— Понятно, — кивнул дед. — Никто не шалил шибко?

— Не-а… — мотнул я головой, а потом делано серьёзно задумался и осторожно добавил: — Ну не так, чтобы заругали.

— Ну, значит, молодец, — усмехнулся дедуся. — Будем считать что ты получил первый опыт организации и проведения культурно-массового мероприятия…

Глава 5

— Ма-а-ама! — я вскочил, уронив на стол модель паровоза, собираемую мной из деталей конструктора, и со всех ног бросился ко входной двери. Блин! А ведь до сего момента я считал, что смог-таки взять под контроль реакции своего детского тела. Ан нет — хрен там! Едва увидел маму, входящую в распахнутую дверь, как мне тут же буквально «снесло башню», и я бросился навстречу, повиснув на её ноге…

Впрочем, и у мамы реакция оказалась тоже не совсем от взрослого человека. Она взвизгнула и, подхватив меня на руки, начала покрывать поцелуями моё лицо, приговаривая:

— Ромочка… мальчик мой… боже, как я соскучилась… ох, наконец… мой малыш…

А я… млел, повиснув на ней и крепко обхватив её за шею.

Следующие несколько часов я работал «хвостиком». Мама на кухню — я за ней, мама в спальню — я за ней, мама в гостиную — я за ней, мама на улицу… а вот тут она удивилась. Она-то видела меня последний раз, когда приезжала на Новый год, а с того момента ого-го как времени утекло. Я теперь и во двор, и в сад, а, иногда и, даже, в бассейн частенько хожу самостоятельно. Сам одеваюсь, кричу бабусе что пошёл и ухожу. Не смотря на возраст. А что — город у нас молодой, обустроенный и режимный. Не такой, конечно, как Арзамас-16, в котором я имел честь появиться на свет, но билеты до нашей станции в кассах московских вокзалов можно купить только по предъявлению паспорта с местной пропиской. Ну, дык, в Арзамасе, на минуточку, ядерные бомбы для СССР делают, а у нас — город почти исключительно мирного атома! Почти, потому что во всех наших даже самых-самых мирных НИИ, типа Научно-исследовательского института сельскохозяйственной метеорологии, непременно имеются хоть какие-нибудь оборонные «тематики». Ну да так сейчас во всей советской науке… Так что преступности в нашем городе практически нет. Как и, слава богу, ювенальной полиции. Вследствие чего детвора тут может шляться по улицам совершенно свободно. Теоретически. А практически каждый раз, когда я в одиночку бегу в бассейн, меня непременно остановят одна-две женщины и поинтересуются — где мои родители, и не потерялся ли я. Сами. Безо всяких полицейских… Так что в саду, я теперь только до обеда. А после обеда я почти каждый день в бассейне. Ну, кроме выходных. Понедельник, среда и пятница у меня секция по плаванью, а вторник, четверг, суббота — гимнастика, зал для занятия которой так же расположен в здании бассейна. Впрочем, на самом деле он называется не бассейном, а детско-юношеской спортивной школой «Квант». Бассейн же, типа, всего лишь одно из её подразделений… Вот я и, заметив, что мама собирается, быстренько переоделся в уличное и поскакал за мамой в прихожую одевать сандалики. Вследствие чего мама удивлённо уставилась на меня.

— Ромочка, а ты что со мной собрался?

— Ну да, мам! А что — нельзя? — я проникновенно заглянул ей в глаза и вкрадчиво всунул свою ладошку ей в руку. Не то чтобы я лелеял какие-то тайные планы, просто с мамой было… хорошо. Тепло. Уютно. Так почему бы не потрафить своей детской составляющей? Вот я и отпустил эту самую составляющую в, так сказать, свободное плаванье.

Мама нахмурилась. Хм, похоже, у неё были какие-то планы, которые моего присутствия не предусматривали.

— Нет, сейчас я тебя взять с собой не могу. У меня-а-а… у меня дела.

— Ну, ма-а-ам… — заканючил я. И тут же оборвал себя. Ну что, блин, за сопли! Нет, нельзя совсем уж отпускать реакции своего детского тела. Очень уж они резкие и-и-и… детские.

— Не плачь, мальчик мой! — мама осторожно вытерла мне слезы. — Я ведь приехала на целых три недели! Так что мы ещё много будем вместе, — она прижала мою голову к себе, потом звучно чмокнула меня в лоб и, резко поднявшись, выскользнула в дверь. Я постоял пару секунд, а затем ринулся в комнату, к окну. Забравшись на подоконник (дом дедуси и бабуси представлял из себя позднюю «сталинку», так что стены и, соответственно, подоконники здесь были очень широкие), я прильнул носом к стеклу, уставившись на подъездную дверь. Мама появилась через несколько секунд. Молодая, красивая, с развевающимся за спиной «газовым» шарфом… Быстро дойдя до угла дома, она завернула за него, двинувшись в сторону проспекта. Я сорвался с места и помчался на кухню, потому что проспект можно было увидеть только из кухонного окна.

— Ты куда это полез?! — вскрикнула бабуся, которая стояла у плиты и жарила отбивные. Но я молча взлетел на кухонный подоконник и приник к стеклу. Та-ак… интересно. А чей это «Москвич», в который мама садится? Насколько я помнил, у папы, так же, как и у деда, была «Волга». Та самая, двадцать первая… А вот «Москвичей» у нас в семье отродясь не было. Да и «Волгу» родителям удалось купить только при помощи деда. И дело было даже не в деньгах — в Средмаше, являвшемся атомной отраслью советской промышленности, зарплаты платили очень неплохие. Впрочем, главным были не сами зарплаты. Более важным было то, что в средмашевских закрытых городках, к которым и относился Арзамас-16, было отличное снабжение. То есть буквально всё — от мяса и до ботинок с шапками можно было купить по «госцене». Причём, никакие «бабок с окрестных деревень» за забор с колючей проволокой, охраняемый солдатами, которым были окружены все закрытые города, попасть не могло. То есть всё, что было в магазинах — предназначалось только и исключительно для жителей. При таком снабжении вполне можно было достойно питаться семьёй рублей на шестьдесят в месяц. А жить со всеми расходами на вещи, развлечения и путешествия рублей на сто двадцать. При том, что зарплата советских инженеров стартовала с тех самых ста двадцати рублей, а ими были и мама, и папа. И это не считая того, что в Средмаше для инженеров были предусмотрены солидные надбавки и доплаты — за секретность, за сложность, за напряжённость и так далее. То есть семье из двух молодых специалистов с одним ребёнком накопить на машину в этих условиях особого труда не составляло. Пара-тройка лет — и нужная сумма в кармане… Сложнее было с самими машинами. На них существовала специальная очередь. То есть даже работая в Средмаше купить машину можно было только раз лет в пять — только тогда, когда подойдёт твоя очередь. Или с рук, но уже раза в полтора-два дороже! Да-да, вот такой вот изврат. Новая машина «по очереди» стоила пять тысяч рублей с копейками, а трёхлетняя, но с рук — восемь. Новая же с рук — вообще десять! Причём, такая ситуация сохранялась до самого конца СССР… Так вот, дед в Арзамасе-16 был командиром дивизии, которая всё и охраняла. То есть лицом весьма влиятельным. Вследствие чего ему удалось повлиять на то, чтобы очередь отца на машину слегка «подвинулась». Так что у нас в семье одновременно появилось сразу две «Волги».

Я слез с подоконника и, нахмурившись, двинулся в сторону гостиной, которую я считал за «свою комнату». Увиденное предстояло обдумать…

В прошлой жизни мать с отцом у меня развелись в девяносто первом, когда мне уже было двадцать восемь, и я успел дослужиться до капитана. Это произошло в конце года. То есть перед самым «отпуском цен». Вследствие чего те шестнадцать тысяч рублей, который отец выплатил маме за то, чтобы не разменивать квартиру, заняв и насобирав эти деньги по друзьям и знакомым, к концу лета следующего, девяносто второго года, превратились всего лишь в одну среднюю месячную зарплату. Цены на разные товары, имущество и недвижимость меньше чем за год взлетели где-то в сто раз!.. Эх, как я ржал, когда много позже, уже в двадцатых, некоторые малолетние «борцуны с авторитаризмом» пытались рассказывать мне как плохо живется при Путине потому что за двадцать лет его правления цены поднялись в шесть или восемь раз. За двадцать лет! А в сто раз за год не хотите? Зарплаты же за это время выросли, максимум, раз в двадцать. Как вам всего лишь за один год одновременно, начать получать вместо сотен рублей тысячи и десятки тысяч, но при этом стать в пять раз беднее? Некоторым семьям реально перестало хватать даже на хлеб. Вот так вот мы и переходили из неэффективной советской экономики в крайне эффективную рыночную под руководством очень прозападных либеральных экономистов… Кстати, на момент передачи денег шестнадцать тысяч рублей составляли официальную цену однокомнатной квартиры! Ну да чёрт с ним… Насколько я сейчас смутно припоминал, некие телодвижения в эту сторону у неё случались и ранее. Припоминал я неких «дядь Жень», причём, как раз где-то в этом своём возрасте… Нет, мама была хорошей — доброй, ласковой, любящей, но-оо, будучи единственным ребенком высокопоставленного военного, она с детства привыкла к определённому уровню жизни. И-и-и… уровню успеха, что ли. Или престижа. Который для неё всегда был очень важен. Хотя бы внешне. Машина там, должность мужа, непременные модные шмотки. Импортные. Это слово вообще было в позднем СССР фетишем. Не важны были ни страна, ни бренд, ни фирма — главное, чтобы импортное… А из советского наиболее котировался «экспортный вариант». То есть нечто — пылесос, шифоньер, стиральная машина или автомобиль специально сделанные именно для продажи за границу. Впрочем, это было объяснимо, ибо только в этом случае можно было рассчитывать хоть на какое-то качество… Ну и ежегодные поездки на юг, в Евпаторию. Там, вдоль моря, от памятника Евпаторийскому десанту и до самого города тянулись кемпинги для автотуристов со столовыми, туалетами, душевыми, магазинами, летним кинотеатром и всякой другой инфраструктурой. Кстати, именно в этом летнем кинотеатре я впервые увидел «Звездные войны». Они тогда произвели на меня ошеломляющее впечатление. Нет, фантастику я полюбил заметно раньше, но именно посмотрев их я ею по-настоящему заболел… Вот туда мы всей семьёй и ездили. А потом мама рассказывала всем друзьям и подругам как мы там хорошо отдыхали. Хотя на самом деле отдых был достаточно примитивным. Мы спали в палатке и в машине, на разложенных креслах, еду готовили на кустарно сваренной конфорке, присобаченной к паяльной лампе, туалеты представляли из себя огороженное шифером и дико воняющее общее пространство с рядком дырок в полу, то есть без каких бы то ни было стенок или ширм, а загорали мы на привезённых из дома полотенцах… Но поездка на юг считалась «престижным отдыхом» и поэтому соответствовала маминым представлениям о том, чего она достойна. И вообще, насколько я помню, самым лучшим и спокойным временем в нашей семье было время, когда отец писал кандидатскую диссертацию. Которую он, почему-то, так и не защитил. После чего у них всё совсем разладилось…

Я нахмурился. Ну ладно — с диссертацией мы поправим! Ну, как минимум, попробуем. Я за свою жизнь научился неплохо работать с мотивациями… А вот что делать сейчас? И надо ли? В конце концов, тогда всё же как-то само разрешилось. Без помощи пятилетнего Ромочки. Ну-у-у… будем посмотреть. Может что и придумаем. Подтолкнём в нужном направлении. Но слегка. Без фанатизма.

Вечером, когда мама вернулась домой, я подошёл к ней и, схватив за руку, уставился на неё самым «детским» взглядом и проникновенно спросил:

— Мама, а папа когда приедет?

— Папа… — на симпатичном личике мамы мелькнуло выражение досады. — Папа пока занят, малыш. Он… У него много работы, понимаешь?

Я вздохнул.

— Жалко. Я соскучился…

Три недели, которые мама пробыла с нами, пролетели как один день. Мы ходили в парк на карусели, купались на речке, захаживали в знакомое кафе «Снежинка» поесть мороженого. Один раз всей семьёй съездили в Москву, к родственникам, которых у нас там было довольно богато. А также отправились на пару дней погостить к моим прадедушке и прабабушке по бабусиной линии, в деревню, которая располагалась как раз на полпути от нашего городка до Москвы. Во время этих поездок я не отлипал от мамы и даже в машине устраивался с ней на заднем сиденье, а не как в обычно — на переднем диване между дедусей и бабусей. Ну нет пока здесь обязательных требований возить детей в детском кресле на заднем сиденье и непременно пристёгнутыми. Да тут не то, что детских кресел — ремней безопасности ещё вообще не имеется. Как класса. Ни на одной советской машине! Да и на зарубежных, скорее всего тоже. Если только в какой-нибудь Швеции что-то уже есть. Да и то не факт, что на всех марках продаваемых в ней машин… Так что место на переднем диване (а в ГАЗ-21 впереди стоял именно диван, а не пара отдельных кресел, как на более поздних моделях) между дедусей и бабусей стало моим чуть ли не с рождения. По словам деда я это место уже давно «пометил» как своё личное. Ну, в смысле, обильно описал. Я ж на нём обустроился, когда мне ещё года не исполнилось.

А почти перед самым отъездом мама увидела моё «карате». Ну, которое на самом деле ушу. Это случилось из-за того, что я технично «слил» ребятам из детдома те самые найденные мной среди макулатуры листки из «Науки и жизни». Мне ж надо было как-то от них избавиться? Ну вот я это и сделал… наивно полагая, что, поскольку статья там была весьма лажовая, особенно многому из неё научиться было невозможно. Так что по поводу возможного всплеска мордобоя в детдоме вследствие данного действия я не волновался. Однако, как выяснилось чуть позже — зря! Потому что пацаны умудрились выудить из статьи какие-то знания и устроили-таки в своей «альма-матер» не просто мордобой (это у них случалось и безо всяких статей из журналов), а мордобой с воплями и криками. Ну всякими там — кий-я или ки-ай!

Так вот, в один из дней, когда мама привела меня на занятия в бассейне, там внезапно обнаружилась воспитательница из детского дома… Мама вообще водила меня всюду с большим удовольствием. А я не сопротивлялся, поскольку это позволяло мне проводить с мамой больше времени. Моя «детская» часть от этого просто млела. Да и взрослая от неё недалеко ушла. Мама умерла довольно рано, и только после её смерти я понял, что, не смотря на все наши ссоры, её попытки мной манипулировать и обиды, мне её очень не хватает…

То есть сначала я даже не понял, что это за тётка стоит рядом с Ириной Алексеевной. Но когда тренер показала ей на меня, насторожился. А та решительно подошла ко мне и грозно нахмурилась.

— Так это ты, значит, мальчишкам ту статью подсунул?

Я удивлённо воззрился на неё, рефлекторно спрятавшись за маму.

— Какую статью? — мама выдвинулась вперёд, так же сразу же рефлекторно задвинув меня подальше за себя.

— Про японскую драку.

— И вовсе не про драку, — пискнул я из-за маминой спины, поскольку до меня уже дошло кто это такая, и чем мне это грозит.

— А про что же ещё? — недовольно переспросила воспитательница, окинув маму оценивающим взглядом и, похоже, поняв, что нахрапом наехать не получится. Я же, осознав, что первую атаку удалось отразить, высунул голову из-за мамы и пояснил:

— Там статья про борьбу такую, национальную. Про спорт, то есть… Очень интересный и популярный в мире. Его даже в программу Олимпийских игр планируют включить, — после чего нанёс свой «ответный удар». — Неужели вы думаете, что в таком журнале как «Наука и жизнь» про драку писать будут? Это ж журнал Академии Наук СССР!

Воспитательница, похоже, была не в курсе подобных деталей. Возможно, она даже и саму статью совсем не видела. Её могли просто вызвать, накрутить и послать разбираться с «первопричиной всех бед».

— И я по ней тоже занимаюсь, — сообщил я окончательно вылезая из-за маминой спины. — Но пока ни с кем не подрался, вот!

После этого моего «спича» разговор пошёл уже на пару тонов ниже. Меня ещё некоторое время «попытали», и я рассказал, что в статье написано совсем не о драках, а о японском опыте физического развития и воспитания. Поскольку каратэ это даже не борьба, а целая философия… и — да, там много разных приёмов и упражнений, но большая часть из них вообще не про удары или, там, подсечки всякие, а исключительно для развития мышц и связок. То есть тела в целом. И ещё я её показывал своему тренеру по гимнастике Михаилу Львовичу… Я ему действительно эту статью как-то показывал. Но он её пролистал без особенного интереса. Михаил Львович, как было известно всем у него занимающимся, фанател от совершенно другого — от акробатики, а все эти единоборства ему были до лампочки. Но он, пролистав, дал мне пару дельных советов, причём именно из той области, которую сейчас можно было изложить этой самой воспитательнице. Например, он прямо посоветовал пока не тренировать никаких ударов. Потому что у детей в моём возрасте ещё очень слабые кости. Да и суставы тоже. И при неудачном ударе или блоке можно так повредить руку, что не то что на всех боевых единоборствах окончательный крест поставишь, а вообще на нормальной жизни. Ручка и ложка из пальцев через раз выпадать будут. Детский организм — вещь весьма сложная и, во многом, хрупкая… Так вот когда я отдавал ребятам статью, то всё это им рассказал. О чём я сейчас и сообщил. И, более того, я рассказал, что те упражнения, которые делать пока нельзя, собственноручно позачёркивал! Аккуратненько. Тонкой полосой крест-накрест… Вот давайте статью — я вам всё это покажу.

— Нет её уже. Завуч её сжёг, — мрачно сообщила воспитательница, заставив меня внутренне засиять. Всё! Очередная ниточка, с помощью которой меня могли «спалить» родные — оборвана… — Ну после того, как эти оглашенные ту драку с воплями устроили. И чего вопили — непонятно?

— Да там было написано, что если уда-а… то есть сделать движение с резким выдохом, то это самое движение получиться куда сильнее, чётче и резче, — пояснил я. — А выдыхать легче с криком…

— Так ты же говорил, что там не про удары, а про физическое развитие и воспитание, — снова вскинулась воспитательница. Но я пожал плечами.

— В основном — да. Но это же борьба. То есть единоборство. Так что про удары там тоже было. Но я же сказал, что рассказал что можно делать, а чего пока нельзя. И картинки с рисунками ненужных и вредных сейчас упражнений позачёркивал, — я делано печально вздохнул. — Но они, видать, не послушали…

Как бы там ни было, после прихода домой мама потребовала от меня продемонстрировать это самое «карате». Ну, в смысле, те упражнения, которые я делаю. Что я с удовольствием и сделал. Потому как в моём собственном комплексе никаких особенных ударов не было. Максимум махи… В то, что это и всё, мама, похоже, не поверила. Но вот этими, показанными мной упражнениями заниматься мне разрешила. Правда заставила повторить их ещё раз уже в присутствии бабуси и дедуси. Ну чтобы они весь мой комплекс посмотрели, запомнили, и более ничем другим мне заниматься не разрешали. Только показанным. Ну я и показал. Хотя дед, во время моего показа пару раз хитро прищуривался… На этом легализация моего старческо-детского комплекса ушу в качестве стандартной домашней разминки/тренировки и завершилась.

Но для меня самого на этом дело не закончилось. На следующем занятии я выкатил детдомовским пацанам «предъяву». Потому как они меня «сдали». Что было совсем не по-пацански. И ни незначительность повода, ни отсутствие моего наказания здесь никакого значения не имели. Как и то, что всё произошло случайно. Просто Пыря ляпнул не подумав, что они вовсе не дрались, а типа, тренировались в борьбе, про которую им рассказал «один пацанчик в бассейне». А многоопытный завуч, который их и спалил, после этого быстро раскрутил их на всю остальную инфу… Но они и сами понимали, что виноватые. Так что после короткого разговора на повышенных тонах согласились, что должны мне по одному желанию. И что они исполнят его «по любому». Когда бы я его запросил. «Замётано, Ром. Железно! Хоть, в пятнадцать лет, хоть в двадцать, хоть в тридцать…» Это, если кто не понял, я их специально раскрутил на подобное обещание. Потому что были у меня на них некоторые планы в более старшем возрасте. Это сейчас пока у нас тут вокруг Советский союз, а вот впереди нас ждёт развал и жуть девяностых. И вот я совсем не исключаю, что как раз они-таки в эти девяностые устроятся намного лучше остальных… Нет, понятно, что никто не может дать никаких гарантий, что через двадцать пять-тридцать лет все эти детские обещания всё ещё будут иметь хоть какую-то цену, но-о-о… иногда в жизни всё складывается так, что решение делать-не делать или, там помогать-не помогать зависает буквально на волоске. То есть достаточно всего одной «соломинки», чтобы чаша весов склонилась в нужную сторону. Так почему бы этому детскому обязательству и не стать той самой «соломинкой». Кто знает?

А ещё я всё это время, нет-нет, да и заводил разговор про папу. Мама поначалу досадливо хмурилась, мило прикусывала губку, пыталась завести разговор про «нового папу», который будет лучше прежнего, но я стоял на своём — скучаю по папе и точка! А потом, похоже, она и сама начала в этом самом «новом папе» разочаровываться. Она встречалась с ним не так уж часто — максимум пару раз в неделю. И к концу второй недели появились признаки того, что у них там что-то идёт не так. Слабенькие и для обычного ребёнка совершенно непонятные, но для человека, у которого книги Эрика Бёрна, Джозефа Халлинана и Чарльза Даххига были, считай, настольными, они были вполне очевидными.

Кроме того, за это время я сильно порадовал маму своими успехами в чтении, весьма бегло прочитав ей вслух поэму Пушкина «Руслан и Людмила», а также и в арифметике, решив несколько примеров на сложение и вычитание. Отчего был тут же с восторгом признан гением! После чего у мамы начался педагогический зуд. Она возжелала чтобы я непременно и быстро освоил не только деление и умножение, но ещё и задачки с \"иксами\". Но это уже совершенно не входило в мои планы. Потому что дальнейшие успехи были способны увести меня на дорожку «вундеркиндства». Так что пришлось старательно демонстрировать тупизну, время от времени разражаясь слезами. Что, впрочем, оказалось не слишком сложно. Достаточно было просто немного отпустить реакции своего детского тела… Так что через некоторое время мама отстала от меня с этой идеей. Но и с уже показанным я явно продемонстрировал уровень развития куда выше обычного для пятилетки. Так что перед самым отъездом маме пришла в голову идея отдать меня в школу пораньше — не в семь, как это было принято сейчас, а в шесть лет. Ну, дык, и учились в настоящее время не одиннадцать лет, а всего десять… И вот эта идея, после того как я её всесторонне обдумал, мне понравилась. Год — это ж не «вундеркиндство». Так что времени развиться и освоить всё, что я захотел — у меня вполне хватит. А кое-что из того, что я прикидывал, вполне можно перенести и на институт. Зато студент, в отличие от школьника, воспринимается окружающими вполне себе взрослым. Не смотря на свой реальный возраст. Так что, если я могу стать в глазах окружающих взрослым на годик пораньше — очень многое можно будет начать воплощать в жизнь так же несколько пораньше и, следовательно, с куда меньшими усилиями. Либо, скорее, получить дополнительную фору на случай каких-нибудь неожиданностей или собственных косяков. Причём, в отличие от «вундеркиндства» я этим никакого особенного внимания не привлеку. Тем более, что сильно напрягаться от более раннего поступления в школу от меня тоже не потребуется. Уж программу-то первого, второго и третьего классов я точно должен буду отрабатывать влёт. Это позже — когда пойдут всякие предметы типа химии и физики со всякими формулами и реакциями, а также интегралы/дифференциалы — точно начнутся напряги. А пока… Хотя-я-я, пожалуй, стоит ближе к Новому году заняться всякими палочками, крючочками и кружочками. Да и вообще как можно больше тренировать мелкую моторику. Иначе проблемы начнутся уже в первом классе. С чистописанием. Но, в принципе, идею с более ранним поступлением в первый класс, пожалуй, стоит продвигать и поддерживать. Например, освоив-таки пока типа никак не дающиеся мне задачки с \"иксами\". Но не сейчас, а чутка попозже. Месяца через четыре-шесть…

После того как мама уехала обратно к себе в Арзамас-16, моя жизнь вернулась обратно в уже устоявшуюся колею. С утра я шёл в детский сад (сам, в одиночку!), а после обеда за мной приходила бабуся и отвозила на плаванье или гимнастику. Ну или отправляла меня туда самостоятельно. А после окончания занятий я, вместе с детдомовскими, занимался очень важным делом — зарабатыванием денег! Идею предложил Бурбаш. Тот самый пацан, который сумел растащить нас с Пырей по, так сказать, «углам ринга» во время той нашей первой, «ознакомительной» драки… Нет, мы не воровали. Ну, то есть, зуб давать за это я за своих приятелей не стал бы, но если что и было — то точно не при мне. А вместе со мной мы просто оббегали по очереди окрестные дворы, собирая всё, что попадалось на глаза — бутылки, бумагу, картон, ржавые гвозди и куски железа, мятые вёдра, гнутую арматуру и всё такое прочее… Как выяснилось, он у кого-то разузнал, где всё это добро можно было сдать. Нет, в той, своей уже прожитой жизни я тоже в школьные годы собирал макулатуру и металлолом. Но исключительно как примерный пионер. То есть в составе класса и бесплатно. Да я даже цен на это вторсырье не знал! А, между тем, килограмм макулатуры, как выяснилось, стоил ажно двенадцать копеек. Столько же, сколько и бутылка из-под лимонада или пива. Килограмм металлолома шёл уже по двадцать восемь копеек. Молочная бутылка по пятнадцать. А самыми дорогими были бутылки из-под шампанского… Нет, полную цену таким соплякам, как мы, никто не давал, но-о-о… копеек по пять за килограмм макулатуры и пятнадцать за кило металлолома нам платили. На подобный «тариф» Бурбаш сумел-таки договориться. Так что бизнес приносил нам вполне заметные деньги. Потому как тот же стаканчик мороженного стоил девятнадцать копеек, а, скажем, слоёный «язычок» с сахаром и вовсе одиннадцать.

Впрочем, доход день на день не приходился. В удачные дни мне в карман могло перепасть копеек пятнадцать, а то и двадцать. Но бывало, что все усилия найти что-то оборачивались крахом. В такие дни парни не брезговали воровать газеты со стендов. Каждая весила грамм по пятьдесят, а их на одном стенде было четыре. То есть для того, чтобы набрать вожделенный килограмм следовало ограбить пять стендов. А их на весь город было штук пятнадцать… В такие дни я от денег отказывался. Хотя «на шухере» стоял. Ну пока парни вскрывали стенд и тырили с него газеты. То есть по всем законам право на часть «добычи» у меня имелась. Но мне эти копейки вообще были не принципиальны. Нет, хорошо, когда в кармане что-то звенит, и ты можешь позволить себе спокойно побаловаться мороженным или купить себе стакан сока. Но для меня этот момент был не ключевым. На что-то важное я всегда мог попросить у дедуси и бабуси. Если внятно обосновать — дадут. Они у меня понимающие… К тому же парни деньги собирали в первую очередь не на баловство и развлечения, а на еду. Потому как самым популярным продуктом, который они покупали на заработанные копейки, были заветренные «столовские» котлеты из кулинарии на углу. Перед самым закрытием их продавали по десять копеек пара… Меня же кормили и поили — и вкусно, и от пуза. Ну какая бабушка не попробует запихнуть в любого внука лишнюю ложку (или, даже, плошку) собственноручно сваренной кашки? А уж если он ещё и сам добавки попросит — так для неё вообще праздник! Я и просил. Как-никак нагрузки у меня были куда большими, нежели у остальных детей подобного возраста. Значит и энергии мне тоже требовалось больше. Так что, не смотря на лишние поглощённые «плошки» никаким жирком, как, например, мой одногруппник по садику «жиртрест Тиша», я пока не оброс. А вот мышца, к моей радости, у меня появилась. Нет, не особенно рельефная, хотя, скажем, некие следы «квадратиков» на животе уже просматривались.

Ну а не позже восьми вечера я обязан был прийти домой. Как штык! Иначе на следующие пару-тройку дней все мои «взрослости» типа самостоятельного похода в детсад или свободного времени после бассейна оказывались отменены, и я попадал под плотную опёку бабуси. То есть в сад — за ручку, в бассейн или спортзал — снова за ручку, а после занятий — сразу домой и тоже за ручку. И никаких прогулок с пацанами из детдома. Бр-р-р… такую жизнь!

С попытками «разгонять энергию» по организму у меня дело слегка приостановилось. Или, скорее, не слегка. Даже и наоборот — пошёл какой-то непонятный откат. То есть чувствовать её я стал намного хуже. А уж как-то направлять у меня почти совсем перестало получаться… И ни о каком «выплёскивании» теперь уже и речи идти не могло. Впрочем, не факт, что у меня в тот раз получилось нечто подобное на самом деле. Вполне мог себе всё это просто напридумывать. А стёкла дрогнули от порыва ветра. Или самолёт над городом звуковой барьер преодолел. Тут же неподалёку, в Ермолино, военный аэродром. Если он, конечно, уже существует… Ну, или, это просто был временный эффект, как-то связанный с фактом «переселения душ». Типа как бы что-то там действительно было, но в виде «постэффекта» от этого самого переселения. А когда всё более-менее устаканилось, и тело с переселившейся в него намного более взрослой «душой» друг к другу окончательно «притёрлись» — так эффект и исчез. Но я не сдавался и продолжал пытаться так или иначе вызывать у себя все эти ощущения, которые я пока ещё помнил вполне себе хорошо. А ну как чуть погодя вновь начнёт получаться? Может, даже, я чуть попозже и дистанционный удар смогу освоить! Как-никак за свою прошлую жизнь я его имел честь наблюдать как минимум два раза. Причём, один раз из этих двух — абсолютно трезвыми глазами…

А первого сентября у меня, как и у подавляющего числа юных граждан СССР случился праздник! Нет, не День знаний. Такового здесь вообще ещё не существует. Первое сентября для школьников — обычный учебный день. Максимум первый урок чуток отличается. И только лишь потому, что его, как правило, ведут классные руководительницы. Так что на нём решается часть организационных вопросов. А все остальные уроки проходят как обычно. То есть даже уроков мира ещё нет… А я, к тому же, ещё и вообще не школьник. Мне ж в мае только лишь пять лет исполнилось! Просто, как я уже упоминал, наш тренер по гимнастике — Михаил Львович оказался большим поклонником акробатики. А это, на минуточку, от гимнастики немножко в сторону. Акробатика — это, скорее, циркачество нежели спорт. То есть и спорт, конечно, причём довольно сложный и весьма травматичный, но, как бы, и не совсем. Этакий спорт с придурью… ну это я сам для себя так определил. Так вот, Михаил Львович оказался большим, так сказать, фанатом этого дела. И буквально с первых дней моего появления в секции начал агитировать меня «за советскую власть». Ну, чтобы я тоже проникся любовью к акробатике. А я, если честно, зассал. Ну, если выражаться по-нашему, по-пацански… Вот просто заниматься гимнастикой — не испугался, а вот всё то, что он нам на занятиях регулярно демонстрировал из акробатики — фляки, рондаты, сальто разные, отчего-то выглядело в моих глазах довольно пугающе. Почему — хрен его знает. Но, как бы там ни было — деваться было некуда. Михаил Львович акробатикой буквально болел. Так что всем нам у него занимающимся, в конце концов, приходилось всё это осваивать. А уж мне-то тем более. Потому что второй тренер, ведущий гимнастику, отчего-то оказался настроен ко мне категорически негативно. Он даже с директором ругался и угрожал написать по поводу меня жалобу в спорткомитет. Мол, нарушаются все мыслимые правила… Но пока на мне эта ругань особенно не отражалась. Тем более, что чем дальше, тем я всё больше и больше приближался к разрешённому для занятий возрасту… Но всё равно — если я хотел заниматься гимнастикой (а я хотел!), то выбора у меня не было. Ибо делать я это мог только и исключительно под руководством Михаила Львовича. Других вариантов просто не существовало. А это неизбежно приводило меня к непременной необходимости если не полюбить, то, как минимум, более-менее внятно освоить хотя бы начальные упражнения из акробатики. Так вот, первого сентября я, впервые, сделал флик-фляк! Сам! Без помощи тренера! И это было — ВАУ!

Глава 6

— Ну что — не боишься?

— Пф… — я делано небрежно фыркнул. Хотя сердечко трепыхалось вовсю. Потому что это были первые соревнования, в которых я участвовал. Причём, не только по плаванью, а вообще. По чему бы то ни было. Ну, то есть, первые после моей, так сказать, реинкарнации…

За прошедший год я довольно сильно вытянулся и, в настоящий момент, представлял из себя этакого дрища-кузнечика. Худого и голенастого. Но при этом вполне себе шустрого и жилистого. В детском саду я после Нового года начал появляться всего пару раз в неделю. Да и там не столько играл с детьми, сколько качался. Отжимался там, подтягивался, пресс качал… Без фанатизма, так — по четыре-пять подходов по три-пять раз каждый. А до бассейна и обратно я теперь передвигался практически исключительно бегом. И не столько потому, даже, что тренировался в беге, а просто уже неплохо тренированное тело отчаянно требовало движения. Да и результаты в обеих секциях так же радовали. Что на плавании, что в гимнастике. Так что я почти не сомневался, что на этом своём первом соревновании точно взойду на пьедестал. Ну, может быть, не на высшую ступеньку, всё-таки тут выступали и восьмилетки, некоторые из которых размерами превышали меня раза в полтора, но, минимум, третье место точно моё. И это именно минимум…

— Ну тогда иди на тумбу, — Ирина Алексеевна мотнула подбородком в сторону короткой стороны бассейна на бортике которой возвышалось шесть стартовых тумб. Ну да — бассейн у нас был, так сказать, сокращённого варианта — и дорожки длиной всего по двадцать пять метров, а не как по олимпийским нормам — пятьдесят, и самих дорожек всего шесть, а не восемь. Но в соседних городках и такого не было. Поэтому и районные, и часть областных соревнований проходили именно в нашем городе. И вот на одни из таких я как раз и был заявлен. Первый раз в своей новой жизни.

В прошлый раз я в подобных соревнованиях впервые поучаствовал, будучи на год с лишним старше. И на пьедестал я тогда не пробился, заняв всего пятое место. Впрочем, и это было довольно неплохо. Потому что участников заплыва тогда оказалось одиннадцать человек. И двое из них так дистанцию и не закончили. Переволновались, расплакались и сошли с дорожки. Малышня — что с нас взять. Так что я тогда оказался в самой серёдке среди тех, кто закончил дистанцию. Или в лучшей половине, если считать от числа всех, кто был заявлен…

— Готовы? — крепенький мужичок в теле, исполнявший на этих соревнованиях должность старшего судьи, окинул нас внимательным взглядом поверх сдвинутых на кончик носа очков, после чего согнул правую руку, поднеся зажатый в ней секундомер поближе к лицу, а левую, со стартовым пистолетом вытянул вертикально вверх.

— Ну тогда — на старт, внимание, МАРШ! Дах!

Выстрел стартового пистолета я осознал уже находясь в воздухе. Толчок ногами получился как по заказу. В воду тоже вошёл удачно, почти без всплесков, и сразу же руки и ноги заработали, привычно проталкивая тело вперед сквозь куда более плотную, чем привычный телу воздух, среду.

— …а-ай …во-ой …ляч …уны …шла, — гул голосов и крики болельщиков доносились как сквозь вату. За время гребка уши просто не успевали освободиться от воды в достаточной степени, чтобы звуки могли стать чёткими. Но это было неважно. Что, кто кричит — какая разница?

— Хлесь! — вытянутая вперед в гребке рука задела бортик, и тело само, автоматически, кувыркнулось назад, отталкиваясь от стенки сильным толчком ног. Руки тут же заработали с новой силой, а лёгкие… лёгкие уже горели. И сердце колотилось так, что, казалось, ещё чуть-чуть и оно выскочит. Причём, почему-то, именно через уши…

—…а-ал …дец …ай, — крики уже не воспринимались совсем. Да и вообще ничего не воспринималось. Только пенопластовые поплавки разделительного троса мелькали сбоку перед глазами. Потому как если упустить их из виду — то можно сбиться с траектории и налететь на сам трос. А это потеря драгоценных секунд. Ну или долей этих самых секунд. Не менее драгоценных…

— Хлесь… — я выдернул голову из воды и повис на бортике тяжело дыша и блымая глазами. Ну чтобы сморгнуть воду. Неужели всё? Интересно, каким я пришёл? Оп-па — неужели первым? И рот сам собой расплылся в счастливой улыбке…

— Ты как? — я задрал голову и одарил тренера улыбкой. — Ну, вижу, что нормально. Давай вылезай и ляг — полежи на лавке. Второй заплыв через пятнадцать минут…

Ну да — в нашей возрастной категории сегодня было заявлено двенадцать участников. На первом-втором заплывах должно было отсеяться по половине участников, после чего на старт выходят шесть оставшихся финалистов. Так что пока ещё ничего не решено. Всё решиться через пятнадцать минут. Но всё равно то, что я в своём заплыве пришёл первым — это здорово. И хорошая заявка на пьедестал. Даже если во втором отборочном заплыве пара участников окажется сильнее меня, то уж третьим-то я приду…

Домой я ехал уже не таким счастливым. Несмотря на то, что занял аж второе место. Первым стал здоровенный второклассник-восьмилетка, обошедший меня дай бог на ладонь. А то и вообще на полпальца. Впрочем, вполне могло быть, что он меня и не обошёл. Просто старшим судьёй соревнований у нас был как раз руководитель его секции из столицы области. Вот он и определил, что его воспитанник пришёл первым. Ведь никакого фотофиниша в нашем бассейне не было, как, кстати, и любых других средств объективного контроля. Всё на глазок… Но и сильно расстраиваться я также посчитал глупым. Второе место на межрайонных соревнованиях в шесть лет…, да я в восемь, ну, то есть, когда мне будет столько же, сколько и сегодняшнему чемпиону, тут всех просто рвать буду! Скорее уж придётся как-то напрягаться чтобы не посчитали «перспективным спортсменом». Потому что идти по спортивной стезе я не хотел категорически. Спорт мне нужен был только и исключительно для развития и как можно более долгого сохранения пикового уровня здоровья, становиться же профессионалом в спорте высших достижений — это, наоборот, своё здоровье гробить. Особенно в семидесятые-восьмидесятые. Потому что в эти времена «химия», причём крайне грубая и токсичная, в спорте уже есть, а допинг-контроля ещё, считай, и нету. Вследствие чего ситуация в советском спорте международного уровня такова, что «колёса» жрут все. Причём, не только по желанию, но и под приказ. Я знаю. Я когда-то книжку писал в жанре альтернативной истории, и один из главных героев у меня как раз пошёл по спортивной стезе. Так что, когда я материал собирал — с очень многими бывшими спортсменами пообщался. И они мне такого понарассказывали — с двенадцати лет детей «химией» начинали пичкать, ну из числа «перспективных», а к семнадцати они уже на таких дозах сидели, что мама не горюй. Эдак я к тридцати годам не то что здоровье не сохраню — вообще инвалидом стану. С состоянием организма по биологическому возрасту аккурат лет на пятьдесят с лишним и с десятком болезней и тяжелейших аллергий до кучи.

Но когда мы проезжали через перекресток между улицами Курчатова и Жолио-Кюри, моё настроение тут же поползло вверх. Потому что на этом перекрёстке уже вовсю тянулся вверх дом, в котором будет жить моя Алёнушка. Нет, я не собирался бежать знакомиться, поскольку твёрдо решил как можно более точно повторить всю историю нашего знакомства. То есть оно должно было состояться так же и там же, где и случилось в прошлый раз. Но-о-о… всё равно, осознание того, что скоро она будет здесь, рядом, грело.

— Ну ты как — не расстроился? — поинтересовался дедуся, когда мы уже поворачивали во двор. Они с бабусей были в бассейне вместе со мной — болели за меня. Потому как сегодня у деда была свободная суббота, так что идти на работу ему сегодня было не надо.

— Не-а! — я лениво мотнул головой. — Второе место — это здорово, а первое ещё будет. Я ж там самый младший был! Ну из соревнующихся. Другие в моём возрасте ещё только в секцию записываются — а у меня уже второе место!

Дед хмыкнул и одобрительно кивнул.

Дома меня ждал роскошный обед — блины! Бабуся заранее подготовила опару и сделала начинку. Так что первые блин был снят со сковородки уже через десять минут после нашего возвращения… Причём, забацала она их ажно в четырёх видах: обычные, круглые как солнышки, на выбор — со сметаной с сахаром либо со сгущёнкой, и три вида с начинкой — с мясом, с картошкой и грибами и сладкие с творогом. А ещё к этому был вкуснючий домашний компот из красной смородины с деревенского огорода.

Когда я, обожравшись, отвалился от стола, дедуся внезапно встал и, выйдя из кухни, через минуту вернулся обратно с очень красивым аккордеоном в руках. Я помнил его. Это… произведение искусства дед так же привёз из Германии. Нет, не в качестве трофея. Войну дед закончил в Румынии. При короле Михае, ага. А в Германию он попал уже в пятидесятых. После Военного института. И как немец. Ну, то есть, будучи там он числился немцем и ходил в немецкой военной форме. Потому как работал в советско-германском акционерном обществе «Висмут», которое занималось добычей урана на территории ГДР. Рудники, кстати, заложили ещё при Гитлере, ну а после поражения Германии всё это попало в руки советской оккупационной администрации. А затем было организовано то самое советско-германское акционерное общество… Кстати, он довольно быстро в этом, так сказать, «наблатыкался». Ну в изображении из себя немца. Дедуся рассказывал, что, по роду работы, ему приходилось сталкиваться с нашими, советскими солдатами и офицерами, проходящими службу в ГСВГ, так при этом все были уверены, что он либо из антифашистов, эмигрировавших в СССР ещё до войны, либо просто провёл много времени в плену. Оттуда, мол, и знает так хорошо русский язык. То, что он просто переодетый в немецкую военную форму русский, не понял никто… И вот за время этой командировки дед и прикупил довольно много всяких полезных либо просто красивых вещей — посуду, фарфоровые статуэтки, швейную машинку с ножным приводом для бабуси, механическую пишущую машинку немецкого производства с но русской раскладкой. Именно на ней, кстати, я в прошлой жизни и «набивал» свои первые рассказы. Ну, когда только-только вставал на, так сказать, писательскую стезю… А также вот этот аккордеон.

— Вот, Рома, — сказал дед, аккуратно ставя красный музыкальный инструмент с блестящей позолоченной отделкой, вкусно пахнущий кожей на кухонный стол. — Дарю. Заслужил!

Я уставился на аккордеон. М-дам… В прошлый раз так же произошло нечто подобное. Дед подарил мне аккордеон, а потом нанял старшину-сверхсрочника из полкового оркестра для того, чтобы тот научил меня играть на нём. Подаренный аккордеон оказался для меня слишком велик, поэтому пришлось покупать мне ещё один. Поменьше. И учиться уже на нём. И лишь через несколько лет я вырос настолько, что смог начать осваивать подаренный… Играть я научился. И ноты читать тоже. Старшина-сверхсрочник из оркестра записывал мне разные простенькие песенки, вроде «Как под горкой под горой…» которые я должен был разучивать самостоятельно. Но всякие другие премудрости типа сольфеджо, теории и истории искусств, музыкальной литературы и всего такого прочего — прошли мимо меня. Так что основательно с классикой я начал знакомиться только в середине нулевых, после путешествия в Австрию.

Знаете, когда едешь на туристическом автобусе под Венскому лесу под звуки вальса Штрауса под названием «Сказки Венского леса», включенного экскурсоводом, это, как-то само собой создаёт просто непередаваемое созвучие музыки и души, после которого мгновенно появляется интерес к классической музыке… Так что отсутствие системного музыкального образования я решил считать очень большим недостатком, который, раз уже жизнь предоставила мне вторую попытку, собирался непременно его устранить.

— У тебя будет индивидуальный учитель, — продолжил между тем дедуся. — Я договорюсь.

Я ещё раз окинул взглядом аккордеон, а затем перевёл взгляд на деда.

— М-м-м… дедусь, спасибо, но-о-о… не надо мне индивиального учителя, — тут я специально сделал ошибку. Мне, конечно, уже шесть лет, но произносить с налёта столь сложные слова — однозначно палиться. Нет, я мог — губные мышцы были уже достаточно развиты, чтобы я был способен озвучивать подобные слова, но пока лучше эти свои способности демонстрировать очень дозировано. Я и так, даже по открыто демонстрируемому набору навыков и умений, опережал своих одногодков на год-два — и большего не надо. Опасно!

— Почему? — удивилась бабуся.

— Просто… у нас один мальчик в бассейне в музыкальную школу ходит. И я тоже хочу, — я добавил в голос просящие ноты. — Там ведь не только на гитаре учат играть… ну, то есть, он ходит на гитару. Ну и я бы тоже хотел… Там ещё про всяких композиторов рассказывают — где жили, когда, чего написали, а ещё их произведения на патефоне ставят чтобы слушали. Это ж интересно! А ещё там их учат играть не только по одному, но и всех вместе. В ансамбле, — я разулыбался, поскольку знал, что улыбка у меня очень обаятельная. Из-за ямочки на щеке. Мне об этом многие говорили. Ну, в смысле, в прошлой жизни. А уж сейчас, в сочетании с симпатичной детской мордашкой… — А давай я так же на гитару пойду? И мы тоже будем играть с тобой вместе. В ансамбле.

Дед, слегка нахмурившийся, когда я начал возражать, задумался. Он аккордеон освоил самоучкой, на слух, подбором. И потому умел играть на нём всего три-четыре песни. Одну я запомнил на всю жизнь. Она называлась по первой строчке: «Когда б имел златые горы…». Бабуся рассказывала, что именно этой песней дед её и покорил. Это произошло в сорок первом, когда дедов батальон стоял на постое в той самой деревне на полпути к Москве, в которой до сих пор жили мои прадедушка и прабабушка. Дедуся к тому моменту уже получил младлея, а медаль у него была ещё с финской. Вот такое убойное сочетание, вкупе с музыкальным талантом и лихим взглядом синих, рязанских глаз поразило юную девятнадцатилетнюю учительницу, едва успевшую перед самой войной закончить педагогический техникум, в самое сердце…

— Значит в музыкальную школу, говоришь? Знаешь где она расположена?

— Нет, но я спрошу. В понедельник.

— В понедельник тебе в школу. Первое сентября же — забыл? — усмехнулся дедуся.

— Но это же только с утра. А после обеда я опять в бассейн.

— После соревнований отдохнуть лишний денёк не хочешь? — нахмурилась бабуся.

— Так завтра и отдохну, разве нет? — удивился я.

— Ну так обычно у тебя два дня отдыха на выходных, а в этот раз всего один получается — воскресенье, — пояснила свою мысль бабуся. — А на соревнованиях ты сильно выложился. Я же видела, как ты после последнего заплыва из воды вылез. Тебя ж едва не качало.

— Да тоже мне… — я фыркнул и махнул рукой. — Когда там уставать-то было? Два раза меньше, чем по одной минуте сплавал. А тренировка-то полтора часа идёт! На ней часто и куда больше уматываешся.

— Ладно, раз не устал — иди погуляй, — добродушно усмехнулся дедуся.

— Ага! — я спрыгнул с табуретки и, заскочив в комнату, чтобы прихватить парочку шариков от пинг-понга, выбежал во двор. Я их теперь постоянно в руках таскаю. И давлю. Они у меня типа эспандера. Ну, чтобы пальцы качать, да и кисть в целом. Тут главное правильно давить — равномерно по всей поверхности. Если пальцем в одну точку — то очень легко сломать. А они сейчас — большой дефицит. Ну как и многое другое…

Во дворе было довольно людно. Я с тоской оглядел толпу малышни, ковырявшейся в песочнице и оккупировавшей качели, и побрёл в сторону горки. Нет, не пластиковой с «безопасными» фиксаторами и головками болтов, закрытыми пластиковыми крышечками, а обычной — здоровенной и деревянной, сделанной из досок. Если рухнуть с верхней площадки — так и шею свернуть можно. Даже взрослому. У неё ж высота за четыре метра! А рухнуть можно было запросто. Потому что на перилах, ограждающих эту самую верхнюю площадку, сейчас расселось человек шесть пацанов возрастом восьми-девяти лет.

— О-о, Ромыч, давай к нам! — заорал Зёма, мой дворовый приятель. Я махнул рукой в ответ и, прибавив хода, двинулся в сторону горки. Мимо моего так на этот раз и не случившегося друга, который сейчас как раз самозабвенно раскачивался на качелях, не обращая на меня никакого внимания. Увы, подружиться с Колькой, как это было в прошлой жизни, у меня не получилось. Дело в том, что я почти сразу же вышел на, так сказать, более старший уровень общения. То есть меня довольно быстро приняли в свой круг мальчишки на пару, а то и тройку лет постарше. Да и мне с ними было общаться заметно интереснее, чем с ровесниками. С натяжкой, конечно, поточу что они всё равно оставались для меня детьми, но… общие темы были. Многие из них, как и я, уже занимались в секциях, а поскольку все поголовно уже были школьниками, то с ними можно было пообсуждать и трудности освоения арифметики и письма. Так что темы у нас имелись. В отличие от малолеток, к каковым и относился Колька…

— Ну чё, как? — поинтересовался Зёма, солидно пожимая мне руку.

— Да нормально, — я пожал плечами. — Второе место.

— А чё не первое? — тут же влез Козя, мелкий парень из соседнего двора старше меня на год, но при этом почти на голову ниже.

— Ну, так получилось, — я пожал плечами, а потом насмешливо покосился на него: — Но ты можешь попробовать сделать лучше. У нас в бассейне через две недели новые соревнования. Приходи. Станешь первым — сам тебе поаплодирую.

У нас с Козей были контры. Он появился в нашей компании дней шесть назад и, узнав, что я младше него, тут же попытался мной командовать. Остальная компашка, к тому моменту знавшая меня достаточно хорошо, смотрела на его попытки со снисходительной насмешливостью, ожидая что вот-вот Козе «прилетит по полной». Но я с какого-то перепуга решил не обострять и попытаться поставить Козю на место мягким способом. Жалко стало. Уж больно мелким он был. И от этого сильно страдал. Что стало мне очевидно уже после пяти минут общения. Как и то, что именно этим и объяснялись его задиристость. Так что был очень неплохой шанс на то, что, если помочь ему справиться с его негативной психологической самоустановкой, он сможет вырасти во вполне нормального парня, а не в мелкого хулигана… Поэтому я решил считать эту ситуацию психологическим тренингом себя, любимого, и наработкой практики управления людьми. В прошлой-то жизни подобная практика у меня была большая, хотя и несколько специфическая. Потому как армейская. Как-никак двадцать четыре года погоны относил. И на пенсию ушёл полковником… Но на этот раз становиться профессиональным военным я не собирался.

Нет, армия, несомненно — отличная школа. И я был ей благодарен за всё то, что она мне дала. В первую очередь умение разбираться в людях, конечно, но ещё и понимание как широки, на самом деле, пределы человеческих возможностей. Даже своих собственных. Особенно своих собственных! Было у нас в училище упражнение, которое я и сам потом широко практиковал. Ну, когда стал офицером. Очень наглядное… Рано утречком подразделение поднимали по тревоге и уводили на марш-бросок в полной выкладке. А в полной выкладке долго бежать не получится. Сдохнешь быстро. Но вот «волчьим скоком», то есть сто шагов бегом потом сто шагов шагом, можно передвигаться часами. Однако, когда ты уходишь на такой марш первый раз — организм этого не знает. Да и не нравится ему, привыкшему к ленивой и комфортной гражданской жизни, когда его так нагружают. Поэтому он начинает довольно быстро сигнализировать тебе всеми доступными способами, как ему плохо и некомфортно — глаза заливает пот, сбивается дыхание, начинают болеть ноги, колоть в боку, ломить косточка на крестце, которую набило малой пехотной лопатой… Но сделать ничего нельзя. Потому что сзади бежит «замок» и орёт:

— Подтянись! Шевели ногами! Не отставать!

Потом пот начинает не только заливать глаза, но и хлюпать в сапогах. Ноет хребет, который набило каской, сбившейся на затылок, и ты уже не дышишь, а сипишь, с трудом втягивая воздух в горящие лёгкие через потрескавшиеся от жажды губы. Потому что воды у тебя только одна фляжка. И пить ты имеешь право только по разрешению командиров. Нет, были некоторые, которые тишком выхлестывали всю фляжку уже на первых пяти километрах… ох как же они потом страдали! И вообще, по всем внешним признакам ты должен был упасть и умереть ещё пару километров назад, однако, гудящие ноги, обутые в ставшие почти неподъёмными сапоги, продолжают бухать по земле, неся тебя вперед в стаде таких же хрипло и со свистом дышащих существ, своей расхристанностью и измученным выражением на лицах ни разу не напоминающих бравых защитников Родины… А ещё через три километра «замок» командует:

— Так, Шабаршин — сними с Аракеляна автомат. Онопко — ты хватаешь его вещмешок. Лобов, Марков — быстро сняли брючные ремни и зацепили Аракеляна за запястья. Поволокёте его! Что не видите, что он уже на последнем издыхании? Товарищу помогать надо. Взвод своих не бросает.

А ты мысленно взвываешь, потому что тоже на последнем издыхании. И уже давно на последнем издыхании. И это тебя надо волочь, а не Аракеляна. Причём, уже километров пять как надо. А то и десять… Но всё равно, раздвинув дрожащими от усталости руками сбившиеся на пузо подсумки, выдёргиваешь из бретелек на штанах тонкий брезентовый ремешок, на котором держатся брюки, и, не прекращая бега, захлестываешь твоего товарища по курсантскому взводу за безвольно повисшие запястья, после чего крепко вцепляешься в свободный конец ремешка. А «замок» снова орёт:

— Быстрее! Шевели ногами …м-мать! Чего плетётесь как беременные черепахи? Нагнать взвод! Время засекается по последнему!

Ну а когда ты, шатаясь и хрипя, наконец-то добегаешь до финиша и буквально падаешь за землю, выдавливая из всё ещё судорожно дёргающих легких:

— …здец! Думал уже на третьем километре помру… — а рухнувший рядом с тобой «замок», дышащий почти так же, как и ты, хотя пару минут назад казался тебе свеженьким и совершенно не уставшим, с кривой и измученной гримасой выдавливает из себя:

— Во-от, а пробежал — пятнадцать! — после чего с трудом улыбается и поясняет: — Человеческий организм способен на куда большее, курсант, чем нам кажется. Если ему не потакать в привычной для него лени…

В том, что это так, я потом убеждался не раз. Отмахать пёхом за сутки по дикой жаре, обливаясь потом и сплёвывая забившую рот пыль шестьдесят восемь километров, а потом полночи воевать, отражая учебные атаки и атакуя в ответ — возможно. Спать в луже под проливным дождём, который льёт уже вторые сутки — тоже не смертельно. Как только вода в луже нагревается от тепла тела — глаза сами закрываются. Не спать трое суток подряд, а потом, после десятикилометрового марш-броска, лихо выйти на стрельбище и отработать тактическое учение с боевой стрельбой «Рота в наступлении» с оценкой «отлично»? Да вообще легко!

Так что — да, армия — великая школа. И пройти через неё совершенно точно очень полезно любому парню вне зависимости от того, чем он потом собирается заниматься… Но я-то уже один раз её прошёл. Да ещё и не школу. Школа — это, если по аналогии, «срочка». Я же отслужил двадцать четыре года! То есть, получается, что я прошёл и техникум, и университет, и, даже, академию. Причём, точно не был в них «второгодником». Иначе хрен бы дослужился до полковника. Так зачем нужно повторять уже пройденное и усвоенное по второму разу? К тому же чем я буду зарабатывать себе на жизнь — я уже знал. Писательством, чем же ещё? А что — и сейчас, и в будущем вполне уважаемая профессия. Ну если пробьёшься. Но у меня-то уже один раз получилось. А сейчас-то у меня опыта куда побольше будет, чем тогда, когда я это делал в первый раз. Так что другие варианты я даже не рассматривал. Есть дело, которое принесёт и удовольствие, и достаток — так чего искать добра от добра? Просто на этот раз начну двигаться в этом направлении пораньше. Может ещё даже в школе. Есть же такая газета «Пионерская правда». Там, насколько мне помниться, даже фантастика публиковалась. Кир Булычев, если я правильно помню, там публиковался с очередным произведением из цикла про «девочку из будущего» Алису Селезнёву. А я как раз в этом жанре и работал… Так что почему бы некому пронырливому пионеру тоже вовремя не подсуетиться?

Что же касается высшего образования, то с его помощью я собирался устранить один из наиболее серьёзных имеющихся у меня дефицитов — недостаточное знание языков. Потому как если английский мне, худо-бедно и на весьма среднем уровне, который я называл «уровень ресепшена», то есть позволяющим объяснить кто ты и откуда взялся в отеле, уточнить как добраться до какой-нибудь местной достопримечательности и, самое главное, понять ответ, а также заказать в ресторане стакан красного вина или свежевыжатого сока, освоить удалось, то другими — тем же немецким, французским или итальянским дело было совсем швах. А мне хотелось иметь возможности более-менее свободно общаться на нескольких языках… Я-то, в отличие от всех остальных, живущих сегодня в СССР точно знал, что весьма скоро, всего-то через двадцать с небольшим лет, железный занавес, окружающий СССР и почти намертво отсекающий его даже от стран так называемого социалистического содружества[1] падёт, и наш народ радостно ринется лицезреть то, о чём до сего момента мог только читать в учебниках или на страницах исторических романов — Колизей, Эйфелеву башню, дворец Дожей, Собор Парижской богоматери, Альгамбру, пирамиду Хеопса, гору Фудзи, Нью-Йоркский Централ-парк, Кёльнский собор и Карлов мост… Да что там говорить, если у меня самого одна из самых сильных эмоций в жизни случилась, когда я сошёл с туристического катера на самую главную и известную в Венеции Славянскую набережную, и меня просто пробило воспоминание о том, как в свои четырнадцать, сидя у телевизора, я смотрел на стоящего вот здесь, на этом самом месте, Юрия Сенкевича, ведущего телепередачи «Клуб кинопутешествий», и чётко при этом осознавал, что меня там никогда не будет! И не то, что даже какое-то сильное сожаление тогда было. Нет, не особо. Потому что к седьмому классу я уже успел понять, как устроена жизнь. Что толку сожалеть о том, что лёд холодный, а вода мокрая? Ну вот и с этим так же… А тут — оп, и я здесь! Незабываемое чувство…

Козя презрительно хмыкнул и картинно сплюнул через выпавший зуб. Не выбитый, а именно выпавший. Поскольку он был, как я уже упоминал, на год старше меня, у него как раз наступило время, когда молочные зубы начали меняться на постоянные. Вследствие чего в его зубах образовалась очень удачно расположенная дырка, через которую он и сплёвывал по любому поводу…

— А ты вообще плавать-то умеешь? — продолжил я потихоньку троллить парня.

— Больно надо! — буркнул Козя. После чего окинул меня этаким торжествующим взглядом и, не торопясь, но гордо, даже немножко картинно вытащил из кармана смятую пачку «Примы». Пацаны замерли… Нет, в Стране Советов курили многие. Но тех, кто начинал курить в нашем возрасте — практически не было. Да что там в нашем… учителя в школе гоняли даже шестнадцати-семнадцатилетних лбов из числа девяти-десятиклассников, которые выбегали курнуть на переменке, прячась за трансформаторной будкой. Им приходилось специально назначать караульных, отслеживающих выдвинувшихся на контроль преподавателей… Так что сигарета во рту мальчика семи лет для подавляющего большинства окружающих была явным перебором. Особенно вот так, демонстративно, на глазах у доброй дюжины мам и бабушек, присматривающих за возящейся в песочнице малышнёй. Нынешняя суббота была нормальной, не «чёрной»,[2] так что на работу никому не надо — вот мамы с бабушками и высыпали погулять с детками. И что с того, что никто из них именно в этот момент на горку не смотрит? Я вот уверен — стоит Козе закурить, как на него… да и на всех нас тут же набросятся разъярённые фурии, в которых превратятся все эти спокойные и мило улыбающиеся женщины, едва только разглядят горящую сигарету во рту ребёнка.

Пацаны замерли. Но не от опаски, а, скорее, от восхищения. В этом возрасте курение представлялось большинству мальчишек вещью невероятно крутой. Потому как расценивалась ими как некий вызов, как показатель смелости и признак взрослости. На что Козя и рассчитывал. Только, судя по всему, он собирался рисануться с сигаретой чуть попозже, когда мы передислоцируемся куда-нибудь в сторонку от взрослых. Но, начав проигрывать в словесной пикировке, разозлился и бездумно решил бросить на стол свой явно давно и тщательно лелеемый «козырь» …

Сунув сигарету в рот, пацан небрежно выудил из кармана коробок со спичками. В полной тишине он достал из коробка спичку, развернул коробок боковой тёркой вверх и-и-и…

— Козя, — ласково улыбаясь прошипел я, — если из-за тебя сейчас вся вот эта толпа родителей тех малолеток, которые в сейчас в песочке ковыряются, на нас накинется, я тебе эту «Приму» в глотку забью, понял?

Пацан замер, уставившись на меня ошарашенным взглядом. Похоже, до него только после моих слов дошло что он только что чуть не натворил. А может просто моя рожа не понравилась. Мне Алёнка всю жизнь твердила, что когда меня подбешивает, то рожа становиться такой, что хочется закопаться под землю, да поглубже. И это при том, что именно на неё я так никогда не злился… Не знаю, насколько это должно было сработать с моей текущей милой, детской мордахой, но, судя по взгляду Кози, что-то такое, всё-таки, проклюнулось. Но было уже поздно…

— Мальчики, а что что вы там делаете?

Я резко развернулся, попутно сдвинувшись, чтобы закрыть мелкого своей спиной и бодро отозвался:

— Ничего, Бабтань. Сидим-разговариваем.

— А почему у того мелкого из соседнего двора папироса во рту? — с этими словами баба Таня, техничка из магазина на углу нашего дома, в народе носившего имя «Ступеньки», обвиняюще ткнула пальцем в нашу сторону. Жила она где-то в другом месте, но, закончив уборку магазина, частенько выбиралась во двор, присоединяясь с таким же бабулькам, греющим кости на лавочках. Так что всеми почиталась за местную.

— Папироса? — я обернулся с крайне удивлённым видом. Слава богу Козя успел выдернуть изо рта сигарету и отбросить её куда подальше. — У кого?

— У мелкого, — тоном ниже продолжала бабка-активистка, вглядываясь в Козю, который в настоящий момент демонстрировал крайне невинный вид. Прям пай-мальчик какой-то, а не малолетний хулиган.

— Выкинул уже, значит…

Я демонстративно внимательно осмотрел пацана, затем завертел головой, потом свесился за перила и картинно-внимательно осмотрел землю под горкой.

— Хм-м-м, а вы точно уверены, что была папироса? Вот прям так, внаглую, при всех?

В глазах остальных родительниц и бабушек, при первых же словах бабы Тани прекративших собственные разговоры и дружно уставившихся на нас с крайне обвиняющим видом, появилось некоторое сомнение. Так что я рискнул перейти в лёгкое наступление.

— Палочку он грыз — это да. У него ж сейчас зубы новые растут — вот дёсны и чешутся. Поэтому он всякую дрянь в рот суёт… — Козя тут же уловил мою мысль и широко улыбнулся, вовсю демонстрируя свою щербатость. — А папиросу? Да ещё вот так, при всех… — я покачал головой. — Да мы бы сами, первые, ему сказали бы, Бабтань, — я замолчал. Пару мгновений меня сверлило несколько пар настороженных женских глаз, а затем в «команде поддержки» излишне глазастой уборщицы начался, так сказать, разброд и шатания. Часть замолкнувших, было, мамочек помоложе вновь начали своё щебетание, а спустя десяток секунд и бабульки принялись, группка за группкой, также возвращаться к прерванным разговорам. Оставшаяся почти без поддержки баба Таня ещё несколько секунд настороженно пялилась на нас, а потом погрозила пальцем и, развернувшись, тут же, с налёта, включилась в разговор двух соседок. Я облегчённо выдохнул. Вот ведь, вроде, и не виноват совсем, а вполне могло прилететь. Среди собравшихся тех, кто знает бабусю — почитай половина. Точно бы сообщили ей, что я «вожусь» с теми, кто «папиросы курит». За что немедленно последовали бы санкции. Причём, именно не за то, что сам курил, а за то, что «вожусь» с такими. Я развернулся и смерил Козю уничтожающим взглядом. Тот уныло отвернулся. А что тут можно сказать — накосячил по полной. Не только сам едва не вляпался, но и нас почти подставил. А вот я — красавчик. Разрулил! Можно взять с полки пирожок. Ну, когда она у меня появится, эта полка…

Выждав минут пять, мы чинно спустились с горки и выдвинулись за угол одноэтажного финского домика, в котором размещались какие-то госучреждения. Сегодня они были закрыты на выходной, так что лишних глаз из окон можно было не опасаться… Козя шёл, опустив взгляд и угрюмо молча.

— Ну и на хрена ты эту дрянь в рот совать решил? — поинтересовался я, когда мы завернули за угол и, отойдя чутка подальше, остановились.

— Чего это дрянь? — вскинулся пацан. — Нормальная «Прима». Её все курят.

Я усмехнулся.

— Вот скажи мне, друг сердешный, тебе твой рост нравиться?

Щёки Кози мгновенно полыхнули даже не красным, а бордовым, и он полоснул по мне ненавидящим взглядом.

— А при чём здесь…

— А при том, что твоя «нормальная «Прима» является одним из самых лучших подавителей гормона роста. Как, в принципе, и любая другая сигарета. Поскольку все они содержат никотин. Но в «Приме», кроме всего прочего, ещё туча всяких грязных смол и иных вредных компонентов, которые это действие ещё и усугубляют! — я сделал паузу, обвел взглядом ряд ошарашенно-округлённых глаз и припечатал:- Так что если ты хочешь чем дальше, тем больше отставать в росте и развитии от других пацанов твоего возраста, то пожалуйста — можешь курить. И, даже, «Приму»!

— А ты откуда знаешь?

— Журналы научные читать надо! — припечатал я. — «Науку и жизнь», например. Или ту же «Химию и жизнь».

Про мою эпопею с «карате» во дворе были наслышаны поскольку я прикидывал варианты куда пристроить ту статью не только с детдомовцами. Так что вопросов не последовало. Народ некоторое время молча переглядывался, слегка поёживаясь, а потом Никита, едва ли не самый крупный из нашей компании, осторожно уточнил:

— А если всего один раз курил и не в затяг — то тоже расти перестанешь?

Я покровительственно усмехнулся. Да уж, в этом возрасте у пацанов побыстрее вырасти — самая главная мечта. Ведь сколько интересного мимо пролетает из-за того, что ты «ещё маленький». Даже если для своего возраста ты та ещё долговязая дылда, навроде Никиты…

— Если один раз и не в затяг — то нет. Да и даже если курить, то совсем расти ты не перестанешь. Просто будешь делать это медленнее, чем остальные. Ну и вырастишь меньше, чем мог бы, — я снова сделал паузу и небрежно добавил: — Впрочем, есть способы, наоборот, ускорить рост, — после чего отвернулся и поднял очи горе, старательно наблюдая за Козей боковым зрением. Есть! Всё — он мой! Но «подсекать» пока рано. Пусть мальчик дозреет…

[1] В 1991 году за рубеж из СССР было совершено 10 819 турпоездок. Из всего СССР. То есть из всех 15 республик. И во все страны. От социалистических Болгарии или Чехословакии и до Индии или Японии. Хотя подавляющее большинство из них, конечно, в страны соцсодружества — от Болгарии до ГДР и Польши. И это, кстати, был рекордный показатель. Например, в 1985 таких поездок было 4 500, а в 1975 — 2 500. Для сравнения в РФ в не самом удачном для туризма 2015 году (в конце 2014 курс рубля упал практически в два раза), за рубеж с туристическими целями было совершено 12 с лишним миллионов поездок.

[2] «Чёрными» называли рабочие субботы.

Глава 7

— Да-дах! Да-дах! Да-дах! — кулаки раз за разом врезались в газету. — Да-дах! Да-дах! Да-дах… — шеренга пацанов, выстроившись вдоль щита, сбитого из старых досок, на котором висели ажно полдюжины старых и потрёпанных газетных подшивок старательно мутузила их стиснутыми кулаками. Спрашиваете с какого хрена они этим занимались? Да потому что я их на это подвигнул!

Дело в том, что как раз где-то в конце семидесятых на экраны Советского союза вышла киноэпопея под названием «Вкус хлеба». Это был фильм о целине. О там как в сухую и холодную степь, на голую землю пришли люди, которые смогли распахать эту степь и дать стране, многие поля и нивы которой были ещё переполнены взрывающимися «подарками» после не так давно отгремевшей Великой Отечественной войны, так нужный ей хлеб… Агитка, конечно, но весьма талантливая. И одним из главных героев этого фильма был председатель целинного совхоза, которого сыграл великий советский актёр Сергей Шакуров. Так вот этот самый председатель тренировался по утрам, вбивая кулаки в подшивку прошлогодних газет. Причём, делал он это по особой формуле. Начиналось всё с единичного удара по толстой, годовой подшивке. На следующий день один газетный лист с подшивки срывался, а количество ударов возрастало до двух. Ещё через день — минус очередная газета и уже три удара. Ну и так далее… Вот я и решил организовать пацанов на подобную тренировку. А что — брутальненько ведь. И необычно. Да и сама история интересная. Я им тот эпизод из фильма пересказал, но не как фильм, а, типа, как реальную историю. Да ещё и придумал, что этот председатель, мол, так «раскачался», что одним ударом быка с ног валил. Вот пацаны и загорелись… — Всё! — довольно заявил Козя вскидывая руки, и тут же скривился и затряс кистями. — Уи-й!

Бурбаш, долбивший рядом свою подшивку, покосился на него и, хмыкнув, со всей силы саданул по газетной пачке. Ну так он-то со мной занимается этим самым уже почти три месяца. Да и, чую, не только по газетам долбит. Несмотря на то, что я всех предупреждал насчёт того, что особенно увлекаться набиванием кулаков не следует. Косточки-то у нас пока ещё не столько даже хрупкие, сколько мягкие. Так что, перенагрузившись, можно запросто деформировать кисть. Но они ж детдомовские — они ж лучше знают…

— Да-дах-дах-дах! — я быстро закончил свою серию и огляделся. Почти все уже «отстрелялись». Только Пыря, по своей привычке, неторопливо доколачивал серию. Он вообще был большой любитель сачкануть. Но не совсем, не по полной, а так слегка… то есть не вообще ничего не делать, а делать то, за что взялся, с этакой ленцой. Не напрягаясь. Но при этом он всё равно доделывал всё до конца. Что радовало.

Зачем я вообще этим заморочился? Да потому что впереди нас ждали очень нехорошие времена. Те самые «лихие девяностые». Нищие, холодные и бандитские. И для того, чтобы пережить их наименее болезненно, нужна была команда. Команда верных друзей… Нет, ни бизнесом, ни бандитизмом я заниматься не планировал. Хотя шансы были. И неплохие. И на первое, и на второе. Потому как о том, как «делать бизнес», я знал гораздо больше, чем, вероятно, девяносто процентов населения СССР. В оставшиеся десять входили всякие «цеховики», фарцовщики, квартирные маклеры, луховицкие огородники и очень малая часть работников совторговли. Очень малая, потому что едва только рухнуло централизованное снабжение — почти все бывшие советские магазины тут же разорились, проиграв битву за покупателя «теткам с баулами», оккупировавшим мгновенно появившиеся стихийные рынки. Потому как распределять и продавать из-под полы поступившее по централизованным каналам и выживать в стихии дикого рынка — немного разные вещи… Нет, сам я никогда никаким бизнесом системно не занимался — военным это не разрешалось, но несколько отдельных попыток в моей жизни случилось. Я считаю удачных. Потому что не только сумел остаться при своих, но и чутка заработать. А также приобрести и некоторую уверенность в собственных силах, и устойчивую идиосинкразию к этому занятию. То есть, попробовав, я решил для себя, что пока будет возможно этим НЕ заниматься, я им занимать не буду, но если совсем уж край наступит — то смогу… Что же касается бандитизма, то существенная часть банд девяностых состояла как раз из спортсменов. А я в этой второй своей жизни спортом занялся куда как плотнее, чем в первой. И, чутка попозже, планировал ещё и основательно взяться за единоборства, из представителей каковых, во многом, и была сформирована бандитская «пехота» девяностых. Но — нет. Это тоже не мой путь. Однако, иметь рядом людей, на чьё плечо можно уверенно опереться даже в самых, м-м-м… неоднозначных ситуациях — дорогого стоило. Вот я и, присмотревшись к парням, решил начать потихоньку её создавать. Команду, в смысле… Ну, или, скорее даже, не команду, а так сказать, опорную сеть. Команда ведь предполагает некую совместную деятельность. А у нас её не случится. Ну, зачем писателю помощники? Писательство — вещь сугубо индивидуальная. Ну, в моём понимании… Так что я не собирался никак ограничивать парней в том, чем они собираются заняться и кем захотят стать. Кто как захочет тот тем и станет — кто врачом, кто учёным, кто спортсменом, а кто ментом или бандитом.

Была и ещё одна причина, по которой я так же не замахивался на команду. Она состояла в том, что во время прошлой жизни я, чем дальше, тем больше начал скатываться к мизантропии. Как бы неожиданно это не звучало для тех, кто меня знал. Они-то считали меня этакой душой компании… Ну да, это тоже было. В компании я чувствовал себя вполне нормально — шутил, рассказывал анекдоты, блистал тостами. Но всё это до определённых пределов. А когда они наступали, я предпочитал тихо и незаметно уползти в «свою норку». Вследствие чего даже на Конвенты[1] я предпочитал ездить не в «пьяном вагоне», в который оптом покупали билеты «все наши», а в другом, подальше, вагонов через пять-шесть от «пьяного» … Эта склонность у меня осталась и после переселения. Хотя и очень заметно поубавилась. Ну, это было объяснимо — дети вообще существа предельно контактные… Но команда меня на каком-то этапе меня бы точно начала напрягать. А вот «опорная сеть», каждый участник которой вполне самодостаточен, но, если что, все готовы прийти на помощь друг другу — совершенно точно будет отличным вариантом. Но, поскольку писательством я собрался заняться заметно раньше — если получится, то уже в школьные годы, значит и командой (то есть опорной сетью) тоже следовало озаботиться сразу же, как только появились для этого первые предпосылки. А то, если с писательством всё удастся, мне уже точно с какого-то момента станет не очень до этого.

В прошлой-то жизни моя первая книга вышла, когда мне было уже тридцать пять лет, и я получил на погон вторую большую звезду, то есть дослужился до подполковника. Хотя «поползновения» в этом направлении у меня начались ещё в двадцать с небольшим. И первый напечатанный текст с моей фамилией появился, когда мне едва исполнилось двадцать три. В армейском журнале. Но потом всё заглохло. По многим причинам. В том числе и потому, что командование отнеслось к моим потугам сугубо негативно. Командир полка прямо заявил:

— Похоже, Марков, я тебя слишком мало нагружаю, раз у тебя время на всякие «писульки» остаётся…

Так что мне стало понятно, что, если я не брошу эти свои «писульки» — на моей военной карьере можно поставить крест. Ну я и бросил. А вернулся к ним уже тогда, когда зарплата военного «съёжилась» настолько, что её перестало хватать даже на еду. И чтобы прожить — надо было как-то подрабатывать. Впрочем, в то время так жило большинство. Капитаны, майоры и подполковники после работы «оседлывали» личные авто и ехали на ночную «бомбёжку», либо подрабатывали ночными сторожами в магазинах и на автостоянках, а кто этого не мог — в свои редкие выходные трудились «мулами», таская с Черкизона на своём горбу огромные баулы со шмотьём для торговцев с местных рынков. И после всего этого все, скопом, уставшими, невыспавшимися и полуголодными, шли на службу. Так и выживали в те самые «святые и свободные» девяностые при Борюсике Ельцине, чтоб его три раза в гробу перевернуло. Я сам через это прошёл. Ну, кроме «бомбёжки». Потому что никакой машины у меня тогда не было. А жаль. «Бомбилы»-то зарабатывали круче всех… Вот в те времена, я, потыкавшись куда можно как слепой щенок, и решил снова попробовать писать. Поскольку военная карьера в подобной армии меня к тому моменту прельщала не очень. Так что, если бы она рухнула напрочь — я бы уже не слишком расстроился…

Впрочем, этот самый импровизированный спортивный зал в лесных зарослях появился вовсе не вследствие этих моих размышлений о команде. Изначальной причиной его появления стал мой собственный переезд. А он, в свою очередь, случился потому, что мои мама с папой, наконец-то, закончили с обязательной отработкой по направлению после института и перевелись-таки в наш городок. Да, оба. Вместе. Чему я был весьма рад. А вот тому, что им выделили комнату в общежитии, после чего они тут же забрали меня от дедуси и бабуси — уже не очень. Прижился я у моих любимых стариков. Хотя какие он сейчас к лешему старики?! Деду всего пятьдесят три исполнилось, а бабусе и вовсе сорок девять. На фоне меня почившего — совсем сопляки ещё… Обвыкся я у них. К тому же там у меня была, почитай, своя комната. А в общежитии мы в комнате жили все трое, причём, размерами она была едва в половину гостиной, в которой я обитал у дедуси с бабусей. Из коммунальных удобств в нашей комнате имелся только туалет, мыться же предлагалось в общественных душевых, располагавшихся на первом этаже в противоположном от нашей комнаты конце здания. Кухни тоже не имелось — одна раковина, но её удалось организовать путём покупки навесного шкафчика для посуды и компактной переносной электрической плитки на две конфорки, установленной на упаковочном деревянном ящике. Вода тоже была только холодная. Но это не главное. И не в таких условиях пришлось пожить в прошлой гарнизонной жизни… Главным стало то, что из-за крошечных размеров комнаты после того, как мы на ночь раздвигали диван и раскладывали моё кресло-кровать — заниматься моей уже ставшей для всех привычной утренней зарядкой-разминкой мне становилось совершенно негде. Потому что при любом движении рукой или ногой я рисковал задеть или шкаф, или диван, или кресло, или раковину… Попытки занятий в холле привели к тому, что на меня стали пялиться, а потом смеяться и отпускать разные дурацкие шуточки. Что приводило мою «детскую половину» едва ли не в бешенство. Нет, я уже научился по большей части сдерживать подобные порывы, но иногда всё равно прорывалось. Особенно когда в холл выползали те двое белобрысых близнецов из сто седьмой комнаты… Поэтому мне и пришлось озаботиться поиском места для занятий. И я его нашёл. В овраге, ведущем к реке параллельно Пионерскому проезду, по которому протекал ручей с поэтическим названием Репинка. Там, среди зарослей лещины, обнаружилась уютная полянка, где я и занялся своими упражнениями. До неё от общаги было чуть больше километра, так что ещё и пробежка получалась…

Детдомовские здесь появились после того, как я вспомнил про фильм и персонажа-председателя и решил расширить диапазон занятий. Для чего выпросил в библиотеке бассейна (ага, там она тоже, как выяснилось, была) прошлогоднюю подшивку газеты «Комсомольская правда». Они, заметив её, нацелились на неё как на макулатуру, горячо одобрив мою «предприимчивость», а когда я не дал, озадаченно поинтересовались, а на хрена я её взял-то? И на следующее же утро прискакали всей толпой на мою полянку. После чего заявили, что теперь тоже будут заниматься со мной по утрам. Кстати, именно после этого их заявления у меня и забрезжило насчёт команды… Ну, то есть, не совсем так. «Брезжило»-то у меня уже давно. Но после того, как пацаны заявили, что сто процентов присоединятся, я внезапно осознал, что вот он — отличный способ начать двигаться в этом направлении. Ну и начал…

После того как все закончили, детдомовские старательно собрали сорванные с подшивок газеты (а чего добру пропадать-то?) и, попрощавшись, убежали. Ну а мы с Козей двинулись вместе.

— А ты давно с пацанами из детдома корешишся? — несколько ревниво поинтересовался он. После того инцидента с сигаретой и последовавшего за ним разговора, парень назначил себя моим «лучшим другом», повсюду таскаясь за мной хвостиком и всё свободное время маяча рядом с моим подъездом. Ну, чтобы не упустить момента, когда я выйду во двор. Я пытался его сподвигнуть на то, чтобы не убивать зря время и заняться чем-то полезным, но он, совершенно со мной не споря, всё равно всё свободное время околачивался в нашем дворе. Ну до моего переезда. Чем он убивал свободное время сейчас — я не знал… Но едва только до него дошла инфа о нашей лесной спортплощадке, как он мгновенно же оказался тут как тут!

— Да почти четыре года уже. На секции по плаванью познакомились.

— И они тебя не побили?

— Ещё как побили! — усмехнулся я, вспоминая все перипетии того давнего знакомства. — Но потом мы задружились. И вот до сих пор дружим.

— Ага! — Козя разбежался и, подпрыгнув, оторвал веточку от нависшей над тропкой ивы. Я едва заметно улыбнулся. Ну да — это мой совет! Хочешь подрасти — прыгай. Увидел ветку — подпрыгни, фонарь свешивается низко — опять подпрыгни и хлопни по нему ладошкой, козырёк над подъездом — опять же подпрыгни и коснись рукой. Сможешь сотню раз в день подпрыгнуть — хорошо, двести — отлично, триста — вообще великолепно. Чем больше прыгаешь — тем выше вырастишь… Насколько всё это правда я не знал, хотя про подобную теорию не только слышал, но и читал. Был в СССР такой тренер прыгунов Виктор Лонский. Он разработал целую методику по увеличению роста. Для одного из своих учеников — Рустама Ахметова. И тот «напрыгал» себе 187 см, при том, что рост его отца был 166, а матери — всего 162 сантиметра. Нет, одними прыжками там дело не ограничивалось — были и растяжки, и висы на перекладине, в том числе и вниз головой, и с утяжелениями, но главным были именно прыжки. Ну я и рассказал об этом Козе. А он загорелся.

— А сам-то чего не прыгаешь? — поинтересовался Козя, когда мы подошли к перекрёстку с улицей Шацкого, на котором наши пути расходились. Козе было направо через парк на проспект Ленина, а мне налево, за стадион, к общаге. — А зачем? — пожал я плечами. — Я и так — та ещё дылда. Мне ведь только восемь лет, а я уже давно выше тебя на голову… Ну, то есть был. Сейчас-то уже поменьше.

— И чего? — ревниво протянул Козя. — А если бы прыгал — так и остался. У меня за полгода уже почти два сантиметра прибавилось. Я вчера мерял…

— Так сильно высоким быть тоже не очень-то и хорошо, — пояснил я. — И одежду на свой рост хрен найдёшь, и макушкой за притолоки цепляться так же хорошего мало. Все же двери и проемы рассчитываются на плюс-минус средний рост. Так что лучше я немного выше среднего буду. А это у меня и без прыжков получится. Сам же моего деда видел. Вот я где-то в него и вырасту. Может чуть-чуть повыше. Акселерация ж…

— Это тебе повезло, — с нотками зависти произнёс Козя. — А у меня все мелкие — и папка, и мамка. Если не напрыгаю себе роста, то так и… Ладно — пока! — он махнул рукой и рванул вверх по улице. Ну а я тоже прибавил ходу, устремившись в сторону стадиона.

В комнату я ввалился, когда папа и мама уже встали и убрали постель. Это приходилось делать сразу после подъёма, потому как иначе даже завтрак накрыть было просто негде. Вот такая у нас была комнатка.

— Рома, давай быстро мой руки и садись кушать, — позвала мама, резавшая колбасу на разделочной доске, установленной прямо над раковиной.

— Счас, только в душ на минутку сбегаю, — прокричал я и, схватив свежие трусы и полотенце, выскочил из комнаты и понёсся по коридору в душевую. Душевых кабинок в мужском отделении было всего три, так что вечерами в них выстраивались настоящие очереди. Но с утра там обычно было пусто.

Мама у меня добрая, но слегка того… авторитарная. Похлеще чем бабуся. Ну да у бабуси было ещё четверо сестёр и братьев, а мама у моих дедуси с бабусей одна. Потому и слегка того, балованная… Привыкла с детства, что её слово всегда самое главное. Ну почти. У бабуси, в принципе, не очень-то и забалуешь. Однако, когда ребенок один — такое временами случается… Но это я уже потом, когда у самого дети и внуки пошли понял. То есть и особенности маминого характера, и откуда у них ноги растут. А в прошлой жизни в этом возрасте я у мамы почти по струнке ходил. Так она меня отдрессировала! Но в этот раз у неё с этим некоторые трудности. Потому как у меня свои планы, и всё, что им мешает, я аккуратненько так купирую и сливаю…

— Ну что, сегодня опять в школу сам побежишь? — поинтересовался папа, когда я покончил с бутербродами и перешёл к кипячёному молоку. Вот ведь странно, в прошлой жизни я его терпеть не мог, а сейчас пью с удовольствием. Я вообще многие свои прошлые привычки пересмотрел. Например, воду пью только кипячёную. Потому как в нашем городке она хоть и чистая, и вкусная, но сильно минерализованная (от того, кстати, и вкусная), вследствие этого у нас чуть ли не треть населения к тридцати годам обзаводится камнями в почках. Я сам в прошлой жизни от это страдал. Как раз из-за нелюбви к кипячёной воде. Так что на этот раз решил поберечься смолоду… Вот только пенок по-прежнему не переношу.

— Ну да, а как ещё-то? — удивился я. Папа был единственным, кто ворчал по поводу моей неожиданной для него самостоятельности. Но боле-менее серьёзно это проявлялось только в первый месяц после того, как они приехали. Сейчас он, вроде как, уже привык к тому, что я по всем моим «точкам» перемещаюсь самостоятельно. А их у меня уже три — то есть, на самом деле, четыре, но две, так сказать, совмещённые. Потому что секции гимнастики и плаванья размещаются в здании бассейна. Или, если быть точным — спортивной школы «Квант». Ну а остальные две — это дом дедуси и бабуси, а также музыкальная школа, в которую я хожу уже почти год. С прошлой осени. Хм, тогда откуда этот вопрос?

— А если мы куда подальше переедем тогда что делать будешь? — продолжил отец.

— Куда это мы переедем? — удивился я. И замер. Неужели… Отец улыбнулся.

— Нам с мамой квартиру выделить обещают. В новом районе. На сороковом квартале… — купить квартиру в СССР было практически невозможно. Потому как доступными для покупки были только кооперативные квартиры. А их строилось не более сотой части от всего объёма жилья. Всё остальное было государственным. Ну в городах… Да и в деревнях с частной собственностью на жильё тоже всё было не очень однозначно. То есть дома, вроде как, были частные, однако и дом, и участок могли быть в любой момент изъяты государством если бы потребовалось в этом месте провести дорогу или, там, построить новый мост либо, даже, коровник. Причём, возмещение владельцу выделялось не по какой-то там рыночной стоимости (не было в СССР никакого рынка жилья), а строго по установленным государством расценкам. Положено за дом выплатить владельцу четыреста рублей — получите и распишитесь. Ничего сверх этого государство вам не должно… Ну а государственная квартира «выдавалась» предприятием или учреждением, на котором трудился работник, для проживания оного. Но именно для проживания, а не в собственность. Поэтому продать её было невозможно. В лучшем случае обменять. Однако, этот процесс был весьма геморройным. Причём, настолько, что вокруг него кормилась немногочисленная когорта жилищных маклеров, организующих целые обменные цепочки. Скажем однушка в Москве менялась на трёшку в Воронеже, та на двушку в Риге, а рижская — на две однушки в Выборге… Делалось всё это не за бесплатно, конечно, а за деньги. И очень неплохие. Скажем, если, как я уже упоминал, дом в деревне по госрасценкам стоил всего четыреста рублей, то стандартной таксой маклеров была целая тысяча. А при более сложных случаях цены вырастали многократно… Впрочем, теоретически, существовала возможность обменяться и напрямую. Через объявление в газетах или как-то по знакомству. Но реально в жизнь такие возможности воплощались настолько редко, что ни одного человека, совершившего нечто подобное, в кругах моих знакомых просто не существовало. Только слухи ходили. Ну знаете такие — «моя двоюродная тётушка, ходила на лечебную гимнастику с одной женщиной, у которой брат знает одного человека, который сумел обменять свою двушку в Сестрорецке на однокомнатную в Подольске…». Но это было возможно только если имелось что менять. А с этим в стране так же были большие проблемы. Нет, на улице никто не жил, но нередки были случаи, когда в девятиметровой комнате общежития проживало ажно три поколения одной семьи — бабушка, дедушка, папа с мамой и ребёнок. Или по восемь человек в стандартной «двушке» … Так что о жилье мечтали, и все, кому повезло им обзавестись, держались за него обеими руками. Ибо в случае переезда проживающий в данной квартире должен был непременно «сдать» её обратно. Иначе это грозило немыслимыми карами, среди которых то, что на новом месте его не поставят на «жилищную очередь» было едва ли не самым слабым. Впрочем, даже это всего лишь означало, что на новом месте его опять ждали все те мытарства, которые он уже один раз прошёл, когда получал прошлую квартиру. Включая проживание в съёмном жилье или общаге. Причём, бывало, что мужа и жену размещали отдельно. То есть мужа загоняли в мужское, а жену в женское общежитие… А ещё — обеспечение жильём очень сильно зависело от отрасли, в которой трудился человек и от конкретного предприятия. Оборонка и заводы-гиганты, как правило, имели довольно обширные программы строительства жилья. Так что работники подобных предприятий, зачастую, имели возможность «заслужить» себе квартиру лет за шесть-восемь. А вот всякие предприятия из небольших городков или райцентров, типа кожевенных заводов, лесхозов, небольших деревообрабатывающих предприятий и мебельных фабрик, а так же мелких мехмастерских, молокозаводов и тому подобных, на которых работало более половины всех трудящихся страны, ждали своих, вроде как, бесплатных квартир от родного государства десятилетиями. И частенько, так до смерти и не дожидались…

Но у института, на который трудоустроились мои родители, с жильём всё было хорошо. Прямо сейчас в чистом поле строился новый квартал из нескольких десятков многоквартирных домов, в одном из которых мы в тот раз и получили двухкомнатную квартиру. Да-да в том самом «сороковом квартале» о котором отец и упоминал. Она была типичной «улучшенной хрущёбой» с крошечной кухней, на которой просто не было места под холодильник и его пришлось ставить в коридоре, с тесными ванной и туалетом, в котором колени при закрытой двери упирались прямо в неё, с уличным холодильником под кухонным окном, из которого зимой сильно тянуло стужей. Но это было наше первое жильё. И мы были ему очень сильно рады…

Однако, теперь-то я понимал, что оно было не совсем тем, во что стоило сразу же вцепляться. В нашем городе были и куда более лучшие дома. Например, те же дома-«сталинки», в одном из которых получили квартиру дедуся и бабуся… Плюс у меня была ещё одна причина попытаться переиграть это. Дело в том, что в прошлой жизни я после переезда был переведён в другую школу. Новую. Только что построенную. И, соответственно, с пока ещё не сложившимся учительским коллективом. Вследствие чего, например, тот же английский язык нам пару лет преподавали все, кто не попадя — от разных подменных учительниц из других школ до старшей пионервожатой. Из-за чего родителям пришлось нанимать мне в десятом классе репетитора по английскому. Да я даже английского алфавита к девятому классу не знал! Если же мы сможем получить квартиру где-нибудь старом городе, то мне точно не придётся никуда переходить из своей школы. А она как раз была в городе одной из лучших. Во времена Перестройки на её базе даже создали гимназию, выпускники которой поступали в московские вузы почти поголовно.

— Па-ап, а скажи — ты не думал насчёт того, что может чуть подождать и попытаться взять квартиру в таком же доме, как у бабуси с дедусей? — осторожно поинтересовался я, когда мы уже закончили с завтраком, и мама помыла посуду.

— А зачем? — удивился отец. — Нам же предлагают квартиру в новом доме. Улучшенной планировки!

— Ой, да знаю я эти новые дома, — пренебрежительно махнул я рукой, — комнаты — клетушки, кухня — вообще не развернуться… — и тут же прикусил язык. Потому как откуда я мог их знать-то? Я, ведь, по идее, вот только что вообще узнал, что нам должны квартиру выделить…

— Откуда это ты их знаешь? — насторожилась мама.

— Ну-у-у… й-а-а… это-о-о… мы с пацанами… ну детдомовскими… по стройке лазили… — замямлил я, лихорадочно изобретая, где и как я мог хоть что-то увидеть и узнать.

— Ты не должен водиться с ними, — строго произнесла мама. И вот этого я уже спустить не мог.

— Мама, они — мои друзья, — мягко, но непреклонно начал я, упрямо вскинув голову. Ну вот, снова начинается «лечение». — И я их никогда не предам. Как и они меня.

Мама нахмурилась.

— Рома, ты не понимаешь — может они и тебе и нравятся, но-о-о… не всё так, как тебе кажется. Понимаешь, в детдоме оказываются дети, от которых отказались родители, и-и…

— И вовсе не отказались, а умерли. У троих пацанов из моих друзей родители погибли, — я набычился. — У двоих от бандитов, а у одного как папин папа — от холеры, — мой дед по отцу умер в эвакуации, в Алма-Ата. Так что я его никогда не видел. Дед был главным инженером электростанции и занимался организацией электроснабжения эвакуированной из оккупированных районов оборонной промышленности. Мотался по объектам, спал, где придётся, ел и пил, что нашлось — ну и где-то на объектах заразился холерой. Эта болезнь в Средней Азии вполне себе эндемик, а уж когда туда приехала толпа эвакуированных, а медицинские ресурсы были, в первую очередь, оттянуты на войну, её вспышка стала практически неизбежной… — И у всех они были фронтовики. Так что мои друзья — наследники настоящих героев! — тут я гордо вскинул подбородок. Мама замерла. А что тут скажешь-то? Ну да — умею я поиграть словами. Не то что маму или, там, учителей — завуча по воспитательной работе в тупик ставлю! Так что нравоучение затихло, так и не начавшись… Впрочем, совершенно не факт, что из-за того, что я, так сказать, победил в дискуссии. Просто уже наступило время выдвигаться. Родителям на работу, а мне в школу.

До школы я добежал довольно быстро. Сентябрь в этом году выдался вполне себе тёплым, так что я бежал налегке. Форма у меня хранилась прямо в школе. Как и портфель. Я договорился с физкультурником, и он разрешил мне переодеваться у него в кабинете. А куда б он делся-то? Не смотря на юные годы меня уже записали в сборную команду школы, причём как по плаванью, так и по гимнастике. Потому как за прошедший год заработал третий взрослый разряд по плаванью и первый юношеский по гимнастике. Для взрослых разрядов по гимнастике мне пока возраста не хватало. К соревнованиям, на которых можно было получить взрослые разряды, допускали только с девяти лет. А то бы я и там уже точно взрослый разряд сделал. Причём, скорее всего, даже не третий, а второй. И это было не моё личное мнение, а Михаила Львовича… А всё потому, что у меня отчего-то начала проявляться какая-то сумасшедшая выносливость. Может это стало результатом того, что я так рано начал заниматься спортом. Причём, в отличие от прошлого раза, куда более серьёзно и системно. А может дело в том самом ушу, которым я занялся вообще почти сразу же после своего возвращения в это время. Недаром же китайцы вовсю описывают благотворные последствия развития всяких там чакр и других «вместилищ ци». Вернее, чакры — это индийцы. Ну йоги там всякие. У китайцев нечто подобное называется дантянь… Вот, типа, они и развились. Тем более, что этой весной у меня снова начали проявляться всякие странные ощущения. Ну, типа, я снова начал чувствовать нечто вроде внутренней энергии. Причём, не только чувствовать, но ещё и, эдак, потихоньку, у меня стало получаться немного ей управлять. Например, поднапрячься и заставить её, по большей части, «слиться» куда-то в область ног. Ну, когда, например, долго бежал, и ноги уже начинали побаливать. После чего мне начинало казаться, что бежать становится заметно легче. Или, наоборот, принудить эту энергию стянуться куда-нибудь в лёгкие. Ну, когда они начинают гореть и захлёбываться… Увы, делать всё это одновременно пока не выходило. А жаль — «напитывать энергией» одновременно дыхалку и мышцы ног точно было бы круто… Но и так я, на занятиях по физкультуре, временами чувствовал себя натуральной лошадью. Типа — бегу и бегу, подтягиваюсь и подтягиваюсь, отжимаюсь и отжимаюсь, а усталость всё не приходит и не приходит. Я даже как-то летом среди недели решил устроить себе тренировочный забег. Ну, чтобы проверить точно оно работает или только так кажется. Так вот, попеременно «сливая» или, наоборот, «подкачивая» эту самую энергию тот в ноги, то в лёгкие мне удалось где-то за час с небольшим по тропкам и просёлкам добежать ажно до Угодки. То есть Угодского завода, который где-то в середине семидесятых переименовали в город Жуков. Потому что рядом с ним располагалась родная деревня маршала Победы Георгия Константиновича Жукова — Стрелковка. А это, извините, где-то километров тринадцать-четырнадцать. Показатель, ёк-макарёк! Потому что для моего возраста временных нормативов даже на километр бега ещё не назначается — добежал хоть за сколько-то — и уже молодец. Я же не один, а целых тринадцать километров пробежал… Нет я не исключал, что все эти ощущения — всего лишь самовнушение, и причины моей весьма необычной для этого возраста выносливости куда более прозаичны, но, блин, ведь туча народа в том моём покинутом будущем, писала, снимала ролики и всякими иными способами вещала, что вот эта вот энергия есть, они её чувствуют, они могут ей управлять, и она оказывает на них то или иное благотворное воздействие. Неужели все они врали?

В класс я вбежал одним из последних. Пока ополоснулся, пока переоделся…

— Ромка, домашку по математике сделал? — тут же подскочил ко мне мой сосед по парте Серёга. Отношения у нас с ним были… никакие. Потому что он был тем ещё лентяем, к тому же постоянно старавшимся, как это говорится «въехать в рай на чужом горбу». Даже когда наша парта оставалась дежурными по классу, что предусматривало уборку с мытьём полов после окончания уроков, Серёга постоянно выдумывал какие-то причины чтобы смыться, оставив всю работу на меня. То у него живот болит, то у тётки в деревне корова рожает, то батя ногу подвернул… А с домашкой — это прямо классика. Ну вот ни разу ни припомню, чтобы он её сделал — постоянно списывал. А ведь тот ещё здоровый лоб. И старше меня на два года. Потому как я на этот раз пошёл в школу в шесть лет, а он почти в восемь!

— Конечно! — ехидно усмехнулся я. Серёга, заметив это, приуныл. Прошлой весной я ему перестал давать списывать. Нет, мне не жалко — но совсем же лоборяс! Пусть сам хоть когда-нибудь напряжётся. Да и любая помощь, обычно, предусматривает взаимность. А чего с него, лентяя, можно взять-то? Так что шансов раскрутить меня у соседа по парте не было. Но он всё равно заканючил:

— Ну, дай списать, а? Ну чего тебе стоит!

— Неа… Серёг, я тебе уже говорил: помочь — всегда пожалуйста! В любой момент подходи. Сядем — разберемся. А списать не дам. Если ты хочешь из себя дебила делать — пожалуйста! Твоё дело. Но я в этом не участвую.

— А чего сразу дебила-то? — набычился тот. Я делано сокрушённо вздохнул, а затем начал нравоучительным тоном:

— Ну вот скажи мне, сколько раз я тебя «на ручках» укладываю?

— А это-то при чём? — вскинулся Серёга.

— Семь из семи! — торжественно продолжил я. Ну да, руки у меня нынче тоже раскачались. Ну так плаваньем же занимаюсь. Сами попробуйте три раза в неделю по полтора часа подряд воду загребать — ещё и не так раскачаетесь. Да и по общему уровню развития я тоже был намного круче себя прошлого. Даже пальцы поднакачались. У меня даже как-то один раз получилось раздавить всеми пальцами шарик от пинг-понга! Я их постоянно в кармане таскаю. И давлю. Даже когда бегу… Ощущение, когда у меня это получилось, было слегка сюрреалистическим. Будто не сам я этого добился, а, типа, персонажа в какой-нибудь РПГхе раскачал… Но, подумав, я понял, что, скорее всего, дело не столько в моей такой уж великой крутости, а просто шарик оказался слегка бракованный. Дырка там какая в нём была, или пластик тонковат. Ну не в восемь лет такие подвиги совершать… — И знаешь почему? Потому что тренируюсь! Так вот домашка по математике — это тренировка мозгов. И если ты её делать не будешь — так дебилом и помрёшь!

Ну, если честно, на самом деле заявление не совсем верное. Сколько всяких глухих троечников в той жизни вполне себе пробилось и обустроилось. И сколько круглых отличников, наоборот, спилось или, там, в психушку угодило? Вот то-то и оно… Но Серёге я это объяснять не собираюсь. Во-первых, не поймёт, а, во-вторых, даже если бы и понял, его это подвигло бы только к ещё большей лени. На этом наш разговор и закончился. Потому что прозвенел звонок.

[1] Конвенты — встречи писателей, художников, критиков, журналистов, актеров и режиссёров, а так же любых других любителей фантастики регулярно организующиеся из года в год. Начали проводиться ещё в конце тридцатых годов в США. Например, один из наиболее престижных конвентов — «Worldcon», на котором вручается престижнейшая премия «Хьюго», проводится с 1939 года. Имеют место быть практически в любой стране, в которой достаточно много любителей фантастики. Так, в весьма небольших Финляндии и Болгарии проводится по два конвента в год. В России постоянно проводятся несколько конвентов. Старейшим является «Аэлита», действующая с 1981 года. Кроме неё в Москве проводятся «Роскон», «Бастион», в Санкт-Петербурге — «Интерпресскон» и «Странник», в Казани — «Зиланткон»… и так далее.

Глава 8

— Ну чего уставился?

— Кхм… — я вздрогнул и захлопнул рот. — Да так, ничего…

Стоявшая передо мной девочка нахмурилась, потом хмыкнула и с независимым видом прошествовала мимо меня, обойдя по широкой дуге. Ну а как вы бы отреагировали на дебила, который вот только что куда-то нёсся со всех ног, а потом — раз, и впал в ступор, уставившись на вас вытаращенными глазами? Вот то-то… А с другой стороны — как я ещё мог отреагировать, едва не налетев на свою собственную жену в рекреации первого этажа художественной школы. Ну в той, что рядом со скульптурной мастерской… То есть, конечно, ещё не на жену, а, пока что, на девочку семи лет в чертах детской мордашки которой уже проступали те самые черты, которые когда-то меня заворожили. Ну, то есть, должны будут меня заворожить… Да блин, как же всё сложно-то!

В «художку» я поступил в конце сентября. Когда, наконец-то, втянулся в свой график и осознал, что есть возможность ещё немного подгрузиться. В прошлом году я, не смотря на всё своё желание, новой нагрузки просто не потянул бы. У меня и так накопилось — мама не горюй: две секции, по три полуторачасовых занятия в неделю, и «музыкалка» по классу гитары, но уже по шесть всё тех же полуторачасовых занятия. То есть по два в день. Так что в понедельник, среду и пятницу я, помимо школы и секции, занимался ещё по три с половиной часа в музыкальной школе. С учётом перемен между уроками в «музыкалке» и дороги до неё и бассейна в дни, когда у меня была «музыкалка» мне выпадало ещё около пяти часов дополнительной нагрузки. То есть домой после всех занятий я в эти дни возвращался около восьми вечера… Но главным были не физические нагрузки. Физически я втянулся уже к февралю. А вот психологически мне было сложновато. И это ещё хорошо, что, благодаря разработанной мной и внедрённой в жизнь после летнего отпуска мамы программе «дошкольной» подготовки, из-за которой у меня уже к концу первой четверти первого класса выработался достаточно внятный почерк, а так же сохранившейся памяти от прошлой жизни большую часть школьных «домашек» я делал влёт. В основном даже ещё в школе. На переменах между уроками или сразу после них. Что, кстати, отнюдь не добавляло мне популярности среди одноклассников, в среде которых я слыл «ботаном» и «заучкой». Хотя и «отмороженным». Пришлось разбить несколько носов, один из которых, кстати, был носом того самого пионера, у которого я когда-то спёр журнал «Наука и жизнь». Ух как он поначалу обрадовался, обнаружив меня…

Однако, как бы там ни было, в этом сентябре я решил, что уже вполне втянулся и готов взвалить на себя ещё и «художку». Тем более, что в прошлой жизни я её уже окончил. Пусть и худо-бедно… Так что она точно должна была у меня пойти куда легче «музыкалки». И вот на тебе — уже на втором занятии я лоб в лоб столкнулся со своей будущей любовью!

Сегодня первым уроком в «художке» у нас была скульптура. Так что, устроившись слегка в стороне, я исподтишка пялился на Алёнку и усиленно размышлял над тем, как это так случилось, что мы оказались в одном и том же классе. Нет, я знал, что она тоже училась в художественной школе, но не окончила её, бросив после того, как тяжело отболела. Слишком много из-за болезни пропустила… Но, насколько я помнил, она пошла в «художку» в первом классе, а мы-то сейчас в третье… блин — вот дебил! Это я, дурак, в третьем, а она как раз в первом… В прошлой жизни я окончил школу на год раньше неё. Она была на полгода младше меня — у меня день рождения был в мае, а у неё в декабре. Причём перед самым Новым годом! Новогодний подарочек, так сказать… Так что в школу она пошла на год позже. А я в этот раз пошёл в первый класс, наоборот, на год раньше. В шесть лет. Вследствие чего мой третий класс как раз и соответствует по времени её первому!

Между тем, девочка за станком с комком глины в руках, о которой я так усиленно думал, покосилась на меня и, заметив, что я тоже пялюсь в её сторону, гордо-высокомерно вздёрнула подбородком и-и-и… так знакомо повела плечиком, что я аж сглотнул. Ну вот откуда это у них?! Пигалица же ещё, а уже все повадки при ней…

Следующие две недели я мучался. Потому что никак не мог решить, что мне теперь делать? С одной стороны, я уже давно и твёрдо решил, что моя встреча с Алёнкой должна произойти там и тогда, где и когда мы встретились в прошлой жизни. Потому что именно к тому моменту она станет именно той Алёнкой, которую я полюбил. И с которой прожил долгие годы. В любви и-и-и… ну, по большей части, согласии. А с другой — вот же она, рядом! Руку протяни — и можно взять её за теплую ладошку! Ну если позволит… Она у меня всегда была немного того… своенравной. Но, с другой стороны, я всегда был уверен в том, что чтобы и когда бы у нас не случилось, если весь мир ополчиться на меня — она улыбнётся и, встав рядом, будет подавать мне патроны!.. И что мне теперь от этого отказаться и ждать, как идиоту, целых пятнадцать лет?

Промучившись две недели я решил отдать всё на волю случая. Если у нас с ней всё сложиться — значит начнём… э-э-э… ну, дружить. А если нет — значит пока не судьба… Ну лукавил я, чего уж там. Потому что как может не сложиться общение у детей в семь-восемь лет. Ну если специально ничего не портить? В этом возрасте обиды и беды забываются с полтыка, а начать считать человека другом можно всего лишь после того, как он тебе покажет «секретик», сотворённый им из кусочка стекла, закопанного в песок, под которым спрятан яркий фантик. Так что друзья заводятся буквально с полпинка. Ну, за исключением совсем уж одиозных случае. Типа Жоры… Но у меня было оправдание! Я же знал, что она должна сильно заболеть и из-за этого бросить «художку». А мне совсем не нужно было, чтобы она заболела. Я же собирался устроить нам полноценный курс теломерной терапии, а её лучше всего начинать на пиковым состоянии здоровья организма. Потому что она не лечит, а просто сохраняет организм, замедляя старение. Любая же болезнь — это удар по организму. Ну а если она тяжёлая — то и удар тоже тяжёлый. Так что попытаемся обойтись без болезни. Как? Да с помощью спорта, конечно! А что — она у меня всегда была той ещё рыбкой. Фанаткой моря. Даже заявляла в шутку, что в прошлой жизни точно была дельфином. Так почему бы не затянуть эту шуструю очаровательную малышку на секцию по плаванью. Разом и развитие будет, и закаливание. Ну и на тренировки будем бегать вместе…

Судьбоносный разговор состоялся на следующем занятии. Вернее сразу после его окончания.

— Ну чиво тибе?

Я широко улыбнулся. Вот ведь Евина дщерь. Сам же видел, как она всё это время бросала на меня взгляды исподтишка. И с подружками они тоже явно не композицию с рисунком обсуждали. Иначе с чего бы и им на меня так пялиться…

— Да ничего. Хочешь, я помогу тебе нести портфель и папку с рисунками. Нам по пути почти.

— Вот ещё… — Алёнка вздернула носиком, похоже собираясь отвергнуть моё галантное предложение. Но тут одна из её подружек, которые, едва заметив моё движение в её сторону, тут же подтянулись поближе, отчаянно заморгала ей глазами и замотала головой. Так что моя любовь запнулась, слегка покраснела, полоснула сердитым взглядом сначала по подружкам, которые теперь уже втроём отчаянно кивали и корчили рожицы, потом по мне, а затем вздохнула и нехотя протянула мне портфель и папку.

— Ладно…

Первые метров пятьсот мы шли молча. Так что подружки, пристроившиеся за нами метрах в тридцати, причём ещё и заметно увеличившись в числе, точно оказались изрядно разочарованы. А потом я рискнул-таки снова раскрыть рот.

— А ты в какой школе учишься?

— В пятой, — настороженно отозвалась девочка.

— А я во второй. А в каком классе?

— В первом «А».

— А я в третьем «Б».

— В третьем? — Алёна окинула меня удивлённым взглядом. Нет, за четыре года занятий спортом я очень неплохо раскачался. Так что на третьеклашку я тянул вполне. Вот только классы в «художке» обычно старались формировать из более-менее одногодок.

Дело в том, что полный курс художественной школы был синхронизирован с общеобразовательной, и в первый класс, как правило, зачисляли учеников, перешедших в пятый класс обычной школы. Сделано это было чтобы к окончанию восьмого класса ученик получал бы ещё и аттестат об окончании художественной школы. Вследствие чего после восьмилетки он, вместо перехода в девятый класс или ухода в ПТУ, мог поступить в художественно-промышленное училище или в художественный техникум. Ну, если у него появится такое желание… Потому-то и подготовительные классы, в которые определяли всех, кто ещё не достиг, так сказать, возраста «художественного первоклассника», так же формировались из учеников приблизительно одного возраста. Ну, чтобы по достижении нужного возраста их сразу, всем устоявшимся коллективом, отправить в первый класс…

— Ну да, — я лучезарно улыбнулся, слегка повернувшись в её сторону ямочкой на щеке. Алёнка слегка насупилась, но я продолжал «держать улыбку», и она, не выдержав, тоже улыбнулась в ответ. Но тут же смутилась и отвернулась. А я, внезапно, почувствовал, что и у меня сердце бешено колотиться, а уши стремительно краснеют. Да что ж такое-то…

— А ты где живёшь? — спросила она спустя где-то ещё шагов триста. Когда сумела успокоиться и осознала, что пауза как-то затянулась.

— В фэёвском общежитии на Жоли-Кюри.

— А-а-а, — она чуть погруснела.

— Но я провожу тебя до самого дома, — тут же клятвенно пообещал я. Алёнка встрепенулась и подозрительно посмотрела на меня.

— А откуда ты знаешь где мой дом? Ты что за мной следил?

Я мысленно выругался. Блин, едва не спалился…

— Да нет, просто у меня на проспекте Ленина дедуся с бабусей живут. И когда я из «музыкалки» иду к ним, то часто прохожу через дворы домов, что по Жоли-Кюри. В том числе и через ваш. Ты же в доме, где почта живёшь? Я в его дворе тебя видел. Ты с девочками в «классики» играла… — торопливо принялся я выстраивать непротиворечивую версию.

— Из «музыкалки»? Ты чего ещё и музыкой занимаешь? — недоверчиво хмыкнула моя любовь.

— Ну-у-у… да. Гитарой. Второй год уже, — в музыкальной школе тоже были свои подготовительные классы, но я как-то весьма быстро перескочил в первый класс. Впрочем, я и в «художке», в отличие от прошлого раза, тоже сейчас был в числе лучших учеников. Похоже, мой прошлый опыт сказался. Ну, или мои усилия по развитию мелкой моторики…

Алёнка впервые посмотрела на меня с уважением. Что тут же вызвало у меня вполне типичную детскую реакцию. То есть я гордо вздёрнул подбородок, развернул плечи и-и-и… едва не расхохотался, поймав себя на этом. Но, не удержался и тут же похвастался:

— А я ещё и спортом занимаюсь — плаваньем и гимнастикой.

Губки девочки недоверчиво поджались, и я торопливо заговорил:

— Правда-правда. У меня как раз сегодня секция по плаванью. Хочешь со мной сходить? Ну, посмотреть…

Алёнка нахмурила лобик и некоторое время молча шла о чём-то напряжённо размышляя. А потом с явным сожалением мотнула головой.

— Нет, у меня ещё уроки не сделаны…

— А хочешь я тебе помогу? — тут же предложил я. — После бассейна. Мы их влёт сделаем!

Моя любовь недоверчиво покосилась на меня.

— А как же твои уроки?

— А я свои ещё в школе сделал. На переменах и сразу после занятий… Мне Константин Алексеевич, ну, наш учитель по физре, разрешил в его кабинете заниматься. У меня там даже школьная форма храниться!

— А зачем твоя школьная форма хранится в кабинете у учителя? — удивилась моя спутница.

— Ну-у-у… я просто до школы бегаю обычно. Тренируюсь как бы… Нет, не для секции, а в общем. Бег же — это самое простое упражнение, а действует почти на все группы мышц. Да и нравится мне бегать…

Алёнка снова замолчала и наморщила лоб, обдумывая мои слова, а спустя где-то ещё полсотни шагов, спросила:

— А ты точно уже свои уроки сделал?

Я насупился и гордо произнёс:

— Я никогда не вру…

Короче, она согласилась. И через полчаса мы с ней, забежав ко мне за плавками, рванули в бассейн.

В бассейне… короче нас встретили с удивлением. У нас уже образовалась традиция, что, в зависимости от того, кто первый подошёл, или я, или пацаны из детдома — мы ждём друг друга на крыльце. И внутрь заходим уже вместе. Так что, когда я, слегка припоздав из-за всех этих проводов, добежал до бассейна, меня встретила настоящая шеренга суровых «гвардейцев кардинала». Ну или «верных друзей-мушкетёров» …

— Привет, тренер! — уважительно поздоровался со мной Бурбаш, параллельно подмигнув тем глазом, который располагался с противоположной стороны от Алёнки. Ну так ему уже десять лет, когда ещё исполнилось — понимать начал потихоньку. А вот Пыря озадаченно покосился на него, но, всё же, повторил:

— Привет, тренер… — ну а после него точно так же поздоровались и остальные. Причём не только детдомовцы, но и другие пацаны с секции, которые тоже отчего-то торчали на крыльце. А уж какими глазами на меня после этого смотрела любимая…

Занятие у меня прошло на подъёме. Я взрывал воду что тот глиссер. Потому что сверху, с балкона, на меня смотрели любимые глаза. И что с того, что они пока ещё принадлежали маленькой девочке?

Алёна дождалась до конца тренировки, после чего мы двинулись в обратную сторону. Пока шла тренировка начал накрапывать дождь, но мы молчаливо решили идти пешком. И это было здорово.

Уже у подъезда она, наконец, не выдержала и спросила:

— А почему мальчишки назвали тебя тренером?

— Да это в шутку, — добродушно усмехнулся я. — Просто я придумал бегать по утрам в овраг, к Репинке — у нас там полянка есть, на которой мы зарядку делаем. Вот они и обзываются.

— Аа-а-а, — моя любимая несколько разочаровано кивнула. Похоже, она уже успела себе нафантазировать что-то грандиозное. Была у неё такая склонность. Не дозвонится сразу какой-нибудь своей подруге и тут же начинает строить всякие версии. Правда по большей части панические. Типа — она точно не хочет со мной общаться… это потому, что я сделала/не сделала вот это… а может ей кто-то что-то про меня наговорил… ну и так далее. В девяносто девяти случаях из ста эти версии не подтверждались, но фантазия при этом бушевалаа-а…

Следующие несколько дней я летал как на крыльях. Всё у меня спорилось — и в школе, и всюду. А всё потому, что в «художку» и обратно мы теперь ходили вместе. А иногда она провожала меня и на секцию. Только теперь уже не сидела на балконе до конца занятий, а где-то через полчаса убегала домой делать уроки. Ну а в начале недели Алёна пришла с мамой и записалась в секцию по плаванью. Сразу после чего я был приглашён мамой Алёны на, так сказать, семейный ужин.

На «первое представление» меня одели с иголочки — брючки, рубашка с зелёным галстуком из числа дедовых форменных, ну которые на резинке, пиджачок, носовой платочек, уголком выглядывающий из нагрудного кармана пиджака. Мама повертела меня перед зеркалом, ещё раз пригладила уже слегка разросшиеся вихры расчёской, после чего поправила на мне пальто, нахлобучила шапку и подтолкнула в сторону двери.

— Иди уж, жених…

До Алёнкиного дома было недалеко. Мой разговор с отцом даром не прошёл. Дом, в котором мы в прошлый раз получили квартиру, сейчас оказался заселён без нас. Батя решил подождать пока не освободится квартира в «старом городе», как у нас называли район от института, с которого и начался наш город, и до вокзала. Дома там были почти исключительно «сталинками». Так что на фоне даже улучшенных «хрущёб» квартиры в них смотрелись почти дворцами. Не смотря на все их недостатки типа небольших кухонь. Потому как в «хрущобах» кухни были ещё меньше. И, из-за подоконных уличных холодильников, заметно холоднее. Так что мы всё ещё жили в той же общаге, от которой до Алёнкиного дома мне было идти всего метров семьсот. То есть минут десять шагом или пять лёгким бегом. Но бежать в пальто и «парадном облачении» было глупо. Ввалиться в дом к невесте (пусть она об этом пока и не догадывается) потным и вонючим — очень не комильфо. Так что я шёл из-за всех сил сдерживаясь. Хотя очень хотелось припуститься со всех ног.

— Тресь!

Удар по затылку оказался совершенно неожиданным. Меня бросило вперед, на куст, ветки которого содрали с головы шапку, а одинокий сухой лист, каким-то чудом удержавшийся на практически голых ветках, угодил прямо в рот.

— Тьфу!

— Ну что, сволочь, вот мы и встретились! — голос показался мне смутно знакомым. Но вспоминать откуда времени не было. Нужно было поскорее выбраться из куста, потому что в нём я как бабочка на булавке — лупи не хочу! Поэтому я резко дёрнулся, разворачиваясь, и тут же получил увесистой палкой по морде.

— Теперь ты за всё получишь, гад! Тут нет твоих дружков-детдомовцев… — ах ты ж сука какая — Жорик! Блин, сильно же его прихватило… Сколько лет прошло, а он не успокоился!

— Н-на! — я вскинул руку, попытавшись защититься, но получилось плохо. Удар, задев руку, соскользнул весьма неудачно, направив увесистый конец палки прямо в щёку. Во рту что-то хрумкнуло, и на язык свалился жёсткий комочек зуба. Вот скотина — он мне зуб выбил! Слава богу молочный… но вот конкретно этот у меня же ещё совсем не шатался! Я рванулся и, поднырнув под очередной Жорин замах, обеими руками ухватил его за запястье одной из рук, держащей палку. Рывок!