— Норидж.

Дженни принялась рассеянно сдирать с бутылки этикетку. Словно сообразив, что делает, она остановилась и улыбнулась. Ее лицо посветлело.

— Ну а у вас какая история? Мы уже знаем, что и вы не из местных.

— Да, не из местных. Из Лондона.

Валентен Мюссо

— Что же вас привело в Манхэм? Яркие огни и блестящая ночная жизнь?

— Что-то в этом духе. — Я заметил, что она явно ждала большего. — Наверное, то же, что и вас. Хотел изменить свою жизнь.

Безмолвная ярость

Она улыбнулась:

— И все равно мне здесь нравится. Привыкаю к жизни в глуши. Сами знаете: тишина и всякое такое. Ни толп, ни машин.

Valentin Musso

— Ни кинотеатров.

— Ни баров.

QU’À JAMAIS J’OUBLIE

— Ни магазинов.

Мы улыбнулись друг другу.

© Éditions du Seuil, 2021. Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

— И сколько вы уже здесь? — спросила она.



— Три года.

© Клокова Е.В., перевод на русский язык, 2023

— И как быстро вас признали за своего?

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

— Увы, пока процесс еще идет. Лет десять — и я смогу сойти за перманентного гостя. В глазах наиболее прогрессивных элементов, естественно.

* * *

— Вы меня пугаете. Я здесь всего шесть месяцев.



— Значит, все еще туристка.

Рассмеявшись, она уже хотела было что-то сказать, но не успела: у входа послышались встревоженные голоса.

— Доктор? Доктор где? — требовательно спрашивал кто-то. — Он здесь?

Пока я протискивался вперед, в кабачок внесли какого-то человека. Лицо его искажала гримаса боли. Я узнал в раненом Скотта Бреннера, принадлежавшего к большой семье, что жила в полуразвалившемся доме на самом краю Манхэма. Низ одной его брючины и ботинок были вымазаны кровью.

Так терпел я много, Что не помню сам; Муки и тревога Взмыли к небесам…[1] Артюр Рембо «Песня самой высокой башни»
— На стул его. Аккуратней, — добавил я, пока бедолагу усаживали. — Что случилось?

Нырнуть…

— В капкан угодил. Мы думали в клинику ехать, а потом заметили ваш «лендровер»…

Ощутить, как тело рассекает дрожащую поверхность бассейна, и тут же возродиться, чудесным образом скользнуть под воду, проплыть параллельно дну, быстро замедлить движение и сразу ускориться одним движением ног, задержать дыхание на сколько получится, пока не почувствуешь, что грудь разрывается от недостатка воздуха, потом медленно всплыть: а вдруг что-то помешает подняться на поверхность и неумолимо потянет вас на дно… Она, конечно же, выныривает, сплевывает хлорированную воду, делает несколько взмахов, прежде чем снова нырнуть.

Отвечал его брат Карл. Бреннеры держались замкнуто, семейным кланом. Из себя они изображали сельхозрабочих, но были не прочь побаловаться и браконьерством. Карл — старший из братьев, жилистый и агрессивный. Пока я осторожно заворачивал пропитанную кровью штанину, мне пришла в голову довольно жестокая мысль, что в капкан попался явно не тот, кому следовало. И тут я увидел, что приключилось с ногой.

Детский смех она теперь слышит как сквозь вату. Глаза щиплет. Она различает болтающиеся ноги возле ярко-красного дна надувного матраса. В воде она уже через несколько секунд неизменно обретает девичью ловкость, как будто тяжесть прожитых лет теряет власть над ее телом. Окружающий мир меркнет, бассейн в отеле на юге Франции уже кажется ей не вполне реальным.

— Машина есть? — спросил я Карла.

Озеро… Ей шестнадцать лет. Мерцание воды. Светлые волосы и загорелая кожа. Ежедневное купание, уединенное и тихое сладострастие, которое она вкушает с утраченной невинностью детства. Строго говоря, это не воспоминания, скорее ощущения, угнездившиеся в порах ее кожи, живая память конечностей…

— А вы что, думаете, мы сюда пешком перлись?

Еще несколько саженей, и она хватается за край бортика. Оглядывается, замечает разомлевшие тела на банных полотенцах, прохладительные напитки на низких алюминиевых столиках, детей, гоняющихся друг за другом вокруг бассейна под окрики матерей.

— Вот и хорошо, потому как его надо в больницу.

Карл выругался.

Как только она выходит из воды, волшебство перестает действовать. Ноги наливаются тяжестью, внутрь заползает злая усталость. Она снимает купальную шапочку, встряхивает волосами и быстро возвращается в шезлонг. Хватает пары секунд, чтобы взгляды окружающих обратились на нее. Возраст не мешает ей осознавать свою красоту и власть над другими людьми. Над мужчинами моложе себя. В их взглядах читается желание, чуть постыдное, быстро подавляемое. Она часто подстерегает эти жестокие переломные моменты: сперва притянутые к ней, как магнитом, они быстро отворачиваются, чувствуя вину за то, что пусть и на секунду, но почувствовали влечение к женщине, иногда намного старше их.

— Залатать никак нельзя?

Она не всегда была красивой. В пятнадцать лет черты ее лица были неказистыми, манеры — мальчишескими, походке недоставало элегантности. Редкие фотографии того времени продемонстрировали бы это с суровой правдивостью, но они ей ни к чему. Образ себя пятнадцатилетней запечатлелся у нее в памяти. Лицо сорванца — единственное, что действительно принадлежало ей. Его она хотела бы сохранить. Но в лето шестнадцатилетия произошла метаморфоза, неожиданная и необратимая: стройный силуэт, утонченное лицо, грудь, вызывающе торчащая под белыми платьями образцовой юной девушки. Больше она ни разу не узнала себя в этом теле. Красота может оказаться бременем тяжелее уродства. Мало кто способен это понять.

— Могу сделать временную перевязку, но этого недостаточно.

Рядом с ее полотенцем лежит бестселлер из гостиничного магазинчика, первую главу она так и не осилила по причине его редкой занудности.

— Мне отрежут ногу? — задохнулся Скотт.

Собираясь лечь на шезлонг, она видит его, но узнает не сразу, хотя лучше б это случилось немедленно, рывком. Сначала появляется ощущение присутствия — кажется, за тобой кто-то наблюдает, — хотя мужчина смотрит в другую сторону. Требуется время, чтобы в голове созрела рациональная мысль. Она часто моргает, желая убедиться наверняка, и не понимает, как могла не заметить его раньше. Он пришел, когда она плавала? Или уже был там? Какова вероятность, что это он? Действительно он…

— Отрезать не отрежут, но на какое-то время придется забыть про беготню, — сказал я, не чувствуя особой уверенности. Может, в амбулаторию отвезти? Хотя нет, ему, похоже, досталось крепко. — На заднем сиденье моего «лендровера», под одеялом, есть аптечка. Кто-нибудь принесет?

Она потрясена. Что-то поднимается в ней, как волна из океанских глубин, захватывающая все ее существо. Она не может шевельнуться. Затылок каменеет. Неподвижные руки прилипли к бокам. Тело стало чужим. Она чувствует только, как капли воды стекают с волос на лоб.

— Я сгоняю, — отозвался Бен, и я отдал ему ключи.

Он лежит рядом с седой женщиной. На нем полосатые плавки, натянутые до пупка. Тело уродливое, дряблое. Она не знает, сколько ему сейчас лет; могла бы покопаться в памяти, быстро посчитать, но уж слишком велико изумление. В момент узнавания что-то внутри нее сломалось — навсегда.

Пока он бегал к машине, я потребовал воды и чистых полотенец, после чего стал вытирать кровь вокруг раны.

Она ждет. Минут двадцать, может, больше. Она замерла на своем шезлонге, притворяется, что загорает, глаза скрыты за темными очками, но по-прежнему устремлены на мужчину. Официант предлагает гостям прохладительные напитки; она отказывается, покачав головой.

— Что за капкан?

Мужчина наконец встает. Его жена — ну или спутница — не двигается с места. Они обмениваются несколькими словами, он похлопывает женщину по плечу и уходит шаркающими шагами, с полотенцем под мышкой.

— Да силок это проволочный, — ответил Карл Бреннер. — В такой только сунь ногу, он затянется и аж до самой кости мясо перережет.

Точно, все так и вышло.

Она выжидает несколько секунд, чтобы не привлекать внимания — да кто заметит, что там происходит у бассейна? — потом быстро хватает вещи и следует за ним.

— И где это вас угораздило?

Отвернув лицо, чтобы не видеть манипуляций с его ногой, Скотт ответил:

Мужчина направляется к бунгало с розовым фасадом в дальнем конце гостиничного комплекса, за пальмами с пожелтевшими листьями. Номер 36. Дверь он открывает не сразу, медленными движениями. Она стоит чуть в стороне, почти не прячась, — немыслимо, чтобы он ее заметил. Мужчина входит в бунгало. Она несколько мгновений смотрит на закрытую дверь, ничего не испытывая. Страдание пока не просочилось в душу.

— На той стороне болота, у старой мельницы…

— Мы Лин искали, — вмешался Карл, остро взглянув на брата.

Затем она возвращается к себе, находит все необходимое на маленькой открытой кухне и возвращается к номеру 36 с решимостью человека, лишенного выбора. После нескольких минут под кондиционером жара снова обволакивает ее тело, как вторая кожа.

Сомневаюсь. Я вообще-то знал, о чем речь. Манхэмская мельница, как и большинство прочих мельниц Большой Заводи, на самом деле была ветряным насосом и в свое время служила для осушения болот. Заброшенная уже несколько десятилетий, сейчас она стояла как пустая коробка, лишенная крыльев и каких-либо признаков жизни. Край глухой даже по местным понятиям, но для желающих поохотиться вдали от любопытных глаз лучше места не найти. Зная репутацию Бреннеров, я подумал, что именно эта причина, а вовсе не чувство общественного долга, заставила их в такое время слоняться по болотам. Вытирая рану, я задался вопросом, не нарвались ли они на один из собственных силков.

Она прикладывает ухо к двери, дабы убедиться, что он все еще один, потом стучит. На мгновение ей кажется, что он мог не услышать, потому что и сама не уверена, что постучала. Мужчина открывает. Он по-прежнему в плавках, даже рубашку не накинул. Его лицо не выглядит удивленно.

— Это не наш, — сказал Скотт, будто читая мои мысли.

— Скотт! — резко оборвал его брат.

Это действительно он. Взглянув с близкого расстояния, она убеждается: ошибки быть не может. Она помнит его лицо, которое постарело меньше тела. Она говорит себе, что в одетом виде он, должно быть, все еще способен произвести впечатление — именно такое выражение приходит ей на ум.

— Говорю, не наш! Кто-то его под травой спрятал, на тропе. И он слишком велик для зайца или косули.

Это заявление было встречено всеобщим молчанием. Хотя полиция еще не подтвердила слухов, все знали про остатки проволочного силка, найденные в лесу, где исчезла Лин.

— Слушаю вас…

Вернулся Бен с аптечкой, и я как можно тщательнее продезинфицировал и перевязал рану.

— Узнаёте меня?

— Держите ногу приподнятой и поскорее доставьте его в травмпункт, — сказал я Карлу.

Тот грубым рывком поднял брата на ноги и то ли потащил, то ли понес его к выходу. Я вымыл руки и вернулся к столику, где Дженни сторожила мое пиво.

Собственный голос кажется странным, далеким. «Он, конечно же, меня не узнаёт», — думает она, но тут в глубине его глаз загорается крошечная искорка, которая заставляет ее усомниться. На мгновение. Всего на одно. Он качает головой, не понимая, что нужно этой женщине, вздергивает брови, ожидая дальнейших объяснений. Их не будет.

— С ним все будет хорошо? — спросила она.

Она повторяет:

— Зависит от того, насколько повреждено сухожилие. Если повезет, у него останется только легкая хромота.

— Вы узнаёте меня?

Она покачала головой.

— Что вы хотите? — спрашивает он с внезапным раздражением. — Кто вы такая?

— Господи, ну и денек!

— Меня зовут Нина.

Подошел Бен и вернул мне ключи от машины.

Мужчина не реагирует. «А что ты себе нафантазировала? Думала, одно упоминание твоего имени вызовет у него панику? Воображала, что завеса разорвется?»

— Держи, пригодятся.

— Спасибо.

Он еще не заметил нож, который она держит в руке, крепко прижимая его к правому бедру, облепленному мокрым саронгом[2]. В кухонном шкафчике она выбрала самый большой и острый.

— Ну и что ты думаешь? Тебе это ничего не напоминает?

— Святая Мария, — произносит она после паузы. — Припоминаете?

— Не знаю.

Вопросы не нуждаются в ответах. Слишком поздно. Мужчина отступает на два шага, он растерян, даже напуган, и она протискивается в дверной проем. Прохладное дыхание кондиционера обдувает ее лицо. Кажется, что она прыгнула через пропасть, время исчезло. Сорок лет… Расстояние покрыто за секунду.

Но, как и всех остальных, меня томило дурное предчувствие.

Она смотрит на мужчину, не видя его, не зная, страшно ли ему. Теперь он увидел нож и разевает рот, как будто хочет закричать. Однако ни один звук не срывается с его губ.

— А почему это должно напоминать? — спросила Дженни. Бен немного растерялся, и тут до меня дошло, что они незнакомы.

Последний акт.

От бассейна доносятся детские крики. Она захлопывает дверь, поднимает нож и наносит первый удар в шею. Красное попадает ей на руку. Теперь она видит только его налитые кровью, лезущие из орбит глаза, искаженное ужасом лицо. Она поднимает нож, чтобы нанести новый удар. Потом еще один. И еще.

— Бен, это Дженни. Она учительница, — сказал я.

Сейчас ей ясно одно: она выйдет из этой комнаты только после того, как убьет этого человека.

Бен принял мои слова за разрешение продолжить.

Часть I

— Потому что совпадений слишком много. Не то чтобы я сочувствую этим Бреннерам… Банда браконьерской свол… — Он запнулся, бросив взгляд на Дженни. — Короче, готов молить Бога, чтобы это было совпадением.

Нашему наследству не предшествует никакое завещание. Рене Шар «Отрывки из Гипноса»
— Я вас что-то не понимаю…

Бен посмотрел на меня, однако я не собирался доводить его мысль до конца.

1

— Потому что в противном случае это означает, что убийца — кто-то из наших. Из поселка.

— С чего вы взяли? — возразила Дженни.

Иногда я говорю себе — с известной оглядкой назад, на которую ссылаются после того, как катастрофа уже произошла, — что все могло сложиться иначе. Но как далеко нужно вернуться во времени, на какой развилке, в какой переломный момент и какой случайный выбор надо сделать, чтобы изменить ход событий?

На лице Бена заиграли все краски эмоций, однако он был слишком вежлив, чтобы спорить с дамой.

Драма не бывает случайной. Я верю, что все мы, по трусости и слабости, носим в себе семена будущих несчастий. И когда происходит перелом, жестокий и необратимый, все равно остаемся слепыми и не видим мельчайших трещин, которые предупреждали об этом.

— Ладно, поживем — увидим. И на этой ноте разрешите пожелать вам спокойной ночи.



Он допил пиво и шагнул к выходу. Затем, словно припомнив что-то, Бен развернулся к Дженни.

Париж, май 2008 года

— Я знаю, это не мое дело, но вы на машине?

Это происходит вечером перед вернисажем.

— Нет, а что?

— Просто подумал, что возвращаться нынче вечером одной не самая удачная мысль, вот и все.

Я опаздываю. «Пробки», — говорю себе, когда такси высаживает меня перед галереей, но в глубине души не очень-то в это верю. Человек пять знакомых пьют вино и курят перед витриной, в которой выставлено большое черно-белое фото моего отца: взгляд из-под кустистых бровей устремлен в объектив, лицо закрытое — автопортрет из неопубликованного, найденный в его архиве и выбранный мною в качестве плаката для выставки.

И подарив мне напоследок многозначительный взгляд, он ушел. Дженни неуверенно улыбнулась.

Я обмениваюсь несколькими рассеянными рукопожатиями с гостями на тротуаре, оттягивая, насколько это возможно, момент входа в логово льва. Два горящих бешенством глаза приветствуют меня, как только я переступаю порог галереи.

— Вы тоже считаете, будто все так плохо?

— Какого черта ты вытворяешь? Я оставил тебе как минимум три сообщения!

— Надеюсь, что нет. Хотя боюсь, он прав.

Матье, владелец галереи и, кстати, мой лучший друг, наблюдал за моим прибытием через окно. Он залпом опустошает свой бокал шампанского, одновременно хватая меня за руку.

Она недоверчиво покачала головой.

— Извини, я забыл мобильный дома и не заметил, как пролетело время. Ты знаешь, ЧТО ЭТО ТАКОЕ…

— Как такое возможно?! Два дня назад мы жили в самом тихом месте на земле!

С другой стороны, два дня назад Салли Палмер уже была мертва, а то животное, на чьей совести лежала ее смерть, примеривалось, наверное, к Лин Меткалф. Впрочем, об этом я умолчал.

Откуда ему знать? Матье не расстается с телефоном, который зачастую выглядит естественным продолжением его руки. Он качает головой.

— Здесь есть кто-то, с кем вам по пути? — спросил я.

— Ты никогда не изменишься, честное слово… Напоминаю: мобильный телефон существует, чтобы с тобой можно было связаться в любой момент.

— Да нет… Вы не беспокойтесь. Если что, я могу за себя постоять.

— Нужно было начать без меня. Ты бы и сам прекрасно справился.

После короткой паузы его тон становится более серьезным:

Не сомневаюсь. Однако под ее бравадой была заметна нервозность.

— Сегодня люди ждут не меня, Тео. Они хотят услышать именно тебя.

— Я вас подброшу, — сказал я.

И это действительно проблема. Я отвожу взгляд в сторону. Сколько себя помню, находясь в центре внимания, я всегда впадал в глубокое беспокойство. От шума и разговоров вокруг у меня заболела голова.

* * *

— Давай, поехали! — добавляет он, все еще держа меня за руку, — вероятно, опасается, что я убегу, как только он отвернется.

Мы пробираемся через толпу. Матье налево и направо шутит по поводу моего опоздания, как будто меня нет рядом. Я держусь позади и пытаюсь улыбаться.

Вернувшись домой, я устроился за столиком в саду. Ночь теплая, ни дуновения ветерка. Я откинул голову и засмотрелся на звезды. Луна обещала вскоре стать полной и висела в небе асимметричным белым диском, окутанным дымкой гало. Полюбоваться ее щербатым силуэтом не получилось: взгляд сам собой опускался все ниже и ниже, пока наконец не уткнулся в затененный лес напротив, через поле.

Фотографии на стенах, плод десятилетнего труда, все в тонких черных рамках, сменяют друг друга, как во сне. Я мог бы мысленно совершить экскурсию по выставке, после того как провел много дней в архиве отца, собирая и сортируя тысячи негативов, которые он накопил за последние десять лет жизни. У нас с Матье сохранилось сто пятьдесят снимков, все неопубликованные, которые только что изданы в книге под названием «Память и забвение», предисловие и подписи — мои.

Обычно мне очень нравился этот вид, даже ночью. Однако сейчас при взгляде на непроницаемую массу деревьев становилось не по себе.

Среди знакомых и незнакомых гостей я замечаю Изабель, бывшую помощницу отца, которая машет мне, когда я прохожу мимо. Я знаю ее всю свою жизнь и всегда узнаю по волосам «соль с перцем», уложенным в пучок, которые придают ей старомодный вид школьной учительницы из прошлого. Она прижимает к груди экземпляр книги.

Я вошел в дом, плеснул в стакан немного виски и вернулся в сад. Уже за полночь, завтра рано вставать, и все же я цеплялся за любой предлог, лишь бы потянуть время. К тому же в голове вертелось слишком много мыслей, чтобы легко уснуть. Я проводил Дженни к небольшому коттеджу, который она снимала на пару с еще одной молодой женщиной. В конечном итоге моя машина не понадобилась. Стояла теплая ясная ночь, а Дженни жила всего-то в полумиле от кабачка. Пока мы шли, она немного рассказала о своей работе и детях, которых учила. Лишь один-единственный раз она упомянула о прошлом, о том, что преподавала в одной из школ Нориджа. Впрочем, она тут же проскочила это место, похоронив недосказанное в потоке слов. Я сделал вид, что ничего не заметил. Пытается ли она умолчать о чем-то или нет — в любом случае не мое дело.

— Ты и представить не можешь, как я тронута, Тео… Ты проделал великолепную работу! Отец гордился бы тобой.

Когда мы узким переулком подходили к ее дому, по соседству внезапно затявкала лисица. Дженни схватила меня за руку.

Невозможно сосчитать, сколько раз мне повторяли фразу «Твой отец гордился бы тобой»: когда я получил диплом бакалавра с отличием, когда меня приняли в подготовительный класс лицея Генриха IV, а два года спустя — в «Ла Фемис»[3]; удостоились этих слов моя первая фотовыставка и первые документальные фильмы, снятые для телевидения. Если о моих работах выходили хвалебные статьи, авторы видели во мне «достойного наследника своего отца»… Но кто на самом деле знает, что он подумал бы обо мне и моей карьере? Эта фраза никогда не заставляла меня почувствовать гордость или тщеславие, скорее оказывала прямо противоположное действие. Вместо того чтобы высказывать гипотетические мысли мертвого и похороненного отца, я предпочел бы, чтобы мне просто сказали: «Мы гордимся тобой». Это именно те слова, которых я тщетно жду все эти годы.

— Извините, — тут же сказала она и, отдернув пальцы, будто обжегшись, смущенно рассмеялась. — А вы, наверное, думали, что я привыкла здесь жить…

Я едва успеваю поблагодарить Изабель, как меня снова подхватывает и увлекает за собой Матье. Гости следуют за нами и продвигаются вглубь галереи. Рядом с буфетом оборудовано небольшое пространство с микрофоном и столиком для автографов. Мой взгляд теряется в «изысканном собрании». Я ищу лицо, не очень веря в успех. Я даже не разочарован. Когда ни на что не надеешься, нет и досады. Словно читая мои мысли, Матье наклоняется ко мне.

После этого маленького инцидента между нами возникла какая-то неловкость. Когда мы добрались, она остановилась у калитки.

— Ты отправил ей приглашение?

— Спасибо…

— О ком ты, черт возьми?

— Ну что вы…

Он раздраженно качает головой. Осознавая, что моя реакция нелепа, я капитулирую:

В последний раз улыбнувшись, она быстро исчезла в доме. Я подождал, пока щелкнет замок, и только потом отправился обратно. Проходя по темному поселку, я все еще чувствовал ее пальцы на своей руке.

— Нет. Я не верю, что она пришла бы…

Я отпил виски, поморщившись при мысли, до какой степени разволновался от случайного прикосновения некоей молодой женщины. Ничего удивительного, что она после этого притихла.

Я вру. Я искал лицо моей жены, Джульетты. Вернее, бывшей жены; наш брак давно стал пустой формальностью. Мы не виделись больше шести месяцев и даже не разговаривали по телефону. Я несколько дней колебался, прежде чем вложить приглашение на ее имя в конверт. «Я бы очень хотел, чтобы ты пришла. Надеюсь, выставка тебе понравится». Эти жалкие слова я нацарапал на оборотной стороне открытки. Слова, которые я мог бы написать любому едва знакомому человеку, предназначались женщине, разделившей со мной шесть лет существования.

Я прикончил выпивку и пошел в дом. В подсознании копошилось что-то еще, какое-то незаконченное дело… Пришлось напрячься, и тут я вспомнил. Скотт Бреннер. Я вовсе не уверен, что его брат позволит рассказать полиции про силок. Может, ерунда, однако Маккензи должен обо всем этом узнать. Я отыскал его визитку и позвонил на мобильник. Время — почти час, но я всегда могу записать послание на автоответчик.

«Я бы хотел, чтобы ты была со мной. Ради моего отца. Для меня. Для нас. Я не хочу, чтобы все закончилось таким образом». Неужели эти несколько предложений так трудно написать? Выходит, да, раз я не смог.

Впрочем, трубку поднял сам инспектор, после первого звонка.

Матье наливает себе еще шампанского и постукивает по нему ложечкой, как свидетель на свадьбе, готовый порадовать присутствующих неизбежной речью, обогащенной шутками на тему школы и сентиментальными историями. Он щелкает по микрофону, проверяя звук, и знакомым, хорошо поставленным голосом начинает ретроспективный рассказ о творческом пути моего отца: дебют в качестве художника, первые опубликованные в журналах снимки из путешествий по Африке и Азии, участие в Сопротивлении, годы фотожурналистики в известных информационных агентствах, перекрестные репортажи из США и СССР времен холодной войны — и резкая смена курса в 1963 году, когда он прекратил всякое сотрудничество с ведущими журналами, чтобы посвятить себя личным проектам, которые при жизни увенчались редкими выставками и публикациями. Квазиотставка на пике славы, во многом способствовавшая легенде о таинственном Йозефе Кирхере.

— Да?

Я знаю все это наизусть. Матье звучит, как заезженная пластинка. Наконец я поднимаю голову и позволяю своему взгляду скользнуть по аудитории, которая для меня не более чем туманная масса. Раздаются аплодисменты. Только в этот момент я осознаю, что Матье протягивает мне микрофон.

— Это Дэвид Хантер, — сказал я, немного растерявшись. — Я знаю, уже поздно, извините. Просто хотел проверить: вы говорили со Скоттом Бреннером?

В наступившей паузе явственно слышались раздражение и усталость.

Говорить об отце на публике всегда было для меня испытанием. Наверное, потому, что я никогда не знаю, какую сторону принять. Отстраненно рассуждать о его работах с иллюзорной объективностью, как я мог бы поступить с работами Дуано или Картье-Брессона? Или принять тот факт, что для большинства людей я существую только через него, что он не только мой отец, но и опекун, с которым я прожил бо́льшую часть своей жизни, всегда поражаясь тому, что мертвые могут подавлять живых своим присутствием.

— С кем, с кем?

Устав жить в тени легенды, я покинул Францию, едва успев отметить тридцатилетие, и переехал в Лос-Анджелес, который немного знал. Я прожил пять лет в Соединенных Штатах и, честно говоря, считаю их лучшими в моей жизни. По иронии судьбы в то время как я изо всех сил старался избавиться от груза фамилии, именно она открыла мне двери в карьеру «фотографа звезд», как вскоре окрестят меня таблоиды. Я уезжал, не имея ни реальных планов, ни особых амбиций, но отец, который долго работал в «Лайф», был достаточно известен за океаном, и агент сразу предложил мне сделать несколько съемок для второстепенных актрис и актеров, стремящихся подняться выше. Мои фотографии, все черно-белые и на пленке, наперекор моде на цифровые технологии и диктату «Фотошопа», имели неожиданный успех. Звезды вскоре стали пользоваться моими услугами, и я, себе и без особых усилий, стал известным/востребованным фотографом. Как говорил Роберт Капа: «Фото уже есть, их надо просто взять».

Я рассказал о случившемся, и с инспектора мигом слетела вся вялость.

— Где это произошло?

Я встретил Джульетту на одном из тех ошеломляющих и бесконечных вечеров на вилле в Бель-Эйр, секрет которых известен Голливуду. Будучи эмигранткой, она работала директором по маркетингу в PR-агентстве. Очень большая зарплата. Громадная ответственность. Мы оба путешествовали по сентиментальной пустыне, заводя отношения столь же краткие, сколь и поверхностные. Мы сразу понравились друг другу и начали встречаться, не воспринимая этого всерьез и благоразумно избегая любых планов на жизнь под одной крышей. Мы наслаждались преимуществами супружества, не имея при этом повседневных хлопот, так вредящих чувствам. Вдали от Франции, запертый в пузыре, где все было легко и искусственно, я искренне верил, что наши отношения смогут продлиться. Честолюбивая Джульетта не была готова пожертвовать личной жизнью или надеждой свить семейное гнездышко. Она скучала по своей стране и друзьям. Мы вернулись в Париж, когда ей предложили должность еще более высокооплачиваемую, чем та, которую она занимала. Продолжение, увы, было банально печальным. В тот момент, как мы переехали, поселились вместе и решили пожениться, карета снова превратилась в тыкву. Наше американское начало было нашим выпускным вечером, эфемерным и иллюзорным. На самом деле между нами ничего не сломалось — мы просто не смогли ничего построить.

— Возле старой мельницы, примерно с милю от поселка. Вы думаете, есть связь?

…Матье все еще протягивает мне микрофон, смущенный отсутствием реакции. В конце концов я беру в руки себя и микрофон. Я не подготовил ничего конкретного, хотел бы оказаться в другом месте, и с первых слов мой голос звучит неуверенно:

В ответ послышался звук, на расшифровку которого ушло несколько секунд: скрежет щетины о ладонь. Трет лицо?

— Ни для кого не секрет, что я очень мало общался с отцом. Мне было всего пять лет, когда однажды вечером, в феврале семьдесят третьего года, он умер от сердечного приступа. Когда я думаю о нем, мне трудно отделить собственные воспоминания от чужих рассказов… Даже фотографии вводят меня в заблуждение. Глядя на работы, висящие в этой галерее, я наивно верю, что был свидетелем каждой из этих сцен. Однако некоторые вещи остаются неизгладимыми. Я всегда буду помнить звук его голоса, мозолистые руки, высокий силуэт в мастерской, склонившийся над столом, на котором он сортировал и раскладывал отпечатки. Именно в мастерской нашей фабрики в Сент-Арну-ан-Ивелин была сделана вот эта фотография.

— А ну его к черту… Все равно завтра об этом объявим официально, — сказал он. — Сегодня вечером пострадали два моих сотрудника. Один попал в проволочный силок, а второй угодил ногой в яму с заостренным колышком.

Я умолкаю и указываю на черно-белый снимок, висящий на стене слева от меня. На нем маленький мальчик: стрижка под горшок, упрямый подбородок, черные глаза, взгляд устремлен на невидимую цель над объективом. Хотя фотография была сделана тридцать пять лет назад, я нахожу, что не сильно изменился. Ну, не считая стрижки. В моей памяти всплыли образы мельницы — старого, почти древнего здания, купленного в очень плохом состоянии, сожравшего половину состояния моего отца. Огромная гостиная с открытыми деревянными балками. Деревянная лестница, которая вела в спальни и на антресоли, заваленные книгами. Клетка со старым колесом. После смерти отца мы прожили на мельнице три года, прежде чем моя мать, уставшая от возни с поместьем и постоянным ремонтом, решилась продать его чете иностранцев, страстно влюбленной в старые камни.

В голосе инспектора прорезалась злость:

— Мне тогда было четыре года, — продолжаю я. — Немногие из вас бывали на мельнице и проводили там долгие вечера за коллекционными винами отца. Я смутно помню несколько таких вечеров. Большой дубовый стол посреди гостиной накрыт на десять-пятнадцать человек. В глубине комнаты через большое круглое окно виден водопад на речке, протекавшей под домом. Колесо давно исчезло, но система клапанов позволяла запирать или пропускать воду. Мой отец, как вы знаете, был ужасно говорлив и терпеть не мог, когда его перебивают. Мне рассказывали, что, если его обрывали во время обеда, он злился и шел открывать шлюз, чтобы шум водопада заглушил разговор. (В зале вспыхивает смех.) Я не могу вспоминать Йозефа, не упомянув о женщине, которая была ему женой последние пять лет его жизни: мою мать Нину. Они встретились в Париже в конце шестидесятых, когда он переживал небывалый житейский и творческий кризис и был готов бросить фотографию. Думаю, без нее он никогда больше не взял бы камеру в руки. У моего отца был романтический взгляд на вдохновение. Он все время повторял, что Нина была его музой, той, что вернула его к жизни, подарила второе дыхание. Фотографии, которые вы имеете удовольствие видеть сегодня вечером, никогда не появились бы без нее.

— Получается, похититель Лин Меткалф ожидал, что мы начнем за ним охоту.

Я делаю паузу.

* * *

— Моя мать не присутствует здесь сегодня вечером, но она точно не захотела бы, чтобы ее отсутствие неверно истолковали. Вы знаете, что она всегда была одиночкой по натуре, и воспоминания о том периоде жизни причиняют ей много страданий. Эти фотографии оказались для нее слишком тяжелым наследием. Просто знайте, что, отдыхая на юге Франции, она всем сердцем с нами. Благодарю вас за внимание.

Той ночью переход от сна к яви прошел без потрясений. Я просто очнулся с открытыми глазами, уставившись сквозь окно в водопад лунного света. Я по-прежнему лежал в кровати, и в этот раз ночное бродяжничество ограничилось рамками сна. Но в голове остались воспоминания, яркие и живые, словно я просто перешел из одной комнаты в другую.

Публика аплодирует. Я немедленно возвращаю микрофон Матье.

— Дорогие друзья, наслаждайтесь фуршетом, потом Тео начнет подписывать книги. Вы в привилегированном положении — издание появится в магазинах только через десять дней, а у вас есть возможность приобрести ее сегодня и получить автограф автора.

Одна и та же обстановка. Дом, который я ни разу не видел в своей реальной жизни. Я знал, что этого места не существует, и все равно воспринимал его как свой дом. В нем — Кара и Алиса, живые и невредимые, и мы обсуждали события минувшего дня. В общем-то ничего особенного. Все как при их жизни.

Все приходит в движение, галерею заполняет веселый гул. Матье улыбается и похлопывает меня по плечу.

И после этого я просыпался и в который раз вспоминал, что они мертвы.

— Ты очень хорошо говорил. Люблю, когда ты немного отпускаешь вожжи.

В голове вновь всплыли слова Линды Йейтс: «Сны приходят не так просто». Интересно, что она сказала бы про мой случай? Могу себе представить, что подумает психиатр или даже психолог-дилетант вроде Генри. Увы, мои сны не поддаются каким-либо изящным объяснениям. В них — логика и реальность, которые ох как далеки от простых видений. И хотя я сам едва ли готов это признать, что-то во мне отказывалось верить, будто они — просто сны, и ничего другого.

— Брось, меня хватило только на банальности.

Впрочем, поверить этому — значит сделать первый шаг на страшном пути. Потому как есть только один способ воссоединиться с семьей, и я знал, что он обернется жестом отчаяния, а не любви.

— Не важно, банальности это или нет, если они сказаны искренне.

А иногда мне становилось все равно, вот в чем беда-то…

— Еще одна банальность.

Матье как будто ищет кого-то в толпе.

— Кстати, мне нужно познакомить тебя с журналистом, о котором я говорил тебе вчера. Он в восторге от фотографий. Не скрываю, сначала он был настроен скептически — должно быть, вообразил, что мы наскребли выставку по сусекам… Пообещал мне хвалебную статью на следующей неделе.

— Хорошо, но не могли бы мы заняться этим после автографов?

Он бросает на меня подозрительный взгляд.

Глава 9

— Ты ведь не убегаешь?

На следующее утро еще два человека угодили в ловушки, причем совсем в другом месте. Я находился в курсе всех дел, потому как в штате нашей амбулатории нет постоянной медсестры и мне пришлось лично обрабатывать раны в обоих случаях. Первым пострадавшим оказалась женщина-полицейский, которая проткнула себе икру, попав в замаскированную ямку с колышком. Как и со Скоттом Бреннером, я сделал все, что мог, и отправил ее в больницу зашивать рану. Вторая травма, у Дана Марсдена, местного сельхозрабочего, оказалась не столь глубокой: проволока лишь частично прорезала его крепкий кожаный ботинок.

— Это в моем духе?

— Черт, попал бы он мне в руки… — процедил Дан сквозь зубы, пока я делал перевязку.

— Вообще-то, да.

— Что, силок хорошо был спрятан?

— А если серьезно, у тебя есть новости от Лашома? Он сказал, что перезвонит мне.

— Хрен заметишь. И здоровый такой! Одному Богу известно, чего они собирались им ловить…

При упоминании имени нашего адвоката Матье морщится и качает головой:

Я промолчат, хотя и подумал, что ловушки сработали точно по назначению.

— Ничего конкретного, но я действительно считаю, что это были пустые угрозы. Твой брат…

Того же мнения придерживался и Маккензи. Он временно приостановил поиски Лин Меткалф и возле оперативного штаба организовал пункт первой медпомощи. Кроме того, он выпустил официальное предупреждение, чтобы все посторонние лица держались подальше от леса и полей в районе поселка. Результаты предсказать несложно. Если раньше настроение по большей части напоминало шок, то новость, что теперь местность вокруг Манхэма перестала быть безопасной, дала почву для первых ростков настоящего страха.

— Мой единокровный брат.

Конечно, были и такие, кто отказывался этому верить, или просто упрямцы, настаивавшие, что их не отпугнуть от земли, которую они знали всю свою жизнь. Дело кончилось тем, что один из заводил, подогретый вечерней выпивкой в «Барашке», рухнул в ямку, прикрытую сухой травой, и сломал себе лодыжку. Его вопли оказались убедительнее всех полицейских предупреждений.

— Ладно, ладно… Твой единокровный брат так далеко не пойдет. Он ничего не может сделать против нас. Твоя мать — распорядитель наследства, и он получит причитающуюся ему часть. Ни один судья не запретит выставку или издание книги без веских причин. Что ему это даст?

По мере того как в район прибывало все больше полиции, а общенациональная пресса, наконец-то проснувшись и увидев, что у нас происходит, десантировалась на поселок со своими микрофонами и камерами, Манхэм оказался почти в осаде.

— Ты не представляешь, на что способен Камиль, когда впадает в паранойю.

— Ты знаешь, где он сейчас?

— До сих пор мы встречали только два вида ловушек, — поведал мне Маккензи. — Первая по своей сути — обычный силок, который сможет поставить любой браконьер. С одной только поправкой: он такой большой, что в него помещается ступня взрослого человека. Что до колышков, то здесь дело похуже. Либо постарался какой-то ветеран из военных, либо фанат игр на выживание. А может, у человека просто больное воображение.

— Нет. Либо в реабилитационном центре, либо загрузился под завязку в каком-нибудь гостиничном номере. Ничто не ново под луной, а он потратил на это половину своей жизни.

— Вы сказали «до сих пор»…

— Ты жесток к нему, Тео.

— Кто бы их ни ставил, он знал, что делает. Серьезно продуманная вещь. Где гарантия, что он не приготовил еще какие-то сюрпризы?

— Может, он этого и добивается? Хочет сорвать поиски?

— А он разве нет? Проклятье! Как он может угрожать нам судебным иском из-за этих фотографий? Йозеф и его отец, но Камилю всегда было плевать на его работы. А теперь он появляется как чертик из табакерки и изображает защитника! Мой отец никогда не возражал против того, чтобы фотографии однажды были обнародованы. Уверен, он этого даже хотел…

— Не исключено. С другой стороны, рисковать тоже нельзя. За найденные ловушки мы пока что расплатились только ранеными. Допустим, мы продолжим прочесывать леса, но вдруг в следующий раз кто-то погибнет?

Сам того не сознавая, я повысил голос, так что несколько человек повернули головы в нашу сторону. Я еще не пережил оторопь от заявления, которое Камиль направил нам через судебного пристава. Я злился, ведь он был прекрасно осведомлен о нашей работе и никогда не проявлял к ней ни малейшего интереса.

Подъехав к железнодорожному переезду, Маккензи умолк и принялся барабанить пальцами по рулевому колесу, поджидая, пока проедет передняя машина. Я смотрел из окна, чувствуя, как в наступившей тишине оживает беспокойство.

— Я прекрасно все понимаю, Тео. Но не изводи себя. Давай не будем портить вечер, это было бы слишком глупо.

Этим утром я первым делом позвонил Маккензи и сообщил, что согласен поработать над останками Салли Палмер, если он по-прежнему того хочет. Едва проснувшись, я уже знал, что готов на это пойти, словно решение созрело еще во сне. Наверное, в какой-то степени так и было.

Я киваю, пытаясь успокоиться, но для меня вечер был испорчен еще до его начала. Моя семья «висит» на стенах галереи, выставленная на обозрение десятков и десятков незнакомых людей, но никого нет рядом. Я внезапно чувствую, что лишился части себя. В конце концов, возможно, Камиль прав. Наверняка было бы лучше, останься эти негативы лежать в картонных коробках.

Если смотреть правде в глаза, я не понимал, какой от меня может быть толк. Максимум сумею уточнить дату наступления смерти, если предположить, что заржавевшие знания еще не окончательно рассыпались в прах. Впрочем, я не питал иллюзий, будто моя работа хоть как-то поможет Лин Меткалф. Просто нет уже сил сидеть сложа руки.

Целый час я подписываю книги и болтаю с людьми. Некоторые представители богемы знали моего отца в шестидесятые, а некоторые — и в пятидесятые годы. Рассказывают мне истории. Неизвестно, реальны они или приукрашены временем, как многие мои собственные воспоминания. Незнакомая женщина лет шестидесяти с озорными глазами за очками в черепаховой оправе повествует мне о поездке с Йозефом и французской делегацией в абхазский совхоз. Она описывает экспериментальные теплицы, поля томатов, скрещенных с перцами. Сцена чуть сюрреалистична, но я слушаю и вежливо киваю. Я никогда не понимал, как мой отец, независимый пессимист, почти мизантроп, мог искренне верить в коммунистическую утопию. Его фотографии Советского Союза 1950-х годов кажутся мне самыми постановочными.

Худшее из двух зол… А куда деваться?

— Назовете любимую фотографию вашего отца? — спрашивает женщина, когда я протягиваю ей подписанную книгу.

Маккензи не выразил ни удивления, ни восторга и кратко ответил, что переговорит с начальством и перезвонит. Я повесил трубку в расстроенных чувствах и задался вопросом: а не совершаю ли я ошибку?

Я притворяюсь, что задумался, хотя сотни раз отвечал на этот вопрос.

Не прошло, однако, и получаса, как инспектор действительно перезвонил и спросил, могу ли я начать прямо после обеда. Во рту пересохло, хотя удалось-таки выдавить «да, смогу».

— Он бы сказал вам: «Та, которую я сделаю завтра».

Она хихикает над остротой, которую я позаимствовал у Имоджен Каннингем, и благодарит меня за автограф.

— Труп все еще у патологоанатома. Я заеду за вами в час, — сообщил Маккензи.

Остаток вечера ускользает от меня. Я долго беседую с журналистом, но стоящий рядом Матье чувствует, что я отвечаю на вопросы механически, подписываю еще несколько книг опоздавшим и прохаживаюсь среди гостей с застывшей на губах улыбкой.

— Я и сам доберусь…

Почти неосознанно возвращаюсь к фотографии, сделанной в мельничном парке Сент-Арну у реки. На ней запечатлены отец, мать, Камиль, тетя Мод и я. Единственный кадр, где мы все вместе. Наши лица размыты, как будто в расфокусе. Я всегда считал, что отец использовал автоспуск, но теперь не так в этом уверен. Может, кто-то другой — но кто? — сделал это фото, которому здесь не место. В голове мелькает смутное впечатление. Как и фотоклише «советского периода», снимок кажется мне надуманным, чуть ли не безвкусным. Словно статистов попросили сыграть образцовую семью. Стоя в толпе перед лицами моей семьи, я вдруг ощущаю себя ужасно одиноким.

— Мне все равно надо в управление. И есть парочка вещей, о которых хотелось бы побеседовать, — ответил он.

Говорят, что предчувствие предупреждает нас о несчастье, которое вот-вот произойдет. Но я ничего не чувствую. Совсем ничего.

Ломая голову над тем, что Маккензи имел в виду, я прошел к Генри и спросил, не сможет ли он подменить меня на вечернем приеме.

2

— Конечно. Что-то случилось? — ответил он и выжидательно замолчал.

Сейчас почти два ночи. Я наконец покидаю галерею и отправляюсь домой, в квартиру на улице Якоба в 6-м округе. Меня слегка ведет, хотя за весь вечер выпито не больше двух бокалов шампанского, и я решаю пройтись, подышать свежим воздухом и отвлечься.

Я до сих пор не подыскал удачного момента рассказать ему, почему приходил Маккензи. Нехорошо, конечно, да ведь без дополнительных объяснений не обойдешься, а у меня нет на это сил. А с другой стороны, я понимал, что откладывать разговор надолго тоже нельзя. Генри не заслуживал такого обхождения.

Я не включаю свет — гостиная купается в неоновой синеве отеля напротив. Именно здесь мы с Джульеттой жили, когда вернулись из США. По крайней мере, нам хватило ума не покупать квартиру, а остаться арендаторами. Когда мы расстались, я предложил ей оставить квартиру за собой, но она отказалась, убежденная, что страницу нельзя перевернуть наполовину… Никогда. А я остался. Может, из мазохизма или в тщетной надежде, что мы когда-нибудь снова будем вместе. Тогда я еще верил, что прошлое можно починить, как старую сломанную игрушку.

— Дайте мне время до выходных, — попросил я. Пожалуй, к воскресенью я свои дела закончу и насчет приема не надо будет волноваться. — Тогда я все вам расскажу.

Он задумчиво меня разглядывал.

Я знаю, что не смогу уснуть, несмотря на усталость. В полумраке ищу телефон и нахожу его разряженным на столе в кухне. Приоткрываю окно и закуриваю сигарету. Над крышами на фоне неба чернеет шпиль церкви Сен-Жермен. По лесам на доме напротив пробирается кошка.

— Все действительно в порядке?

Я не могу перестать думать о Камиле. Вдруг захотелось позвонить ему, несмотря на поздний час, письмо его адвоката и все, что между нами произошло, хотя я знаю, что мне будет нечего сказать ему. Слова похоронены где-то внутри меня, в замурованном склепе. Как могли наши отношения так испортиться? Я помню время, когда мы хорошо ладили, несмотря на различия в характерах: он — солнечный экстраверт, я — сдержанный молчун…

— Да. Просто… кое-какие сложности.