– Да, во-первых, я привезла вам привет от Олега Тимофеевича Боярова, – Жене показалось, что так будет удобнее начать разговор, – во-вторых, у меня для вас небольшой сувенир из Дивноморска. Я же знаю, как вы любите этот город. Ну а в-третьих, я просто хотела вас повидать и лично поблагодарить – у меня прекрасная работа, и я живу теперь в изумительном городе. Если бы не вы – этого бы не случилось!
— Я его зарежу.
– Хм, я рад, что у вас там все хорошо складывается, – кашлянул Суржиков, – конечно, давайте встретимся. Будет ли удобно вам подъехать на факультет? Извините, что именно так, но у меня сейчас экзамен. И должны подъехать люди. Пока вы доберетесь, я уже освобожусь. А здесь хорошо будет пройтись.
— Уверен?
— Учили.
Пчелинцева обрадовалась – она очень любила бывать в университете.
Больше я этого момента касаться не стал, спросил о другом:
— Как мы в подъезд мимо охранников пройдём? Сколько там этажей — три, четыре? Не спрятаться ведь заранее, так?
– Да, отлично! Я поброжу по коридорам – это, знаете ли, очень смягчает душу!
— И не надо. Через второй этаж сквозной коридор идёт. Его сейчас заперли и всякий хлам складируют, но двери хлипкие, отожмём фомкой. Зайдём через соседний подъезд, никто и внимания не обратит. «Буханку» где-нибудь рядышком бросим, потом просто уедем.
Суржиков рассмеялся:
Но вот эта идея мне как раз и не понравилась.
– Как же вы заговорили! Словно вы заскорузлый мизантроп!
— Нарвёмся на какую-нибудь бдительную старушку или собачника, ещё, чего доброго, номер запомнят. Да и вообще машина специфическая, косвенной уликой послужить может.
– Нет, что вы, я просто люблю те времена. И университет люблю. А то, что любишь, приятно вспомнить.
— И что ты предлагаешь? Не пешком же оттуда уходить!
– Верно, – сказал Суржиков, – тогда договорились. Часов в двенадцать вам удобно будет?
— На мопеде, может? — предложил я.
– Да, – ответила Женя.
— Блин, Серый! Твоя «Рига» двоих не потянет! Мы под полтора центнера весим на пару! Тогда уже лучше велосипеды возьмём.
Она отключила телефон, потянулась, потом шустро поскакала в ванную комнату. Там в зеркале она разглядывала свой загар, коротенькую стрижку, слегка обветренный нос и осталась собой очень довольна. Ей никак нельзя было дать двадцать девять лет. «Ну, от силы – двадцать пять!» – подумала она и включила воду.
Я обдумал предложенный вариант, кивнул и счёл нужным заметить:
После душа она тщательно красила глаза.
— Но, Дюша, ты же понимаешь, что все наши проблемы само по себе убийство не решит?
– А куда дочь собирается? – улыбнулся отец. – Он уже допивал кофе и собирался выходить на работу.
– Не представляешь, папа, дочь собирается в университет. На кафедру надо зайти. – Женя почему-то не упомянула имя Суржикова.
– Это хорошо, когда любишь возвращаться в прошлое. Я так школу любил.
Андрей пожал накачанными плечами.
– А я школу свою терпеть не могу, – сказала Женя, – там такие все противные и злые были.
– Ну, положим, ты тоже не подарок. Ты всегда воевала с учителями.
— Без Даниляна его людям до нас дела не будет. Это ж не банда, там всё на нём держится. Не станет никто на нас время тратить. Недельку надо будет выждать, конечно…
– Я любила справедливость.
– По-моему, ты любила поспорить!
Я вовсе не разделял уверенности приятеля в столь благоприятном развитии событий, но заострять на этом внимание не стал.
– Но я всегда знала, о чем спорю. У меня всегда была своя точка зрения.
— Вообще я бригаду Демида в виду имел, — пояснил я свою мысль. — Они всерьёз Гуревича сожрать хотят.
– Этого не отнять. – Отец допил чай и ушел.
Его сменила мать.
Фролов матерно выругался.
– Тебя когда ждать?
— Слушай, Серый, давай проблемы по мере их возникновения решать! Или ты предлагаешь Петровича на Даниляна натравить?
– Даже не представляю, – ответила Женя, – мама, я же в отпуске.
— Кишка у него тонка, — усмехнулся я. — Нет, с ними я сам разберусь. Подстрахуешь?
– Да что-то он короткий у тебя. – Она покачала головой.
— Что надо делать? — спросил Андрей.
– Не расстраивайся, я обязательно еще приеду. Может, в июле. Вот мы осенние проекты сдадим, и я приеду. Ну, точно постараюсь.
Я объяснил, он кивнул.
– Хорошо бы. А сегодня постарайся не поздно. Я тетю Веру пригласила и Жданову.
Тетя Вера и Жданова – это были старинные подруги Татьяны Александровны. За долгое время их дружбы никто не назвал тетю Веру ее полным именем Вероника Константиновна, а Жданову – Валентиной Матвеевной. Подруги были настолько близки, что в детстве Женя думала, что они родственницы. И без тети Веры и Ждановой ни одно событие, какого бы масштаба оно ни было, не обходилось. Приезд в отпуск Жени – это была очень веская причина собраться всем вместе.
— Замётано.
– Мама, я постараюсь. Я обязательно постараюсь. – Женя бросила красить глаза и принялась выбирать одежду.
– Мам, – обратилась она к матери, – как ты думаешь, а что мне надеть? Понимаешь, я же там встречу знакомых. Они меня студенткой помнят, не хочу показаться старой теткой.
— Тогда ещё два момента. Во-первых, Гуревичу обо мне ни слова.
Татьяна Александровна расхохоталась:
– Господи, какая же ты смешная! Женя, ты сейчас хоть как оденься, а возраста себе не прибавишь. К тому же со времен университета ты не изменилась. Худенькая, стриженая, глазастая! Ты очень хорошенькая!
— А что так?
– Да? – переспросила Пчелинцева. Совета у матери она спросила специально – знала, что той будет приятен этот разговор, сама причастность к сборам дочери, и возникнет та женская сообщность, которая делает молодыми самых зрелых дам. Но когда Татьяна Александровна ее похвалила, Женя искренне порадовалась. Она почувствовала себя любимым ребенком, девочкой, которой гордятся и восхищаются.
— На всякий случай. И деньги вперёд.
– Тогда я надену джинсы! И футболку.
— Это понятно, — усмехнулся Андрей и поднялся из-за стола. — Ладно, пойду я.
– Ну, лучше уж тогда белую рубашку, у тебя такая красивая, с кружевом, есть. Ты сейчас загорела, очень тебе пойдет.
Удивлению моему не было предела.
Женя с минуту поразмыслила и послушалась совета. Поглядев на себя, она поняла, что мама угадала – образ был и женственный, и озорной. «Именно то, что я хотела!» – подумала Женя. Потом она поцеловала мать и выскочила на улицу.
А там цвели липы. Пчелинцевой показалось, что она вернулась на много лет назад, в то лето, когда она сдавала экзамен Суржикову, а куратор Зоя Ивановна пыталась помирить преподавателя и студентку. «Удивительное дело, но Вадим Леонидович оказался человеком незлопамятным. Несмотря на всю нашу ругань, рискнул предложить мою кандидатуру. Хотя, объективно говоря, я как нельзя лучше подхожу на эту должность. И вообще, могла бы справиться с любой другой!» – самонадеянно подумала Женя. Еще миг – и она бы одернула себя, ведь сколько раз давала себе слово «не зарываться». Но это было мгновение, которое чуть задело ее и улетучилось, потому что следующей мыслью было: «Ну, это же правда – у меня бы получилось. Что угодно получилось бы!»
— Куда это ты намылился?
На Манежке было не протолкнуться – туристы, студенты, дети с родителями. «Фестиваль прям какой-то!» – радостно подумала. Женя и вошла во двор факультета. Михайло Васильевича все так же травили никотином – у подножия памятника в летнее время устраивали перекуры. У входных дверей жались абитуриенты. На их фоне даже первокурсники казались бывалыми типами, прошедшими огонь и воду. Женя прищурилась, высматривая знакомые лица. Ей всегда казалось, что на факультете она встретит знакомых. Протиснувшись сквозь галдящую толпу, Пчелинцева вошла в прохладное помещение. Сколько она помнила, здесь всегда стоял запах сигарет, холодного камня и какой-то мастики.
– Я к Суржикову Вадиму Леонидовичу, – сказала она охране.
— У Янки переночую, — как нечто само собой разумеющееся выдал в ответ Андрей. — У неё отдельная комната.
Тот попросил паспорт, что-то записал и пропустил ее.
Женя стала подниматься по лестнице и вдруг почувствовала, что ей не хватает дыхания. «Неужели я так волнуюсь? Отчего? Типа «альма матер»?!» – удивилась она, поскольку никогда себя не относила к натурам чувствительным.
— Вот ты быстрый! — восхитился я. — Получается, Аньку на совсем в общагу спровадил?
Вадим Леонидович по-прежнему читал лекции в той самой аудитории, где произошла их первая серьезная стычка. Женя подошла к большим дверям и прислушалась – в аудитории слышались голоса. Она тихонько постучала.
Вопрос заставил Андрея задуматься.
– Да, входите же! Время идет! – раздраженно откликнулись.
— Не знаю, — ответил он немного погодя. — Всё непросто. С Янкой мне хорошо, от одного её запаха балдею. Она, правда, поначалу истерики закатывала из-за того, что я с ней Аньке изменяю, но потом успокоилась, и вообще зашибись стало. Денег принципиально не берёт, а как я детского питания достал, так они с мамой чуть не прослезились от счастья. Блин, я себя добытчиком ощутил! Анька тоже без претензий, но такое впечатление — ей всегда всего мало. Поначалу-то нормально было, а как зарабатывать начал, так на неё бабки со свистом улетать стали, только успевай отстёгивать.
– Вхожу, вхожу, – торопливо проговорила Пчелинцева и вошла в аудиторию.
— Ну и на фига тебе опять с ней сходиться? — прямо спросил я.
Суржиков сидел за кафедрой и нервно постукивал ботинком о ее деревянную боковину.
Андрей вздохнул. Думал, скажет о ребёнке своей новой пассии, но приятель сумел удивить.
– О! – то ли обрадованно, то ли разочарованно проговорил он, увидев Женю.
– Я не вовремя? – улыбнулась Женя.
— Янка закомплексованная очень в постели, — признался он. — Туда нельзя, сюда нельзя. А я привык, что Аньку в какой позе захотел, в такой и отодрал.
– Вы-то вовремя! А вот тот, который с «хвостом», опаздывает. И ждать его мы с вами будем не больше пяти минут!
– С «хвостом» – и опаздывает! – рассмеялась Женя. Таким милым был этот студенческий жаргон.
— Купи бутылку «Амаретто», очень раскрепощению способствует, — посоветовал я, припомнив наш с Зинкой совместный поход в баню.
– Я вам больше скажу – чем больше «хвостов», тем сильнее наглеют!
Фролов хохотнул, продиктовал мне телефонный номер, по которому его можно будет вызвонить в случае крайней нужды, и пошёл в комнату просить Зинчука запереть за ним дверь, а я остался за столом. Глянул на так и лежавший на разделочной доске кусочек плана, подлил себе пива.
– Так терять нечего!
– Наверное, – вздохнул Вадим Леонидович, посмотрев на свои часы.
Ночь обещала выдаться долгой.
Пчелинцева осторожно за ним наблюдала. «Так странно, я всегда отмечала, что Суржиков прекрасно одет. Модно, дорого и, что самое главное, со вкусом. А часы у него просто роскошные. Вопрос – на какие такие средства наш замечательный профессор одевается?» – подумала она, а вслух сказала:
– Красивые часы!
– Да, – польщенно ответил Вадим Леонидович и с мальчишеским бахвальством добавил: – Знаете, я же соавтор одной из энциклопедий, которые выходят в одном известном издательстве. Я много статей туда написал. И когда получил гонорар, решил купить себе такие часы. Они мне очень понравились.
– Часы для мужчины так важны?
21|10|1992 утро-день
– Да ерунда. Я могу с самыми обычными, пластиковыми ходить. И хожу.
– И правильно…
21|10|1992
– Так, ждать больше не будем, мы уходим!
– Вадим Леонидович, давайте подождем? Ну, мало ли….
утро-день
– Нет, это противоречит мои принципам!
– Как скажете, – вздохнула Женя, – а мне так приятно сидеть здесь. Вот училась, не ценила. А теперь кажется, отдала бы многое, чтобы стать студенткой опять.
Всю ночь напролёт резались в «тысячу». На пиво я не налегал и к восьми утра, когда вернулся Андрей, оказался лишь слегка нетрезв. Лучше б, конечно, нормально выспался, но очень уж паскудно на душе было, требовалось хоть немного отвлечься и разгрузить голову. А то ещё немного и на стену бы полез. Денёк намечался — просто закачаешься!
– Вы должны работать. У вас такой потенциал…
— Сахар сегодня фасовать не будем, — предупредил Андрей, когда мы вышли на улицу. — Скупкой ваучеров займёмся.
– Ох, не хвалите меня. Я очень высокого мнения о себе. Просто зазнайка какая-то!
– Это замечательно. И, что важно, основания у вас есть.
Евген сонно зевнул, Рома и вовсе никак на слова бригадира не отреагировал; в нынешнем состоянии ему было всё по барабану.
– А ругали вы меня как? А как зачеты принимали – до седьмой шкуры?
Мы двинулись к гаражному кооперативу, и я решил, что Андрей просто хочет меня проводить, но, как оказалось, шли пацаны за «буханкой».
– Если бы я так не делал, вы бы вразнос пошли. Понимаете, характер у вас такой…
— Подождите, а Гуревич бокс не продал разве? — удивился я.
– Импульсивный… – рассмеялась Женя. С Суржиковым она сейчас чувствовала себя свободно и спокойно.
— Не, — мотнул головой Фролов. — Никак покупателя найти не может.
– Точно! И ваша матушка вам об этом говорила…
– Да, – Женя с интересом взглянула на Суржикова, – откуда вы это знаете?
— Ладно, тогда до вечера.
– Вы же мне сами об этом сказали!
– И вам тоже?
— Тебя подхватить?
– А кому еще? – как-то недовольно спросил Вадим Леонидович.
– Э-э-э… По-моему, Боярову…
— Нет, жди на месте, как договорились.
– Олегу? – удивился Суржиков.
– Да, мне кажется, мы о чем-то таком говорили…
Евген удивлённо уставился на нас.
– Понятно… Что ж, разговор по душам – это отличное начало совместной работы.
— Вы о чём?
Пчелинцева почему-то смутилась. Вроде бы Суржиков ничего такого не сказал, но стало неловко. Словно Вадим Леонидович намекнул на какие-то личные отношения между нею и Бояровым.
– Знаете, Вадим Леонидович, а я вам небольшие сувениры привезла.
— Гуревич просил одному знакомому груз доставить, — с невозмутимым видом пояснил Андрей. — Вечером с Серым на «буханке» по делам скатаемся, сам её в гараж поставлю.
Женя полезла в сумку.
– Зачем вы, Пчелинцева, хлопотали?! Там столько работы у вас, свои дела, а вы…
Расспросов не последовало, и пацаны ушли отпирать бокс, а мы задержались.
– А я подумала о вас, – серьезно сказала Женя, – и мне захотелось сделать вам что-то приятное.
К огромному удивлению Пчелинцевой, Суржиков покраснел. Женя пригляделась. «Он изменился. Похудел, что ли? Нет – стрижка другая. Раньше было что-то неопределенное на голове. Как у всех, как у многих, – думала Женя, разглядывая своего бывшего преподавателя, – а сейчас модные виски, затылок как-то подбрит. Точно, другая стрижка! И лицо изменилось. Он стал похож на актера из маминого любимого кино! Господи, ни названия фильма не помню, ни имени актера!»
— И ещё один момент, — негромко произнёс я. — Если Гуревич когда-нибудь об этом деле заикнётся, делай вид, будто не понимаешь, о чём речь. Я серьёзно! Я к нему в киллеры не нанимался!
Вслух же она произнесла:
— Я тоже. Блин, Серый, ты же меня знаешь!
– Так, я ничего слышать не хочу. Вот, это для вас. Конфеты и книга.
Суржиков принял подарки, осмотрел коробку и раскрыл книгу.
— Просто предупредил. И давай адрес, пройдусь по округе, пути отхода намечу.
– Спасибо вам, я даже не думал, что вы там обо мне вспомните…
– Здрасте, – непочтительно ответила Женя, – я о вас там только и думаю. Во-первых, не было преподавателя, с которым бы я так собачилась. А во-вторых, я боюсь вас подвести. Вы же меня порекомендовали…
Андрей пояснил, как найти нужный дом, и я ушёл в гараж, сунул сумку с автоматов под верстак, не став даже пытаться хоть как-то её запрятать. После отправился прогуляться, намереваясь разведать обстановку и заодно развеяться самому.
– Да перестаньте вы, Пчелинцева! Не подведете вы никого! Работайте спокойно! А за подарки спасибо, действительно приятно!
Потопал через частный сектор и добрался в итоге до места минут за двадцать. Любовница Даниляна жила в микрорайоне, примыкавшем к противоположному от нас краю посёлка. После индивидуальной застройки мне пришлось миновать окружённые раскидистыми деревьями двухэтажные бараки, затем вышел к панельным жилым домам, и вот уже за ними рядком вдоль широкой дороги и выстроились трёхэтажные сталинки, в том числе нужная мне.
И тут в аудитории повисло молчание. «Хвостатый» студент так и не появился, время шло, слов типа «пойдемте, побродим, погода отличная!» Суржиков не произносил. Женя несколько растерянно оглядела аудиторию и предложила сама:
– Вадим Леонидович, у меня отпуск всего неделя. Из этих пяти дней два я уже загубила, не дайте пропасть остальным.
В подъезд я заходить не стал, решив не мозолить местным жителям глаза, обогнул дом, осмотрел соседние дворы, потом сориентировался на местности и наметил кратчайший путь к посёлку. Дошёл до частных домов, покрутился немного на узеньких улочках и вскоре обнаружил, что одну из них перегородили парой бетонных блоков. Проскочить на велосипеде или мотоцикле тут было можно, а вот на машине уже нет.
Суржиков расхохотался:
– Как-то я не удивлен, что загубили! С кем поругаться успели за эти два дня?
А пока ещё по соседним проездам крюк сделаешь!
Пчелинцева махнула рукой:
– А, со всеми… С мамой немного, с лучшей подругой, с бывшим…
Я повертел головой по сторонам, высматривая приметные ориентиры, заметил высоченную ель и раскидистый дуб и удовлетворённо кивнул. Если упадут на хвост и придётся отрываться, здесь это будет сделать проще всего. Бросим где-нибудь поблизости «буханку» и потом либо на ней укатим, либо и вовсе огородами уйдём. Видно будет. По обстоятельствам сработаем.
– Ну, мама поймет и простит. Мамы нас любят. Подруги позлятся и либо не простят никогда, либо отомстят и забудут. Дайте только им срок. А вот бывший… Эти непредсказуемы. Сам знаю…
– Понимаете, я, конечно, не всегда права… – начала было Женя, а Суржиков ответил громким хохотом.
С чувством выполненного долга я вернулся в гараж, поёжился из-за неуютной тишины и включил ламповый радиоприёмник. Накачал шины велосипеда, после выложил на верстак автомат Калашникова, разложил приклад, отсоединил рожок. Дёрнул ручку затвора, поймал и выставил перед собой длинный патрон с остроконечной пулей. Затем начал выщёлкивать такие же из магазинов. Двадцать девять из одного, тридцать из другого.
– Что я сказала такого? – Пчелинцева вздернула брови.
– Простите, мне очень нравится самокритика. Она у вас такая щадящая!.. Поверьте мне. Вы так…
Итого мой боекомплект составил шестьдесят патронов, но едва ли придётся расстрелять даже половину. А если придётся… Что ж — значит, я переоценил свои силы и влип в серьёзные неприятности.
– Импульсивны… – перебила его Женя, и тут уже оба расхохотались.
– Да, пора на свежий воздух! – Суржиков встал, небрежно запихнул бумаги в портфель. – Предлагаю погулять, поесть, поболтать… Давайте исправим ситуацию, и оставшиеся три дня вы проведете, как положено в отпуске.
От этой мысли сделалось не по себе и мерзко заломило в паху, но я переборол неуверенность, снял крышку ствольной коробки, провёл неполную разборку, достал ветошь и маслёнку, тщательно всё вычистил, собрал обратно. Одним только осмотром не удовлетворился, втолкнул в магазин три патрона, присоединил его к автомату, дёрнул за рукоятку затвора в хорошем темпе раз, другой, третий. Всё работало как часы, и уже со спокойной душой я разрядил автомат и начал снаряжать рожки.
– Пляж, шашлык, танцы? – съязвила Женя.
– Нет. Экскурсии, покой, полезная еда, приятные тихие вечера.
Тут-то в транслируемой радиоприёмником песне и уловил смутно знакомую фразу.
– Думаете, я на пенсии?
– Думаю, что вы устали. Год же не самый простой у вас выдался, – улыбнулся Вадим Леонидович, – вы устали.
This is the road to hell… [17]
– Устала? Наверное, – пожала плечами Пчелинцева, – только совсем не чувствую эту усталость.
Дорога в ад? Ну да, ну да…
– Вот это и плохо, – Вадим Леонидович обнял ее за плечи, – вам еще столько сделать предстоит. Поэтому и беречь себя надо.
Пожалуй, направление движения указано верно. Но не так сразу. Ещё покопчу небо.
Они прошли по гулким пустым коридорам, миновали охранника, вышли во двор. Взгляды их уперлись в спину Михайло Васильевича. Он уже был в одиночестве – все курильщики разбрелись кто куда.
Я раскатал лыжную шапочку и определил места для отверстий под глаза. Сначала наметил дыры ножом, затем после тщательной примерки, расширил их ножницами. Порылся в сундуке со старой одеждой, отпорол от штанин тесьму и с помощью этой полоски тёмной материи обметал отверстия в шапочках.
– Ну, сначала мы поедем на машине, а потом на теплоходе, – сказал Суржиков.
Закрыв маской лицо, я остался проделанной работой доволен и вновь сложил шапочку так, что прорезанные в той отверстия оказались не видны. Порядок!
– Да, точно. «Зимняя вишня»! И этот, Калныньш!
Под конец я отыскал в сундуке свои старые школьные брюки и стоптанные туфли, которые со спокойной душой мог выкинуть сразу после дела, а остальное тряпьё раскидал на полу, сам устроился сверху. После бессонной ночи начало клонить в сон, самое время было вздремнуть.
– Что? – оторопел Суржиков.
– Я вспомнила, на кого вы стали похожи с этой прической. Фильм такой был – «Зимняя вишня». Мама моя его любит. Там актер играл латышский. Калныньш его фамилия. Вы на него стали походить с этой прической.
Институт? Ну уж нет, занятия сегодня я решил пропустить. Не в силу плохого самочувствия или какой-то особой занятости, просто показалось неразумным появляться там, где меня вполне могли поджидать вчерашние преследователи. Крайне опрометчиво полагать себя самым умным и ещё более наивно думать, будто ты в безопасности среди соучеников. Скрутят, никто и не пикнет даже, и фальшивыми корочками козырять не придётся.
– Вы заметили, что я подстригся? – усмехнулся Суржиков.
Проснулся во втором часу, будто по будильнику. Потянулся, зевнул, да и отправился в кафетерий. Взял два стакана яблочного сока, разных пирожков, перекусил. Потом из телефонной будки на углу дома позвонил Зинке, но трубку так никто и не снял.
– Еще как заметила. Вам очень идет.
Невесть с чего меня это жутко расстроило. Даже сам не ожидал, что голос подруги столь важно услышать.
– Спасибо. А то я себя дураком малолетним чувствую с таким затылком.
Выругался, постоял немного у будки, но перезванивать не стал, поехал на «Тысячу мелочей». Ну а там всё как обычно: поздоровался с пацанами, прошёлся по блошиному рынку, перебросился парой слов со знакомыми продавцами. Разве что к нашему навесу возвращаться не стал; общаться с Рыжим не хотелось.
Натуральным предателем себя ощущал. Вроде как всех на стрелке из-за своих шкурных интересов под удар подставлю — если начнётся заварушка, всем прилететь может, а пацаны в большинстве своём нормальные, к ним претензий никаких.
– А, что вы понимаете! – ответила Женя, усаживаясь в машину.
Дурь, конечно, но в животе неприятно сосало всякий раз, как только возвращался к этому мыслями. Вот и стоял наособицу. Моральные терзания испытывал или что-то вроде того.
Суржиков помог ей устроиться, потом закрыл дверь, обошел машину и сел на водительское место.
Ещё пить хотелось, а купленная в киоске банка газировки жажды нисколько не утолила, только зря деньги потратил. Я задумался, не сгонять ли кого-нибудь из молодых за «Нарзаном» или «Боржоми», взглянул на часы и делать этого не стал. Скоро в пельменную пойдём, там компотом из сухофруктов зальюсь.
– Честное слово, я впервые куда-то еду с бывшей студенткой.
Ну а пока Зинке позвоню. Я дошёл до телефонной будки, покрутил диск, послушал короткие гудки. Повторил попытку немного позже, но с тем же результатом, тогда потопал обратно, принялся изучать ассортимент палатки звукозаписи. А тут ещё продавец покурить вышел; я не удержался и спросил, обязательно ли крутить всякую муть.
– Не переживайте. В сто лет тоже можно быть бывшей студенткой. И это тоже не попадает ни под какую статью Уголовного кодекса.
Парень моих лет только руками развёл.
Суржиков рассмеялся. Женя посмотрела на него и сказала:
– Как же я вас терпеть не могла! Вы бы знали! А сейчас еду с вами в машине и с удовольствием предвкушаю путешествие на теплоходе.
– Эволюция отношений. Такое бывает.
— Мы ж коммерческое предприятие, а не филармония! Что продаётся, то и ставлю.
Женя задумалась. «Эволюция отношений – что это? И всегда ли в этом смысле эволюция – прогресс? Вот у нас с Корольковым тоже эволюция отношений – из ровных они превратились в теплые, близкие, затем наступило охлаждение и неприятие. Если под эволюцией понимать постепенные изменения, которые приводят к качественно иным формам, то такая эволюция – это прогресс. Потому что мы с Корольковым никогда бы не смогли вместе жить. Разные совсем. А неприязнь, которая была между мной и Суржиковым, сменилась вполне теплыми отношениями – и это очевидный прогресс. Или я подменяю понятия?» – размышляла она. Присутствие Вадима Леонидовича ее будоражило. Она еще могла понять его рекомендацию, но вот на совместную прогулку она никак не рассчитывала – ей это еще вчера казалось невероятным.
— Ну и поставь «Агату Кристи».
– Вы меня не слушаете, Пчелинцева? – донеслось до нее.
— Новьё надо! Люди новьё берут!
– Я размышляю…
— А у них новый альбом вышел.
– О чем?
Продавец пыхнул сигаретным дымом.
– Почему вы меня зовете Пчелинцевой? Столько лет прошло, как я окончила университет, вы все «Пчелинцева», «Пчелинцева»…
— «Декаданс»? Да какой он новый?
– Евгения Ильинична? – осведомился Суржиков.
— Не, «Позорная звезда». Мне из Свердловска кассету привезли, — пояснил я, и тут взгляд зацепился за невесть с чего показавшееся знакомым лицо.
– Издеваетесь? Меня даже Бояров так не зовет!
– Ну, раз сам Бояров…
Сначала даже не понял, чем именно насторожил крепкий мужичок лет тридцати, а потом вдруг сообразил, что видел его на стрелке с «афганцами». Враз потеряв всякий интерес к продолжению разговора, я заозирался по сторонам, но больше знакомых физиономий не заметил. Тем временем обеспокоивший меня тип подошёл к двум неприметным товарищам, что-то им сказал, что-то передал, и те отошли к припаркованной поблизости от рынка «шестёрке».
И опять Жене показалось, что Суржиков был недоволен упоминанием своего друга.
– Я в том смысле, что даже в официальной обстановке ко мне лучше обращаться по имени.
Ситуация не понравилась категорически, и я поспешил к дежурившему на крыльце магазина Степану. Приблизился и шепнул на ухо:
– Принято, Женя!
— Забери у Рыжего бабки и товар. Вообще всё палево забери, если есть.
– Вот, – удовлетворенно сказала она и, повертев головой, спросила: – А куда мы едем? Вроде бы Речной вокзал в другой стороне.
– А мы от гостиницы «Украина» поплывем. И не на большом теплоходе, а на маленьком. Ну, это как рояль в кустах – у меня «случайно» есть знакомый, а у него «случайно» есть маленькая яхточка и, опять же «случайно», имеется разрешение на хождение этой яхточки по Москва-реке.
— Мусора?
— Не уверен. Вали!
Парень убежал к нашему лотку, а я оглядел блошиный рынок. Покупателей было не так уж и много, на «афганцев» никто из них не походил. Пару минут спустя вернулся Стёпа и сказал на ходу:
— Порядок!
Я шагнул в магазин вслед за ним и попросил, встав боком:
— Ствол у меня из кармана достань и прибери. Скажи пацанам, пусть подтягиваются.
Под тайник мы обустроили вентиляционную трубу, и когда Степан унёс револьвер, я испытал определённое облегчение. Пусть и зарядил его газовыми патронами, но сегодня попадать в ментовку было никак нельзя. А собеседники «афганца» именно что на ментов в штатском больше всего и походили.
Прибежали из подсобки пацаны, а только мы вышли на улицу, тут всё и завертелось. Рыжий и пикнуть не успел, как его выдернули из-под навеса, заломили руки за спину, уложили грудью на прилавок. Скрутила его та самая парочка, и молодые не разобрались в происходящем, кинулись на подмогу, тогда приняли и нас. Точнее — их, меня зацепили уже скорее за компанию. Я-то рыпаться не стал и вообще собирался отступить обратно в магазин, просто не успел.
Пусть и старался контролировать обстановку, даже не понял, откуда набежали омоновцы. Автоматы, крики, приказы. Одна радость — если пацанов уложили на грязный асфальт, то меня заставили уткнуться лицом в стену дома. И не меня одного — шерстили весь рынок, досталось и кому-то из продавцов, даже случайные прохожие под раздачу угодили.
Ну а дальше всё как обычно — быстрый обыск и опрос. Для начала проверили содержимое карманов, после охлопали штанины, рукава и полы куртки, затем уже куда более тщательно прощупали швы и подкладку. И лишь после этого изучили студенческий билет.
— Студент, значит? — спросил оперативник в штатском, но не один из тех, которые скрутили Рыжего, другой.
— Ага, — подтвердил я, после назвал адрес прописки, пояснил, что сюда приехал встретиться с девушкой, и в числе прочих случайно задержанных при облаве был отпущен восвояси. Но не ушёл.
Пацаны так и продолжали лежать на асфальте, их не опрашивали не обыскивали. А вот Семёна Зайцева начали крутить по полной программе.
— Товарищи понятые, подойдите! — попросил один из оперов и сунул руку в карман куртки Рыжего, чтобы почти сразу извлечь из него спичечный коробок, да не простой, а…
Но нет — несмотря на деятельность Семёна, содержала спичечная коробка вовсе не «металл жёлтого цвета», а как написали в протоколе «неизвестное вещество растительного происхождения». Проще говоря, изъяли план в количестве, весьма превышавшем крупный размер.
— Это не моё! — запротестовал Рыжий, только его и слушать никто не стал. Вот же суки…
Затем пришла очередь уложенных рядком пацанов, но у них при себе ничего криминального не обнаружилось, как, впрочем, не оказалось и документов, поэтому всех забрали в отделение для установления личности.
Из братвы Демида я остался на точке один и принимать удар на себя вовсе не собирался. Метнулся в магазин, забрал из тайника револьвер, не став трогать ни деньги, ни золото, и поспешил к телефонной будке. Позвонил на «Восход», трубку снял помощник тренера — Николай.
— Рыжего с планом приняли, — сообщил я ему, после рассказал и об остальном.
— Вот баран! — не сдержался Николай.
— Наркоту менты подкинули. Я за пару минут послал пацана у него всё забрать.
— Да неважно! Перезвони…
Но задерживаться на «Тысяче мелочей» в мои планы вовсе не входило и, прежде чем собеседник отключился, я быстро произнёс:
— Мне бежать надо. Я на стрелку сегодня не приду, не теряйте!
— Чего?!
— Если всё получится, вечером Гуревича привезу.
— Енот, не дури!
— Петровича предупреди! — попросил я и повесил трубку.
Ну вот и всё — ставки сделаны, теперь уже ничего не переиграть, даже если вдруг такое желание возникнет. Но не возникнет, вовсе нет…
На стрелку я приехал своим ходом и приехал за полчаса до назначенного времени. К поляне подбирался не по берегу, а с противоположной стороны. Заглушил мопед на обочине дороги, перекатил его через бордюр и почти сразу уложил в кустах. Там же кинул сумку, из которой перед тем вытащил автомат. Сунул запасной магазин в боковой карман фуфайки, двинулся напрямик через рощицу в поисках овражка и почти сразу его нашёл, спустился по некрутому склону, уселся на жёлтую листву, попытался успокоить дыхание.
Унять лихорадочное сердцебиение никакой возможности не было, но как-то взял себя в руки, огляделся. Пусть листва и облетела почти повсеместно, в темени позднего осеннего вечера под деревьями сгустился едва ли не кромешный мрак. Быть замеченным случайными прохожими я нисколько не опасался, и всё же раскатал шапочку, прикрыл лицо, совместил прорези с глазами. После разложил приклад автомата, воткнул магазин и дослал патрон.
Лязг затвора разнёсся по тихой рощицу неожиданно резко, даже пожалел, что не сделал этого ещё в гараже. Но — обошлось. Я немного успокоился и двинулся по овражку, который глубиной доходил до середины груди и едва ли был сильно шире, но в качестве укрытия годился чуть ли не идеально. А вот в качестве огневой позиции он оказался далеко не столь перспективен. Да — деревья и кусты облетели, но даже так поляна из канавы почти не просматривалась.
К такому выводу я пришёл, когда под шорох сухой листвы пробрался дальше. Сумел разглядеть оттуда берег озера, но вот точное расположение полянки определить не смог. Пришлось вжаться в склон и ждать.
В голове что-то противно тикало, в расчертивший висок рубец лёгкой ломотой отдавался пульс. Ну где же они? Где?!
Петрович собирался подъехать пораньше, неужели что-то переиграли? Неужели из-за облавы на «Тысяче мелочей» перенесли стрелку на другой день или вовсе отменили?
Не утерпел бы и осветил циферблат часов, но спички остались в куртке, теперь только и оставалось, что ждать.
Ждать. Ждать. Ждать.
Ненавижу! Ещё и автомат непроверенный…
Я усилием воли взял себя в руки, и тут на берегу мигнули отблески фар. Едут!
Свет усилился, лучи замыкающей машины высветили красную «шестёрку» Демида, а потом мазнули по деревьям, легко пронзив облетевшие кусты и потухли. Но не погасли, просто водители развернули автомобили в сторону, откуда приехали. Задние габариты просматривались с моего места предельно чётко.
Захлопали дверцы, послышались отголоски голосов, замелькали тени и силуэты людей. Я полежал ещё немного, но никому и в голову не пришло проверить рощицу, тогда выбрался из овражка и под лёгкий шорох листьев неспешно пополз к полянке. То и дело останавливался, приподнимал голову и осматривался, но мелькавшие в свете фар силуэты оставались безликими; ничего не оставалось, кроме как пробираться дальше.
Понемногу накатила нервозность, лицо под маской вспотело, начала нестерпимо чесаться голова, но не запаниковал и не задёргался, продолжил двигаться размеренно и осторожно. Удалился от овражка уже метров на десять, пока, наконец, не удалось разглядеть фигуру Демида. Самый здоровый из всех — точно он.
И всё бы ничего, но вид с моей нынешней позиции открывался не из лучших, пришлось потихоньку-аккуратно смещаться в сторону от перегородивших обзор машин. Когда те остались сбоку, рискнул приподняться на одно колено и почти сразу различил среди прочих приземистый и плотный силуэт тренера, а вот его помощника, намеченного в качестве третьей цели, высмотреть так и не удалось. Под свет фар Николай не лез, а телосложением нисколько не отличался от рядовых быков, вычислить его по особенностям фигуры не вышло.
Вести огонь вполне можно было и отсюда, но облетевшие кусты укрытием послужить не могли, и после недолгих колебаний я остановил свой выбор на тополе с раздвоенным стволом. Переполз к нему, привстал, вжался в шершавую кору. Сердце колотилось как сумасшедшее, а щёки горели огнём, но как-то успокоился и взял себя в руки. Медленно и плавно поднял автомат, приложился к нему, посмотрел на тренера в прицел.