку, испытывает катализатор, потом мать. Только зачем она это делает? Во всех спорах с отцом мать заступается за Инну, она не дает ее в обиду. Другое дело, что сенатору наплевать на это заступничество. Если бы она отца отравила, еще куда ни шло. Все бы как-то понятнее было.
Помню, как у меня украли краски в тюбиках, которые мне подарили в издательстве, и я плакал. Помню поваренка, от которого зависело, сколько жира он кому положит в яичницу. Помню, как кричали дети, которых посылали за кипятком – они обваривались. Помню, мы ходили смотреть, как ходят юнги с американских судов. Они ходили, качая плечами, они преодолевали качку! Шел мальчик в военной форме и качался, будто он на палубе парохода «Дункан». Это вызывало такой восторг в душе!..
– Сарибеков точно не курил?
Их было очень много, американских матросов. Их называли «потопленцы» – те, кого по дороге в Архангельск торпедировали. Их вылавливали, и они категорически отказывались плыть обратно тем же маршрутом: требовали отправки через Владивосток. На Владивосток была очередь. Вот гостиница и была набита этими «потопленцами». Они ходили на высоких каблуках, многие купили гитары, многие торговали: дверь номера была открыта, а внутри на письменном столе стоял рис и другие продукты.
– Точно. Он обладал грандиозным количеством пороков, но, как ни странно, не курил. Отравить его катализатором никотина невозможно. Как сказал доктор, он мог бы катализатора целую рюмку выпить.
Помню Вовку Масленникова. Он меня надоумил, и я в свои четыре года в уборной учил американских матросов мату. Журчала вода, было чисто. Они приходили по два-три человека, учили и записывали: хотели научиться самому главному в России. За подношения, конфету или вафлю. «Не “ё” твою мать, а “ёб”!» – учили мы их. Они были «латинос» в основном. Может, плоды моих трудов в Вирджинии или Лос-Анджелесе через какого-нибудь дедушку поселились в Америке? «Ёб твою мать», «Пошел на хуй». Я не мог только понять «отсосешь», но в остальном был мастером своего дела. Потом мы были пойманы, выдраны, и наша деятельность ушла в подполье.
– Выпить рюмку? Что-то в этом есть. Кстати, а в рассказах Ирины де Сад кого-нибудь убивают?
А однажды мне довелось побывать на настоящем корабле – на том самом «Гремящем».
– Я тоже поинтересовался этим вопросом. Во всех ее рассказах нет ни одного убийства. Даже ни один наркоман от передозировки не помирает. Но это ни о чем не говорит. У нее и про инцест нет ни слова. Она просто избегает этих тем. Хотя ерунда все это, не стоит путать ее творчество и ее же поступки в реальной жизни. Ее, так сказать, главное произведение «Затерянные в офисе» вообще написано от лица мужчины. А я, при личном общении, убедился, что она очень даже женственная.
Как это произошло?
Он с удивлением посмотрел на меня:
Я помню, что в порт мы ехали на машине Додж 3/4: что это такое, я не знаю, но в памяти засели волшебные слова «Додж три четверти». В каюте командира корабля я ничего не запомнил, кроме шикарного ковра. «Два чая! Погорячее что, не бывает? И рафинада!» – крикнул командир корабля, не похожий на командира. Потом вошел совсем молоденький старшина, и командир таким же голосом велел показать мне судно. Мне было года четыре с половиной. Мы зашли в пушку, то есть в орудийную башню, и старшина, сам меня стесняясь, стал рассказывать о приборах. Я запомнил только слово «дальномер». Потом вдруг спросил, называя меня на «вы», до скольких я умею считать. Я умел считать до десяти, но почему-то заробел и сказал, что до пяти. А потом мне принесли Пампушку – жившего на корабле кролика – и капусты для него. Этот Пампушка невероятно смешно бегал по трапу и не боялся главного калибра.
– Но, но! Внешне, внешне она женственная. А то сейчас подумаешь, что не успел я к ней познакомиться зайти, как уже…
Много лет спустя под такой же пушкой расположилась бригада ленфильмовских звуковиков: тогда снимался фильм Володи Венгерова «Балтийское небо». Их с криками прогоняли, объясняя, что их сдует за борт. Звуковики не сдавались: они открыли иллюминатор в каюте и оттуда на длиннющей алюминиевой палке выставили микрофон. Пушка выстрелила, и они втащили в каюту огрызок палки в метр, а дорогущий венгерский микрофон улетел в темные балтийские воды вместе с остатками палки.
– Да ничего я не думаю! – отрезал напарник.
Кстати, именно в Архангельске я впервые попал в кино.
– Кстати, как вы там, на природе отдохнули? – Я перевел разговор в другую сторону.
Что это был за фильм?
– Да классно, что говорить! В части дали бронетранспортер, как обещали. Прапорщик с собой захватил упаковку пива, картошки полмешка, овощей, одеяла. Мы с собой водки, мяса прикупили. Утром провели осмотр сторожки, обнаружили винтовки, описали все, упаковали, опечатали. Потом отдохнули по-человечески. Экзотика! Представь, Геннадьевич, воду для чая в ручье набирали! Где я в Москве такое увижу? У нас если воду из Москвы-реки попьешь, то зубы выпадут. В ней, говорят, одна химия! А тут благодать, лес, птички поют! Белку, настоящую, дикую видел. Хотели подстрелить, да не из чего было. Так только, палкой в нее кинул. Будет что вспомнить!
«Пиноккио». Первое кино, которое я видел. Это было в интерклубе, у англичан. Помню, там вырастал у него нос, уши: я устроил такой ор, что меня унесли! Не очень вышло с кино. Еще помню, как ходил в кино несколько позже. Тогда в Архангельск приехал папин друг – молодой, румяный летчик в орденах. Меня с ним отправили в кино, совсем какое-то детское, где носы не растут. Твердо помню, что мы в кинотеатре идем в буфет, и летчик мне говорит: «У меня к тебе просьба. Не мог бы ты сегодня вечером меня называть папой?» Что это было? Мама папе изменить не могла, она точно с ним не крутила роман! Там не было никаких баб… Я часто об этом думаю. В этом была какая-то тоска вселенского масштаба. То ли у него погиб ребенок, то ли не получилось его завести. Я на его просьбу согласился, но папой так ни разу и не назвал.
– Палкой-то зачем?
Ребенок, которого воспитывает чужой папа, в «Торпедоносцах» – это я. Потом об этом я рассказал Светлане, с которой мы писали сценарий. Я ведь вообще никогда не пользовался воспоминаниями или дневниками других людей. Только своими. Еще слушаю воспоминания Светланы…
– Да камня под рукой не было, пришлось палкой.
Вы провели в Архангельске немалую часть военного времени.
– Понятно. У городского жителя в тайге взыграл охотничий инстинкт первобытного человека? Хорошо, что ты медведя не встретил, а то бы и ему попробовал палкой в глаз зафитилить.
В гостинице я забрал подготовленные к совещанию бумаги, и мы пошли в ГУВД, где нас ожидало хорошо подготовленное шоу.
Все, кто там жили, называли Архангельск «доска-треска-тоска». Город был деревянный. Не только дома деревянные, а мостовые, улицы. И огромные склады дерева вдоль Двины. Когда Архангельск довольно внезапно начали бомбить, все это запылало, и жить там стало очень опасно. Мы переехали на Кузнечиху, на окраину города. Помню бомбежку. Мама ушла, я остался один и вышел на улицу. Горела мостовая, горели тротуары, горели дрова, небо было абсолютно красным с черными прожилинами. Полыхало все. Я вернулся и залез под кровать. Через час прибежала мама: она купила переднюю ногу лошади и ее волокла, не могла бросить. Мама выменяла ее на платиновые часики.
Это были страшные пожары. А я потом видел еще немало пожаров в России! Следующий пожар, который произвел на меня впечатление, помню из времен выбора натуры к «Проверке на дорогах». Машина опрокинула забор, и тушили дом. Там визжали, кто-то погибал – одновременно люди срывали ягоды и яблоки, утаскивали с участка и ели. На меня это произвело жуткое впечатление.
У входа в зал совещаний, несмотря на субботний день, толпилось множество народа. Похоже, что по случаю раскрытия убийства видного государственного деятеля собрали весь личный состав, который работал по нему.
Другой пожар был в Сосново. Я поссорился со Светланой, решил уезжать в Ленинград. А там полно было гаражей. Смотрю, один гараж открыт, там сидит художник Соловьев, а рядом его знакомый экспедитор. Они сидят, нажарили капусты. Явно закончилось горючее. И тут бог послал меня – я появился будто в лучах солнца. Спросили, есть ли у меня деньги, помчались, купили. Сидим, выпиваем и вдруг слышим, как над нами что-то шикнуло – началась как раз гроза. Мы продолжаем сидеть и выпивать, гроза ширится. Вдруг врывается маленькая кривоногая женщина, переворачивает столик с портвейном и кричит страшным голосом, чтобы мы выпрыгивали вон. Мы выскакиваем, как Иона из чрева кита, и видим, что на нашей крыше пятиметровое пламя! Линия высоких передач упала нам прямо на крышу.
В фойе Щукина, с которым я даже не успел поздороваться, отозвал в сторону референт начальника ГУВД, что-то сказал, и Денис Юрьевич поспешно ушел. Совещание началось без него.
Одновременно метрах в четырехстах горела прокуратура. Горела чудовищным черным пламенем. Еще финская была постройка, бревенчатая. Все небо было в каких-то бумагах. Бегал сосновский прокурор с пистолетом и кричал: «Застрелю! Тушить прокуратуру!» Но пожарные приехали тушить гаражи пьяные в стельку: получали деньги за то, что отдавали шланг хозяину гаража. Я тогда был горд, что соединился с моим народом – спас на пожаре две драные раскладушки, какие-то колеса и засранные матрасы.
На сцене за длинным столом председательствующим расположился начальник ГУВД. Тут же были его заместитель, начальник криминальной милиции, Городилов, уже знакомый мне начальник следственного управления областной прокуратуры, представитель ФСБ и еще кто-то.
На этом история не кончилась. Страшные старухи в этом дантовом аду прыгали на запредельную высоту, как во сне: ловили листки бумаги. Летом ты мог прийти на вокзал и купить стакан клубники. А развернув бумагу с обгорелыми краями, в которую были завернуты ягоды, мог прочесть целое дело: «…И тогда, возмущенный этими несправедливостями, я действительно взял, но не топор, а рейку, и три раза ударил ее по спине, а что там у нее с почками, она давно жаловалась…»
Референт доложил явку присутствующих. Первым для доклада вышел руководитель объединенной следственно-оперативной группы следователь областной прокуратуры Мальцев.
Вернемся в Архангельск – или уже в следующий пункт назначения?
– Относительно обстоятельств смерти Киселева Андрея Сергеевича: смерть подозреваемого наступила от паралича нервной системы. Паралич могло вызвать множество факторов. Я думаю, что в последние дни он жил в состоянии постоянного стресса. Нервы его были напряжены до предела, и, вполне возможно, любая негативная информация могла вызвать этот самый паралич. Например, он мог узнать, что стоит на грани разоблачения. Но пока это только предположения. Хотя, я думаю, очень скоро мы узнаем некоторые подробности его последних минут жизни.
Мы уехали из Архангельска в деревню под названием Черный Яр. Там была такая Тася – возможно, любовь папы в былые времена. Она была прелестная, мы ей платили. Еще у папы был друг – морской офицер Татарбек Джатиев. Папа прислал нам сало. Татарбек приплыл на каком-то корабле из Полярного и тридцать километров ночью шел пешком до нашего дома. Принес сало, полчаса поспал и пошел обратно на корабль. После войны он поджег дом кровника у себя на Кавказе и сел в тюрьму. Папа был в ужасе, куда-то писал и обращался, но вряд ли мог кого-то спасти. Был этот Татарбек абсолютно интеллигентный, прекрасный человек.
Мальцев, оторвавшись от бумаг, посмотрел поверх сидящих в зале, словно попытался сконцентрироваться. При выступлении перед аудиторией это довольно распространенный прием. Заодно он посмотрел на мою реакцию.
Еще помню, к нам бегали переводчицы: кто пописать, кто поболтать с женой известного писателя. Их всех потом посадили. Они стали появляться у нас дома в 1956 году – страшные опухшие тетки, тяжело шагающие старухи. Всех, кто работал с англичанами и американцами, посадили.
Стараясь придать лицу скучающее выражение, я рассматривал оформление сцены позади президиума. Как видно, оно осталось с торжеств, посвященных Дню Победы, о чем свидетельствовали цифра «девять» и лозунг: «Никто не забыт, ничто не забыто». Все это нелепо смотрелось на фоне постоянно занимающей центральное место рельефной фигуры богини правосудия Фемиды, символизировавшей непредвзятость сотрудников ГУВД Новосибирской области и неизбежность наказания преступников.
А еще был Валя Стариков – Герой Советского Союза, красавец, капитан первого ранга. Когда умер папа, он считал своей обязанностью обо мне заботиться: приезжал, что-то привозил и умолял меня быть осторожным с этой властью. Он сказал: «Леша, я – Герой Советского Союза, про меня выпущено несколько книжек. Тебя не смущает, что я капитан первого ранга? Такого ведь не бывает! Так вот, дело в том, что во время войны английские офицеры сказали мне: “Стариков, вы Герой Советского Союза, а ведь не рискнете зайти к нам в миссию выпить кофе!” Я был выпимши, зашел к ним. Выпил кофе. Головко на меня орал так, что я думал, что он треснет. И отправил меня во время войны в отпуск на три месяца, просто чтобы меня не посадили. С тех пор на мне эта каинова печать. За этот кофе».
Фемиду, как положено, с обнаженным мечом, весами и повязкой на глазах, на время торжеств задрапировали соответствующей случаю алой материей, на которой было слово «мая». Но сейчас знамя Победы сняли, готовясь заменить на более подходящий Дню независимости России триколор, который также пока повесить не успели. В итоге получилось, что Фемида на фоне цифры «девять» возвещала, что она все помнит и ничего не забыла: мол, девятого за все заплатите!
Я его спрашивал, за что он получил звание Героя. Он мне начал показывать: «Он так, я так, я так, а он – так…» Оттуда целый эпизод в «Двадцати днях без войны»… Прошел какой-то момент, он написал заявление, что больше не хочет служить, – и в течение года стал вице-адмиралом и командиром дальневосточного училища. Больше я его не видел: он умер.
У меня до девятого времени не было.
После Черного Яра мы переехали в Полярный. Когда мы плыли туда, нельзя было проехать – мы долго сидели и ждали. По Кольскому заливу ездили наши катера и бомбили: прошел слух, что там немецкая подводная лодка. А потом все местные бежали к воде, пытались поймать глушеную рыбу. В Полярном была вообще-то налаженная жизнь. Не было проблем с едой. Возвращались наши деревянные суденышки – так называемые тральщики, переоборудованные рыболовецкие суда – и вываливали на пирс кучи трески. Они по дороге бросят трал и привезут тонну рыбы. Штатского населения там было всего человек пятнадцать, и на всех хватало. Моряки говорили: «Мадам, вы ту берите, она жирнее».
– При осмотре места происшествия с компьютеров Киселева были получены копии информации с жестких дисков. Проведенной компьютерно-технической экспертизой установлено, что на них содержатся записи, однозначно свидетельствующие о намерении подозреваемого убить сенатора Сарибекова. Данный факт находит свое подтверждение и в показаниях свидетельницы по делу Свиридовой Елены.
Летали самолеты, и мы считали – сколько улетело туда, а сколько вернулось. Белая лошадь возила воду, а американцы и англичане просили ее расседлать, чтобы с ней сфотографироваться. В Военторге продавались только чемоданы и гамаки, особенно необходимые за Полярным кругом.
Украдкой я наблюдал за Городиловым. Тот с деловым видом что-то помечал по ходу доклада в блокноте, демонстративно не обращая внимания ни на кого в зале. Вообще почему-то считается хорошим тоном делать пометки по ходу доклада. Как бы проявляешь уважение к выступающему, отмечаешь его самые значимые мысли.
Может быть, это были самые счастливые дни моей жизни? Крутили кино, был театр Плучека…
Как Плучек там оказался?
– События, которые произошли позавчера, дали дополнительные подтверждения нашей версии о совершении убийства Сарибекова Ралифа Худатовича гражданином Киселевым. Его сообщница, а теперь ее можно с уверенностью назвать, дочь сенатора Насима Ралифовна Сарибекова, около половины двенадцатого ночи, воспользовавшись своими ключами от квартиры подозреваемого, самоуправно вскрыла опечатанную дверь и оставила в квартире, на топчане, орудие преступления – снайперскую винтовку «СВД». По заключению баллистической экспертизы, патроны, ранее изъятые в ходе осмотра квартиры Киселева, и гильза, обнаруженная при осмотре места происшествия – недостроенного здания, из которого велась стрельба по сенатору, – из одной партии. Также заключение экспертизы показало, что совершенно точно пуля, которая поразила Сарибекова, была выпущена из винтовки «СВД», изъятой из квартиры Киселева. На данной винтовке обнаружен отпечаток пальца его правой руки. Нет никакого сомнения, что Киселев по меньшей мере держал данное орудие преступления в руках. Скорее всего, после убийства он спрятал винтовку, но забыл про патроны, которые так и остались в его жилище.
Мурманск, известный северный порт, в самом начале войны был уничтожен, остались только улицы землянок, на которых было написано «улица Виноградова» или «улица Пятипалова». Но был почему-то театр, в который немцы не попали. А в Полярном командующий Северным флотом Арсений Головко при Доме флота создал еще более замечательный театр. Его и возглавлял Плучек, которого разыскал сам Головко. Он женился тогда на женщине, которая стала потом артисткой МХАТа Кирой Головко: когда на сцене ей в «Марии Стюарт» отрубали голову, он всегда выходил из ложи – не мог на это смотреть. Только тогда к нему можно было подходить с какими-то делами или просьбами, как рассказывали взрослые.
«Хорош киллер, – подумал я, – винтовку прячет, причем там, откуда ее потом преспокойно забирает сообщница. А патроны-то для чего дома хранит? Еще стрелять собирался?»
В том театре я впервые рванул аплодисменты, переходящие в овации. Не так их много было в моей жизни. Было мне года три-четыре. Помню, долго все со мной почему-то суетились, а потом ушли. Я взял пистолет – деревянный револьвер, пошел за ними и вышел в какое-то сильно правительственное заседание… на сцену. Зал был полон. Выхожу я с пистолетом, и все эти добрые дяди вдруг начинают на меня шипеть: «Уйди, уйди!..» А в зрительном зале – невероятный восторг, как будто им слона с бубенчиком привезли. Тогда я остановился и зарыдал. Какая-то артистка ко мне подбежала и что-то сыграла, чтобы меня унести за кулисы: «Коленька!» Унесла. Когда меня уносили, я слышал, как весь зал стоя аплодирует. Моряки!
А однажды в Полярный Исидор Шток привез пьесу про подводников, которую должны были показать подводникам. Те встали во время представления – все, до одного человека – и ушли. Папа поймал кого-то из подводников и сказал: «Как же так, зачем вы оскорбили артистов?» Тот ответил: «Юра, еб твою мать! Я лежал на дне, задыхался, меня бомбили, я Господа Бога молил, чтобы еще раз свет увидеть! Пришел в театр с девушкой культурно отдохнуть – а мне этот хуй показывает, как я лежу на дне, как меня бомбят, да еще я что-то не то говорю! Дармоед, блядь! Скажи ему, чтобы один раз со мной сплавал, а потом мы все в театр придем»…
– Камерой наружного наблюдения, установленной владельцами офисов на первом этаже, зафиксировано, как в двадцать три часа ноль пять минут в подъезд, где проживал Киселев, входит женщина с длинными белыми волосами. Точно отождествить ее с Насимой Сарибековой не удалось, но сомнений нет, это она. С собой Сарибекова принесла, судя по видеозаписи, длинный предмет, обмотанный материей. Выходит она через пятнадцать минут уже без этого предмета. Понятно, что с собой она принесла винтовку, которую оставила на топчане. В квартире, сразу же при осмотре, еще днем, были изъяты окурки сигарет. Именно такие сигареты курит Сарибекова. Мы не сомневаемся, что на них обнаружатся отпечатки ее губ. Вообще, изучив дневниковые записи Киселева, мы пришли к выводу, что Насима Сарибекова косвенно подталкивала влюбленного в нее гражданина Киселева к убийству отца. С мотивами ее действий еще предстоит разобраться, а его мотив совершенно понятен: это личная месть. В связи с тем, что данные обстоятельства затрагивают личную жизнь сенатора, общественного деятеля и известнейшего предпринимателя, на них в докладе останавливаться не будем. Но, поверьте, побудительный мотив для убийства у него был.
Папе однажды тоже приказали написать пьесу – историческую, про эти края, как Петр Первый строил порт. Эта пьеса по заказу и была «Россия молодая». Она так понравилась политуправлению флота, что папу – беспартийного! – сделали комиссаром. Он очень этим гордился. На пьесе «Россия молодая» я не сорвал аплодисментов, а получил по жопе. Когда героя, Рябова, шведы начали пытать, я вскочил и заорал: «Вы тут сидите, здоровые, а нашего советского обижают?!» Меня вытащили, наподдали и больше на спектакли не брали.
Я продолжал рассматривать Фемиду. Автор изображения этой примитивной композиции явно находился под влиянием творчества известного советского скульптора Евгения Вучетича: фигура Фемиды была идентична изваянию «Родины-матери» в Волгограде, а чудовищных размеров меч был копией меча монумента «Воину-освободителю» в Берлине. И держала его Фемида точно так же, опустив к земле. В оригинале богиня левой ногой прижимает к земле змею, символизирующую зло. У Вучетича, насколько мне известно, змей в известных памятниках нет, так что автору панно копировать было нечего, и пресмыкающееся он просто игнорировал.
Из воспоминаний о пребывании в Полярном потом родились «Торпедоносцы»?
Подробный доклад Мальцева длился около часа. В президиуме все сидели с деловым выражением лиц, а в зале начинали украдкой позевывать. Докладчик пережевывал то, что всем присутствующим, так или иначе, уже было известно. На этом совещании, как и на многих других, было откровенно скучно.
Да. Я помню День Победы, объявленный у нас на сутки позже. Мы побежали на пирс. К нему подошли боком два или три эсминца. Вышел Головко, выстроили какие-то команды, встали английские боцманы с аккордеонами, оркестр, а норвежские моряки встали на колени. Головко произнес речь: «Я благодарен товарищу Сталину за то, что в годы войны он приказал мне командовать такими людьми, как вы». И зарыдал. Его стали отворачивать, уводить, вытирать платком. Я это потом рассказал Герою Советского Союза, консультанту картины «Торпедоносцы» Балашову. Тот ответил: «Ты все выдумал, у тебя детское воображение – ничего этого не было». В два часа ночи раздался звонок Балашова. Он сказал: «Все правильно, до запятой. Я, старый дурак, наверное, был пьян. Я обзвонил всех друзей – речь Головко была именно такой».
– Вопросы есть? – спросил у зала председательствующий начальник ГУВД.
Во время войны весь флот, как мне казалось, состоял из наших четырех эскадренных миноносцев и американских кораблей – больших и маленьких. Торпедоносцы были фанерными, и летчики плакали, когда улетали; они улетали навсегда. ИЛы прислали гораздо позже – уже под конец войны. Полярный был длинной бухтой, где дома на нисходящей стороне были двухэтажными, а с другой стороны – одноэтажными. Там жили корреспонденты, человек пять. В том числе папа.
– У меня есть дополнение, товарищ генерал-майор! – Я поднялся с места.
Помните что-то о его деятельности военкора?
– Клементьев, мы, конечно, понимаем, что за время расследования между тобой и Сарибековой установились дружественные отношения, но факты – упрямая вещь. Если ты хочешь начать убеждать нас в том, что она не причастна и не подталкивала Киселева к убийству, то лучше посиди, помолчи. К тебе и так вопросы накопились. Я бы…
Он замолчал на минуту, подбирая более корректную для совещания формулировку.
Приезжал Константин Симонов, и они с папой ездили на аэродром. У нас был летчик-ас Сафонов, который уже погиб к нашему приезду, а у англичан – летчик-ас Роу, сбивший огромное количество самолетов. Папа с Симоновым поехали брать у него интервью. Англичане тогда летали на парных самолетах. Роу им сказал: «Я вам расскажу, но вы не напечатаете, потому что это не соответствует вашему марксистско-ленинскому учению. Дело в том, что я лорд, а мой второй пилот и мой друг – мой слуга. Я полетел сюда первым пилотом, а он – вторым. Я прилетаю, он мне делает горячее какао и укладывает в постель. Следит, чтобы форма была сухая». Это потрясло папу. А еще вот его что потрясло. Они спросили у командира полка, не хочет ли он передать что-нибудь советскому народу. Тот сказал: «Народу – ничего. Лучше передайте в Мурманск, что тут простаивает две тысячи прекрасных мужских членов».
То есть эротическая тема в той жизни тоже присутствовала?
– Разрешите, товарищ генерал-майор, ознакомить вас и присутствующих с моим рапортом заместителю министра внутренних дел России по оперативной работе!
У нас в квартире жила краснофлотка, у которой была маленькая комнатка за кухней. К ней иногда приходили офицеры. Помню, как однажды у нее с офицером начались дикие вопли – в чем-то она ему, наверное, отказывала, этому капитану второго ранга. Тогда папа пошел за комендантским патрулем, а один его коллега взял пистолет и стал стучать в дверь. Дверь открылась, высунулась рука с графином, брякнула коллегу по голове графином, отняла пистолет и выбросила в окно. Потом вышел и прошествовал к двери офицер, которого там встретил папа с патрулем. Это был старший помощник с подводной лодки дважды Героя Советского Союза Лунина. Гауптвахте он очень обрадовался, но пришла приписка: «Отсидка после победы».
Если бы Фемида с грохотом выронила на сцену весы, эффект был бы меньше. Произнесенное имя заместителя министра внутренних дел произвело магическое действие. Это как в средневековой Франции выхватить шпагу и крикнуть: «Именем короля!», и всё, все успокоятся, запал спора пройдет, потасовка прекратится. Кто станет связываться с самим королем? А с заместителем министра чем лучше? Тем, что голову не прикажет отрубить?
Приходили конвои. Как правило, это были авианосцы чудовищной величины, набитые железом – танками, грузовиками. Дальше их надо было переправлять в Архангельск, откуда они шли на фронт. Но это были не настоящие авианосцы, а огромные пассажирские пароходы, обвешанные стальными листами, на которые установлены платформы и пушки. На этих американских кораблях устраивались приемы. Туда ездили все, в том числе и мой папа. Ездили с единственной целью: спиздить лезвия. Бритвенное лезвие было бог знает что: подарок на Новый год или покупка любимого, если ты педераст. У них они пачками лежали в любой офицерской уборной. Наши, сколько могут, накрадут – и возвращаются счастливыми. Ведь без этих штук каждый выбритый выходил из дома в газетках – кусочках газеты, которые наклеивали на порезы…
В наступившей тишине я поднялся на сцену и положил заранее отпечатанный лист перед начальником ГУВД. Такой рапорт я действительно отправил, но не заместителю министра внутренних дел, который понятия не имеет, кто я такой, а своему непосредственному начальнику. Проверять-то все равно никто не будет.
На этих приемах всех поражало, что можно наливать сколько угодно кофе и какао, есть сколько угодно пончиков. Был такой майор Добин, звали его «майор-малолитражка». Он хотел какую-то еду своей жене утащить на берег, а англичанин увидел, закричал: «Собачка, собачка!» – и вывалил ему все объедки со всех столов.
Генерал внимательно прочитал рапорт, зачем-то посмотрел, не написано ли еще что-то на оборотной стороне, и, обращаясь к присутствующим, зачитал из него выдержки:
Был полный шок, когда пришли американские корабли, и мы выяснили, что там негры – офицеры. Сержанты, но офицеры! И негры могут идти туда, куда не пускают наших старшин. Нас подозвали какие-то наши крупные офицеры, командиры кораблей – их мы узнавали по другой шнуровке на ботинках, на крючках – и мне было сказано: «Получишь коробку мармеладу, только пойди в уборную и посмотри: у этого сержанта-негра пипка черная?» Потому что ладони же были белые! Очень важно было нашим это узнать. Я пошел. Заглядываю с этой стороны, с той – он на меня закричал, ногами затопал… Подумал, что я какой-то маленький извращенец. Я заплакал, убежал и свою коробку мармелада так и не получил. А офицеры ничего не узнали. Разочаровавшись, разошлись.
– Старший оперуполномоченный департамента уголовного розыска подполковник милиции Клементьев докладывает заместителю министра, что в четверг в двадцать три часа тридцать минут он разговаривал по мобильному телефону с гражданкой Сарибековой Насимой Ралифовной. По его заданию средствами технической разведки установлено место нахождения Сарибековой в момент звонка. В половине двенадцатого она находилась у себя дома. Это точно, Клементьев? Какой допуск по расстоянию дается?
Случилось так, что на американском крейсере родила кошка. Нам подарили котенка, девочку. Мы назвали ее Тутс. Был уже конец войны. Потом мы ее увезли домой. А кошек в Ленинграде не было, они стоили бешеных денег. Тутс убежала через дырку в полу, и Евгений Львович Шварц всем рассказывал: ходит кот с одним ухом, переживший блокаду, который ебет кошку Германов и говорит: «Вчера целую ночь трахал американку – по-русски ни бум-бум». Мы ее искали-искали, но не нашли.
– Ее звонок перехвачен спутником военно-космической обороны России. Нахождение абонента определяется с точностью до десяти метров. Расстояние от улицы Ватутина до особняка Сарибековой, если мерить…
В Ленинград вы возвращались уже после окончания войны?
– По ее телефону мог ответить кто угодно! – перебил меня Городилов.
В последние месяцы войны в Полярном залили каток, и американцы приглашали наших дам покататься. Те хихикали. Над всем Полярным стояли бидоны, вроде молочных, окруженные колючей проволокой. На самом деле это были дымовые завесы. Около них дежурила краснофлотка со штыком. В момент объявления победы кто-то зажег бидоны, и весь праздник проходил в дымовой завесе. Только кашель слышен. Иногда появлялась белая лошадь с пьяными американцами – и исчезала. Блуждали фигуры какие-то, кто-то стрелял, кто-то орал. А у нашего дома на камне спал начальник связи флота, рядом с которым стоял отрезанный служебный телефон.
– Произведена запись разговора. Если кто-то считает, что я из личных побуждений намереваюсь солгать заместителю министра, то можно провести фоноскопическую экспертизу и идентифицировать ее голос. Как было отмечено, у меня и Сарибековой действительно сложились дружеские отношения. Так что ее голос я не перепутаю. Надеюсь, Иван Степанович, спутник военной радиоразведки у вас недоверия не вызывает?
В те же дни я завоевал большое уважение у смешанной иностранной публики. Была гора, с которой надо было съехать в железном ящике. Летчики летали, а съехать не могли. Я же залез в эту штуку, полетел и разбился… Но как! Меня лечили и говорили, что скоро придет Джек. Я был убежден, что речь идет о собаке. Потом выяснилось, что Джеком звали повара английского адмирала, военного атташе, который жил над нами.
У Джека, кстати, тоже был кот Тутс. Джек мечтал получить русскую медаль «За оборону Заполярья». А получил вместо нее английский орден. Более убитого человека я не видел… У себя на родине он был владельцем ресторана. Когда кончилась война, папа получил от него посылку. Это была книжка, на которой было написано: «Юра, переведи эту книжку, и разбогатеешь! Это очень хороший писатель». Он прислал нам Шекспира.
– Да не об этом речь! Никто в спутнике не сомневается! Но можно же имитировать голос, спародировать его.
Помните дорогу домой?
– Проведем экспертизу и установим, она отвечала или нет, – заявил доселе молчавший начальник следствия областной прокуратуры. – Понятно, если она отвечала из особняка, то никаким транспортом ей за несколько минут через весь город не проехать.
Помню, как проезжали линию фронта, и мы увидели ее – землю после извержения вулкана. Мы возвращались с Севера всей семьей, в мягком вагоне. Папа, мама, моя сестра Марина, я и Тутс. Вошел проводник и сказал папе: «Гражданин, уберите оружие». У папы был револьвер. А за стенкой ехал английский офицер, который пригласил папу выпить за победу. Папа пришел, они открыли бутылку «Белой лошади». Папа сказал: «У меня ничего нет – только водка. Но она плохая, вы ее не будете пить». Водка называлась ШЗ, это значило «Шереметовский завод», но люди звали ее «Шереметовская зараза». Потом все-таки налил англичанину и себе. Англичанин выпил и закричал: «А-а-а-а!» Я такого не видел никогда. Потом он пошел, умылся, вернулся, принес две бутылки «Белой лошади» и попросил поменяться с ним на две бутылки ШЗ. Папа спросил: зачем, ведь это очень плохая водка, а «Белая лошадь» – хороший виски? Тот ответил: «Я буду показывать в Англии, что могут пить русские».
В зале установилась гнетущая тишина. Все старались не смотреть друг на друга. Вмиг присутствующим стало неловко: только что руководитель следственно-оперативной группы бодро отрапортовал, что сообщник убийцы установлен и изобличен, а оказалось, что докладчик нес чепуху. Мало того, обвинил беззащитную девушку черт знает в чем!
Когда мы уезжали, стреляли пушки – не знаю почему. Казалось, что закончилась какая-то жуткая эпоха. Сразу после объявления окончания войны мы побежали в магазин – думали, что теперь там не только гамаки, а все что угодно. Но все было по-прежнему. Потом пришли две адмиральши, и магазин вообще закрыли… А еще я совершенно не помню северного сияния. Мне рассказывали, что я его видел, но я не помню. Мне оно представляется как эдакая тюзовская жар-птица с хвостом.
– Больше дополнений нет? – председательствующий спросил как бы всех, но имелся в виду один я.
Мы приехали в Ленинград в 1945 году. Помню, мама тут же встретила свою маникюршу. Маляша ее звали.
– У меня нет, товарищ генерал-майор! – дерзко ответил я и прошёл на свое место.
Блокада как-то отразилась на судьбе вашей семьи?
– Совещание окончено. Все свободны! – Начальник ГУВД встал и спросил Городилова, как бы между делом, но так, что бы все слышали: – Что с Сарибековой, Иван Степанович?
– Решим вопрос в общем порядке. Александр Геннадьевич, можно вас на минутку?
О блокаде я узнал гораздо позже. Мне о ней рассказал полковник, замначальника уголовного розыска Ленинграда, который плотно занимался этой проблемой. Я к нему пошел не по этому поводу, я к нему пошел по поводу 1935 года – но про те времена он не помнил ничего. Полный провал. Он помнил блокаду, как маму съели на Халтурина. Говорил: «Ну что, вызывал меня Кузнецов, стучал на меня пистолетом… А я знал, что происходило в каких парадных. Нюх у голодного человека обострен, и он чувствует, где крутят котлетки. За трупоедство мы расстреливали только вначале, а потом не трогали: весь город не расстреляешь. Трупы ело огромное количество людей. Подъезжаешь к “дороге жизни” – там всегда в сторонке лежали трупы с вырезанными ягодицами…»
Ленинград поделился тогда на нормальных людей и ненормальных, ненормальные – на трупоедов и людоедов… Другие люди рассказывали, что выжили, потому что научились ловить крыс – построили специальные крысобойные машинки.
– Конечно, Иван Степанович! – Мы вышли из зала совещаний и, пропустив уходящих, остановились в фойе.
Что осталось в памяти о послевоенном Ленинграде?
– Александр Геннадьевич, а почему вы раньше не сказали, что у вас есть неопровержимые доказательства того, что Наталья Сарибекова в четверг была на другом конце города в половине двенадцатого ночи?
– А меня, Иван Степанович, никто и не спрашивал. Вообще мой звонок был частного характера. Я не знал, что он будет иметь такое значение для дела.
Папа получил свою квартиру на Мойке, дом 25, на первом этаже. Меня очень занимало то, что голов прохожих видно в окно не было. Только шляпы проходили. Была хорошая квартира, но разрушенная и очень странная. Там жили замечательные люди во время блокады. Они часть мебели сожгли, а часть принесли откуда-то. Кое-что осталось с тех пор – огромный диван, кресло… Они понимали, что в квартире живут люди, много читающие, и не сожгли всю библиотеку – только по несколько томов из разных собраний. Туда съехались люди, которые не могли жить вместе: либеральная начитанная бабушка Юлия Гавриловна, дедушка по папе Павел Николаевич – николаевский офицер, похожий на купринского персонажа, человек, мягко говоря, недалекий, и его жена Надежда Константиновна. Она попала в 1920-х годах под извозчика, были серьезные переломы, и была у нее эпилепсия. А еще сестра Марина, родители и я. Квартира была большая.
– Вы всегда устанавливаете местонахождение абонента?
Жизнь не удалась в этой квартире. Дедушка был капитан, бабушка по маме была вдова статского советника – генерала, не воевавшего и служившего в Священном синоде, да еще еврея. Дедушка не мог простить Советской власти того, что она сделала. Бабушка шла в кильватере дедушки. Дедушка любил погладить меня по голове и пошутить: «Это Священный синод? Отца Когана к телефону, пожалуйста!» Один раз это увидел папа. Произошел тихий, но скандал.
А еще жил в доме такой Лешка – немножко придурок, немножко шофер. Все бегали за ним и кричали: «Жид, жид». И я бегал и кричал. Папа меня позвал и спросил: «А что ты кричишь Лешке?» Я говорю: «Так он жид!» Папа говорит: «Понимаешь, ты по маме тоже не совсем не жид. Кроме того, Иисус Христос, самый лучший человек, был жид». Я все это выслушал и побежал кричать дальше.
– Нет, только в этот раз. Совершенно случайно получилось.
Ходит легенда, что ваш отец, будучи одним из самых популярных писателей тех лет, имел какое-то отношение к печально известному постановлению о журналах «Звезда» и «Ленинград»…
– Александр Геннадьевич, не знаю, умышленно или нет, но вы все время стремитесь выставить следственные органы в невыгодном свете. Сейчас вообще получилось, что мы задержали невинного человека. По вашей милости, заметьте.
Да, когда было знаменитое постановление ЦК о Зощенко и Ахматовой, во всех его первых версиях до 1956 года в одной фразе упоминался и мой папа: «Подозрительно хвалебные статьи Германа о Зощенко». Мама нервно курила. Тогда все издательства порвали с ним отношения. В 1946-м весь ленинградский обком вызвали в Москву. В Кремле повсюду были не лейтенанты, а полковники. Вышли все – Сталин, Маленков, Молотов. Самое интересное, что никакой Ахматовой в первой версии постановления не было. Должна была сгореть поэт Комиссарова, которую мало кто знает. Но Прокофьев, друживший с этой Комиссаровой, вместо нее предложил Ахматову. Так и сделали. В это время Маленков сказал что-то резко неприятное про моего отца, Жданов ему возразил – не твое дело. А Сталин сказал: «Дети, не ссорьтесь», что-то в этом роде. Об этом существуют подробные записи партийного писателя Капицы, переданные мне его сыном, известным кинопродюсером Александром Капицей; я пытался их напечатать, но безуспешно.
– По моей?! Иван Степанович, побойтесь бога, я никого не побуждал вас задерживать! Я вообще не знаю, о ком вы сейчас говорите. Если вы приняли решение о задержании подозреваемого, то у вас должны быть веские основания. Если в силу моих сведений эти основания отпали, то надо было быть более взвешенным при принятии мер процессуального принуждения, а не надеяться на какие-то видеозаписи. Что вы там, в полутьме, увидели? Не то мужчину, не то женщину в куртке с накинутым капюшоном, из которого торчит клок белых волос?
Ахматову я видел в первый раз в 1945-м. Бегу по длинному коридору нашей странной квартиры, распахиваю дверь в сортир, а там сидит вся в каких-то серых шелковых кринолинах женщина с чудовищным носом – и на меня смотрит. В эту секунду меня хватает папа, выдергивает на кухню и шипит: «Ты что! Это гениальный поэт!» Я говорю: «Поэт, поэт… Поэты тоже должны крючок задергивать». У папы все были великие.
– В общем-то, так, – вступил в разговор подошедший Мальцев.
Кто еще из великих бывал у вас дома в те годы?
– И что, у Натальи Сарибековой одной в городе длинные белые волосы? И парики у вас перестали продавать? Почему вы решили, что это она?
Бывал великий Эраст Гарин; он часто у нас ночевал и говорил маме: «Таня, дайте на пивко». А потом, выпив две бутылки, спал на соломенном диване, накрыв лицо газетой. Великий Хейфиц жил у нас в бане, было у него тогда уже две Сталинские премии… Был в те годы в Комарово шалман под названием «Золотой якорь». Там все время играли две пластинки: «По берлинской мостовой кони шли на водопой» и «У мальчика пара зеленых удивительных маминых глаз». Так вот, туда приходил Шостакович, которого папа обожал – хотя ничего не понимал в музыке. Приходили Козинцев, Хейфиц, папа. Все ходили пить боржом! Туда же из Дома творчества могла зайти и Ахматова.
– Александр Геннадьевич, если бы вы знали, что писал Киселев в своих дневниках и что вообще было на его компьютере, то вы бы, наверное, приняли бы такое же решение, – попытался отстоять свою позицию следователь.
В конечном счете, ваш отец не пострадал из-за «подозрительно хвалебных» статей?
– А почему вы вообще решили, что мы задержали Наталью Сарибекову? – подозрительно спросил Городилов.
Папа как-то вылез, а в 1949-м случилась еще одна история. Тогда он написал замечательную книгу «Подполковник медицинской службы». Написал на пари: «Никакого антисемитизма в стране нет! Вот я сейчас напишу книжку, где героем будет хороший еврей». И написал. И получил таких пиздюлей, от которых еле оправился… Гранин тогда хохотал – в стране процесс над врачами-убийцами, на каждой странице газет об этом, и именно в это время Юра выпускает книжку «Подполковник медицинской службы»! Вера Панова жила рядом с нами. Когда она прочла «Подполковника медицинской службы», то пришла к папе с двумя бутылками шампанского и сказала, что это «Смерть Ивана Ильича». Когда же начались гонения, то мама – она была пугливая – побежала советоваться к Пановой. А та сказала: «Таня, Юра совершил ошибку. У вас большая квартира – значит, будете сдавать две комнаты, а в двух комнатах жить».
– А кого еще вам задерживать? С длинными белыми волосами из всех проходящих по этому делу только она. Я видел ее портрет в полный рост на стене у Киселева. Здесь не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы свести воедино портрет, видеозапись и Сарибекову Наталью. Но, может быть, я ошибаюсь и вы задержали кого-то другого? Кто бы он ни был, я к нему отношения не имею. Решение вы принимали без меня.
Я же запомнил, что меня, когда у папы были неприятности, отправили в пионерский лагерь. Так, правда, со многими поступали. Но все родители ездили со своими детьми, а меня отправили с сестрой. У меня с ней разница лет шесть, ей на меня было наплевать.
– Где она? – спросил Городилов начальника следствия.
Значит, вы впервые оказались где-то отдельно от родителей, практически в одиночестве?
– У нас, в прокуратуре, со Щукиным сидит, – начальник следствия поморщился от досады. – Мы же планировали ее допросить после этого совещания. Как только бог меня миловал не отправлять ее в ИВС! Как чувствовал, велел ее у нас оставить.
Да. Я был большого роста и попросился в группу постарше. А я даже шнурки на ботинках не умел сам завязывать: в них ложился спать, в них вставал, в них даже купался. Потом на мне нашли тридцать шесть нарывов, у меня была чесотка…
– Да и посидела бы денек, ничего не случилось! – отрезал Городилов.
Там, в лагере, деревенские жители нанимали нас за деньги – за небольшие, копеек за двадцать или сорок – срезать немецкую проволоку в лесу. Она была разноцветная, очень красивая. Лес был заминирован, сами они туда не ходили. А ходил я и еще один дурачок. Бегал я и на паром халтурить. Кроме того, взрослые мальчики пересылали через меня девочкам всякие гадости. За это меня били, а я не понимал, за что. Научился материться. Кончилось тем, что я попал в лазарет. Когда меня выписали, я лег под ледяную колонку – специально, чтобы заболеть и снова туда попасть. Там меня и застала мама, когда приехала за мной. Я провел там месяц… Папа маму тогда чуть не убил.
Для друга семьи как-то жестоко. Все-таки знал ее много лет, и на тебе, по первому подозрению сразу же в изолятор временного содержания, к убийцам и воровкам! Словно она куда-то попытается скрыться.
– Поехали освобождать! – Городилов, никого не ожидая, направился к лестнице. За ним начальник следствия, Мальцев и мы с Сергеем. Ровненько так, гуськом, один за другим, по пустеющему Главному управлению внутренних дел Новосибирской области, направились мы дарить свободу невинной Наталье.
Был там мальчик, старше меня, по фамилии Венцель. Он ухаживал за мной. Иногда развязывал мне шнурки, подкармливал меня чем-то. Без него я бы, наверное, умер… Много лет спустя в один прекрасный день моя подруга – впоследствии диссидентка и писательница – позвала меня в гости и попросила о помощи. Сказала, что выходит замуж за Мишу, но ее бывший любовник грозится, что передаст Мише все ее письма, и тогда случится ужасное – все расстроится. Ты, говорит, пойди к нему. Он тебя увидит и сразу сам все отдаст. Я пошел по адресу, нажал на звонок. И мне открыл этот Венцель. Он даже не посмотрел мне в глаза. Я ходил в полублатном прикиде, в широких матросских брюках, здоровый был. Я тогда эспандер выжимал больше в два раза, чем милицейские полковники – гости моего папы. И Венцель сразу испугался, не увидев моего лица, повернулся, достал эти письма и отдал мне. Я ушел. Думал, надо вернуться, отдать ему… Но не вернулся. Это воспоминание – из числа постыдных.
По улице Каменской, от здания ГУВД до областной прокуратуры, ехать триста метров. Вполне можно прогуляться в такой погожий денек пешочком. Но нет, все приехали на автомобилях. Городилов на белом «Ягуаре». За ним на новеньком джипе «Тойота Ленд Крузер» начальник следственного управления областной прокуратуры, которого, кажется, зовут Валерий Семенович. За ними следователь Мальцев на внедорожнике «Ниссан». Замыкающими мы, на автомобиле, которому место на свалке. Причем у нас автомобиль был служебный, а работники прокуратуры передвигались на личных авто. Если спросить кого-нибудь из них, на какую зарплату куплена такая роскошь, то услышишь стандартный ответ: «Приобрел в кредит». Как будто кредит отдавать не надо. Вторая вариация: «Друзья дали покататься», что подразумевает наличие друзей богатых, нежадных и отзывчивых:
Юрий Герман. Архангельск. 1942 год
«Дай машину покататься!»
«Да бери, конечно! Через год отдашь».
Юрий Герман. Сосново. 1963 год
Хотя мне-то, грех жаловаться, как-то давали «Лексус». Но не у всех же знакомые с достатком Натальи, у которой в гараже то ли три, то ли четыре автомобиля. Да и давали не на год. И, похоже, больше не дадут.
В Комарово. 1940 год.
– Александр Геннадьевич, а ты правда разговор с Натальей записал? – спросил меня Сергей.
«Мы там поселились, и это были очень счастливые дни нашей жизни».
– Если бы! Знать, что так обернется, конечно, записал бы. Да там и записывать нечего было. Так, пять слов друг другу сказали.
– И как теперь выкручиваться будем?
Изгнание из рая было, видимо, недолгим – вы снова вернулись в Комарово.
– Не надо выкручиваться. Посуди сам: данные о звонке я получил через Главный сервер. У меня их нет. Я Главному серверу не хозяин и указания ему дать не могу. Прокурорам придется обратиться за данными в центральный аппарат МВД. Короткую справку, так, мол, и так, ответ абонента с таким-то номером был в такое-то время с такого-то адреса, дадут сразу же. Далее запрос для детального ответа переправят в департамент технической разведки МВД. Те запросят официальный ответ в управлении радиоразведки военно-космических сил Министерства обороны. Туда-сюда, как минимум месяц пройдет. Выяснится, что самой записи нет. К тому времени про нее, наверное, уже забудут. Напихают бумажек с запросами в уголовное дело и успокоятся. Запрос есть? Есть. Ответ есть? Нет. Ну, если нет, то подождем. У нас всегда так, главное, запрос сделать и копию в дело подшить. Но самое главное, Сергей, нас с тобой уже тут не будет! Все, приехали!
Счастье было там. Никогда не было пасмурной погоды. Всегда – тени от деревьев на подмерзшем снегу. Папа любил маму, а мама любила папу, и я был третий, которого любили. Только я молился, когда жил у Шварцев, чтобы на завтрак перестали делать яичницу на сале – меня от нее тошнило. Но я был интеллигентный мальчик и ее съедал.
Стараясь не отставать, но и не дышать в затылок, мы прошли за Городиловым. Он сделал вид, что не замечает незваного сопровождения. Начальник следствия, Валерий Семенович, выглядел равнодушным, а следователь Мальцев немного нервничал. Хотя из-за чего? Все понимают, что он только исполняет волю вышестоящего начальства.
Папа отдал тогда дачу Шварцу, с которым очень дружил, при одном условии: на лето они берут меня к себе жить. В бане мне специально сделали комнату. Помню, вечереет, почему-то не включен свет. Сидят папа и Евгений Львович Шварц. Он зовет меня: «Лешка, ты всякую хреновину читаешь, а Панферова последний роман прочел?» Я говорю: «Да». Он: «Что, правильно дали Сталинскую премию?» Я говорю: «Да, правильно, две надо было дать!» Он говорит: «Пойди вон, дурак». Они оба очень расстроились.
Наталью содержали в отдельном кабинете на пятом этаже. В помещении было полно народа: за единственным столом Скорняков. Напротив него на стульях, расставленных вдоль стены, разместились мужчина лет пятидесяти, Наталья и полная женщина неопределенного возраста.
Вообще Шварц меня очень любил. Сидит он однажды и за меня решает задачки по математике – у меня переэкзаменовка. Шварц говорит: «Слушай, а может быть четыре с половиной бассейна?!» Я отвечаю: «А вы подумайте, дядя Женя», – а сам читаю «Республику ШКИД». За окном тихо подкрался папа и кричит: «Кто должен подумать, сволочь? Кто должен подумать, свинья?»
Щукин с уставшим апатичным видом сидел в углу у окна. Рядом с ним еще один оперативник и… Погосян Арсен Григорьевич собственной персоной!
– Кто это? – спросил Валерий Семенович, имея в виду посторонних.
У Шварцев жила собака Тамарка – дворняга, которую они перекормили так, что она еле ходила. А еще у них был огромнейший кот с пушистым хвостом, злющий! Евгений Львович звал его Котан. Так вот этот Котан однажды изгрыз ногу домработницы. Ну все, надо кастрировать. Поговорили, вызвали ветеринара. Тот приехал – в синей кагэбэшной фуражке, синей форме и с чемоданчиком. Лейтенант. Все заробели. Оказалось, он служит в КГБ, но подрабатывает и этим. Открыл он чемоданчик, достал сапог и какие-то щипцы. Засунул кота головой в сапог, чтобы торчали только задние ноги и хвост, крык – отщипнул щипцами все это хозяйство, за голенище взял сапог и бросил. Раз – и кот в другом углу дома. Он засмеялся, показал на кота и сказал: «Нэ любит». Эта фраза осталась с нами на всю жизнь.
Другие намеки на то, что происходило в государстве, достигали дачи, на которой вы жили?
– Адвокаты, – вяло ответил Скорняков.
Помню, как писатель Вирта – автор «Одиночества», любимец Сталина, который даже в жару ходил в темном пиджаке с четырьмя сталинскими премиями, – сказал папе: «Юра, вот у меня какая мысль. Напишу Сталину – куплю ЗИС. Продам ЗИС грузинам – заработаю сто тысяч. А?» Я чуть в обморок не упал. Я-то ночами собирался написать письмо Сталину, что обижают моего папу – не печатают какую-то книжку. А этот напишет Сталину, тот разрешит ему купить ЗИС, а он потом этот ЗИС еще и грузинам продаст! Передо мной стал какой-то невероятный мир!
– Уже приехали?
А папе первые автомобили доставались от Черкасова. Они очень дружили и друг друга любили. Более того, жена Черкасова Нина была многолетней любовницей папы, пока она старушкой не стала. Черкасов, как депутат Верховного Совета, покупал машины и ездил на них по полтора года. Наезжал не больше шестидесяти тысяч – хотя он охотник был – и каждую машину продавал папе. Машины переходили нам: «Победы», потом «Волги». Правда, машины он почему-то продавал в точности за те деньги, за которые покупал.
– Тут же примчались, как будто на крыльце её звонка ждали.
Были аресты. Помню дачу за высоким забором, на углах были вышки, где в тулупах дремали автоматчики; один раз, когда мы попытались за него залезть, они дали очередь. А потом однажды мы увидели эти ворота распахнутыми настежь – и за ними уже не было охраны, а по двору летали бумаги. Тишина. Папа возвращался тогда на своей машине из Ленинграда, и синие фуражки почему-то отдали ему честь. Это сажали высокое начальство.
– Что, Виктор Ростиславович, все трое адвокаты?
Второй арест на моей памяти был совсем другим. Была у нас почта – маленький домик, где директором был человек по фамилии, кажется, Пушкарев: маленький, коренастый человек, которого я не любил, потому что его двое детей ко мне приставали, и я их побил. Наверное, он не был плохим человеком… Был вечер, стояла маленькая избушка, напротив нее стояли две эмки и грузовик. Фары были направлены на почту так, что она светилась изнутри, а там делали обыск. Потом вывели Пушкарева. Он сел на снег, его поддернули, посадили в машину и увезли.
– Нет, вот этот господин, – следователь указал рукой на Погосяна, – представитель с места работы Сарибековой.
Вы помните от тех лет ощущение какой-то угрозы?
Начальник следствия поморщился, словно от представителя рабочего коллектива исходил дурной запах.
В основном по рассказам взрослых. Например, у нас бывал Эрмлер, с которым работал папа. Эрмлер задолжал ему денег и просил прощения на коленях, а денег не отдавал. Однажды папа диктовал, а Эрмлер записывал. Папа к нему подошел и увидел чистый лист бумаги, где сбоку авторучкой была написана реплика врага: «Надо убить Сталина». Папа сказал: «Маркуша, несите деньги!», положив руку на лист. Тот вырвал из-под руки кусок бумаги и съел. Папа вышел и рассказал маме, а я слышал.
– Мы хотим заявить, – поднялся с места мужчина-адвокат, но начальник следствия жестом велел ему успокоиться.
Несмотря на это все, Комарово осталось в памяти счастливой эпохой.