– Назад, Копун! – скрипнул зубами Вересов.

— Не знаю… Да нет, вряд ли, — ответил он, стараясь не смотреть на Дженни, чьи широко раскрытые карие глаза с любопытством следили за ним, готовые уловить любую информацию, которая могла проскользнуть в мимике или во взгляде.

– Там какая-то дыра…

Мэрил обратила к нему глаза, в которых читалось множество вопросов, и незаметно подмигнула, между тем как Дженни с подозрительным видом поочередно поглядывала на обоих родителей.

– Где?!

– За кормой.

— Ну что ж, девочки, мне пора. Я и так уже опаздываю.

Иван оглянулся, точнее – мысленно развернул поле обзора таким образом, чтобы увидеть пейзаж за спиной.

Он быстро поцеловал жену в уголок губ, потом Дженни — в лоб.

Действительно, в пятнистом «лунном море» протаяло нечто вроде углубляющейся воронки, напоминающей вход в тоннель или в жерло вулкана. Но если кратеры, из которых высунулись «пограничные динозавры», становились на глазах выпуклыми куполами, словно представляли собой растущие мыльные пузыри, то этот «вулкан», наоборот, проваливался в «недра Луны», как бы приглашая попавший в беду вселенолёт спрятаться в неведомых подземных безднах.

– Что-нибудь видишь, Копун? – сдавленным голосом осведомился Вересов.

— Пап?

– Пропасть…

– Что?!

— Да, куколка?

– Не вижу дна. Это что-то вроде тоннеля… дырка в энергетической завесе…

— А когда я вырасту, ты будешь мне обо всем рассказывать?

– «Динозавра» не видишь?

– Нет.

Он улыбнулся, провел рукой по ее светлым волосам — к счастью, Дженни унаследовала англо-американский тип внешности от матери, в ней не было почти ничего от отца с его наполовину испанскими корнями.

– Хироси-сан, что это может быть? Выход в разделяющий Вселенные континуум? Дефект местного ландшафта? Кротовая нора? Чёрная дыра?

– Если представить нашу Вселенную в виде трибраны, то есть трёхмерной мембраны, а по сути – голограммы коллапса четырёхмерной звезды в чёрную дыру…

— Claro, hija, te dire todo-todo![3]

– Ради бога – без теоретических изысков! Конкретно!

Он вышел из кухни, прошел по коридору, открыл входную дверь.

Ядогава растерянно покашлял.

– Чёрные дыры визуально напоминают вращающуюся сферу… или кольцо… но не тоннель.

На мгновение Клаудио Бертеги задержался на пороге дома, возле трех небольших ступенек, возвышавшихся над цветочным газоном, вдохнул свежий утренний воздух, понемногу становящийся прозрачным, и снова подумал: «Ну, вот теперь мы по-настоящему здесь».

– Значит, это не дыра?

И наконец, он вошел в туман.

– С большой долей вероятности…

– Если мы прыгнем туда…

Да, именно так начался весь этот кошмар: утренний туман в саду, звонок от Клемана, поцелуй, запечатленный на лбу дочери… и эта мысль: «Ну, вот теперь и мы — тоже здешние…»

– Извините, Даль-сан, я не знаю, что произойдёт, – признался физик.

* * *

– Копун?

– Какое-то время мы продержимся, пока есть энергия… и если по нам не будут стрелять.

Словно отвечая на слова компьютера, «динозавры» в кратерах «плюнули» одновременно, выбрасывая струящиеся сгустки «воздуха».

Он прибыл в квартал Бракеолль примерно через пятнадцать минут, пропетляв по лабиринту улочек в поисках рю де Карм, ничем не отличавшейся от остальных — ни магазинов, ни каких-то особых примет, — особенно этим ранним утром, когда ночная темнота совсем недавно сменилась молочно-белой завесой тумана. Наконец он разглядел слабо светящуюся неоновую вывеску табачно-кофейной лавки. Пряди тумана проплывали над ней, словно рыбы-вуалехвосты в аквариуме. Должно быть, это здесь. Потом он увидел название улицы на вывеске справа и свернул туда.

По стенам созданного Копуном виртуального зала побежали трещины, ломая картину «лунной поверхности» и сферы восприятия людей. На сей раз удар был сильнее, и даже более закалённым космолётчикам стало плохо. Многие потеряли сознание.

Иван тоже «поплыл», хотя и удержался на грани беспамятства, хватаясь за волевой окрик: держись, слабак! – как за спасательный круг.

Он проехал вдоль розовых, белых или бежевых домов, почти неотличимых, слегка замедлив ход после того, как начались тридцатые номера. Теперь он понял, почему Клеман назвал дом по указанному адресу «странным».

– Ко… пун… – изменившимся голосом прокаркал Вересов, – пры… гай… в этот… чёр… тов… тоннель…

– Слушаюсь, командир, – прошелестел ответ Вестника.

Дома номер 36 не существовало.

И на космолётчиков обрушилась волна тишины и тьмы…

Глава 11

Разведывательно-десантная операция

Финт удался!

Когда два «когтя» из бригады охраны ядранской станции у чёрной дыры вышли из-за астероидно-пылевых облаков к месту нахождения собрата, его там уже не было: беспилотник мчался к «ореху», посылая сигнал на арвалисском языке (скачали из компьютера «когтя»): «Повреждён! Нуждаюсь в немедленной перезагрузке!»

Там, где ему по идее полагалось быть, между домами 34 и 38, представлявшими собой два строения одной и той же резиденции, открывался узкий проход среди замшелых стен. Как будто вход в другое измерение. Да, странное местечко.

«Феникс» в это время отвлёк на себя внимание не только сторожевых дронов, но и появившейся эскадры, поэтому «повреждённый» беспилотник был пропущен к станции без каких-либо требований предъявить статус или код доступа.

Бертеги припарковался, пересек улицу и не без любопытства шагнул в проход.

Руслан порадовался этому обстоятельству, мимолётно подумав, что ядране менее подозрительны, чем люди. Те наверняка устроили бы многоступенчатую пропускную систему и не раз проверили бы собственный дрон на наличие сюрпризов.

Дом 36 оказался во дворе с аккуратным газоном — зеленый оазис среди камней, — полностью укрытый от глаз прохожих. Он был кирпичным и стоял на довольно высоком фундаменте, как будто хотел вырваться из глубины колодца, образованного стенами соседних домов, и вдохнуть свежего воздуха.

Конечно, план отступления в случае неудачного «абордажа» станции был разработан заранее: фрегат нырнул бы по сигналу с борта к «когтю» и забрал бы десантную группу. Но всё обошлось. Находившийся на «орехе» начальник станции, кем бы он ни был, дал «добро» на возвращение беспилотника.

Управление чужим дроном доверили операционному кванку по имени Норм, программа которого впитала лучшие образцы работы российских сил специального назначения, и бойцы группы Руслана, да и он сам, относились к нему как друзья-соратники.

Подойдя ближе, Бертеги заметил новые ставни и искусные цветочные композиции по обе стороны лестницы, ведущей к входной двери, — это свидетельствовало о заботливых хозяевах, о существовании, которое так и дышало чистотой. Однако вместе с тем дом производил впечатление смутное, но неотвязное: это не то место, где можно быть счастливым…

На всякий случай расположились в «желудке» «когтя» таким образом, чтобы к катерам можно было добежать за несколько секунд. Окружили странный нарост в отсеке, вмещавший местный компьютер, и перешли на мыслесвязь, позволяющую не тратить время на включение абонента.

Бертеги прошел последние метры, отделяющие его от входа, и толкнул дверь. Холл был кое-где обветшалым, но, как и фасад, ухоженным — здесь чувствовалась женская рука.

Изображения с внешних камер, как «когтевских», так и с катеров и отдельных блоков, установленных на корпусе беспилотника, передавались прямо на стёкла шлемов, и Руслан хорошо видел все объекты в районе станции, а по необходимости мог контролировать и манёвры эскадры ядранских кораблей.

«Орех» вырос перед фронтальным полем обзора космолётчиков сложным ажурно-колючим клубком, утыканным остриями шипов десятикилометровой длины.

Его встретил один из полицейских — белокурый, слегка вяловатый, по фамилии Вердон. (Одно из преимуществ работы в небольшом городе: проходит немного времени, и ты знаешь всех в лицо и по именам.)

– Железно Калаби-Яу! – с удовлетворением проговорил Шапиро. – Разве что увеличено на тридцать с лишним порядков.

Руслан не ответил.

— Здравствуйте, комиссар. Лейтенант Клеман уже наверху. Ждет вас.

Физик имел в виду форму «ореха», действительно повторявшую изображения свёрнутых бран дополнительных измерений, полученные земными учёными при изучении «вакуумной пены» Мироздания. Структуры ячеек этой «пены» и в самом деле походили на колючие орехи чилим и прочие кактусы, получившие название «геометрии Калаби-Яу» по фамилиям учёных далёкого двадцатого века, впервые рассчитавших её параметры.

— О’кей, Вердон, спасибо.

– Фрактал класса «Дракон», – добавил Шапиро.

Бертеги подошел к лестнице, коснулся резных деревянных перил. Прежде чем подняться, он резко обернулся и окинул взглядом холл.

И снова ему никто не ответил. Бойцам группы, да и самому Руслану, было не до объяснений формы фрактальных композиций. Нервы у всех были напряжены до предела, и никто не хотел отвлекаться от предстоящего дела.

Изображение «ореха», передаваемое компьютером системы наблюдения каждому космолётчику, исказила судорога.

Вердон, с любопытством наблюдавший за комиссаром, заметил, как он сделал загадочную гримасу, потом кивнул и что-то пробурчал себе под нос. Затем Бертеги поднялся по узкой темной лестнице, оставив внизу полицейского; тот был доволен тем, что лично убедился в привычках Кабана, о которых раньше был наслышан (так же как и о его дурацком имени, красотке-жене на двенадцать лет младше него, пристрастии к фирменным итальянским шмоткам и о его характере, замкнутом и в то же время взрывоопасном — скорее уж свинское сочетание, а не кабанье, — ха-ха, как они тогда гоготали всем участком!) и которые составляли часть его полицейской репутации: он действительно делал гримасы, закрывал глаза, сдвигал шляпу, говорил сам с собой. Да, Бертеги был именно таким, как о нем рассказывали: созерцателем и поэтом расследования.

Ослепительная синяя молния сорвалась с острия одной из колючек «ореха» и беззвучно канула в дымный шарик чёрной дыры (таким её видела аппаратура визуального обзора). Станция ядран продолжала обстреливать чёрную дыру порциями энергии, каждая из которых была в состоянии разнести на куски такую планетку Солнечной системы, как Церера.

– Приготовились! – объявил Руслан.

* * *

«Орех» впереди превратился в ажурное нагромождение горных хребтов перламутрового отлива, расплылся фермами и колоннами конструкций, объединённых в единый фрактальный ансамбль немыслимой красоты. Руслан знал, что этот ансамбль на самом деле не смонтирован из отдельных секций, а буквально выращен из вакуума с помощью специальных технологий (земной Суперструнник тоже был изготовлен примерно по такой же технологии), но масштаб сооружений ядран всё же впечатлял.

Когда он оказался на втором этаже, одна из дверей распахнулась, и появился лейтенант Клеман.

– Командир, нас атакуют! – доложил Маккена. – Придётся на какое-то время спрятаться в аккреционном диске, так что держитесь.

Руслан не ответил, не желая давать шанс аппаратуре ядранской станции и кораблей эскадры зафиксировать передатчик на «когте», хотя использовалась не радиосвязь, а суперструнная, запеленговать которую по утверждениям учёной братии было невозможно. Однако ядране опередили в развитии человечество как минимум на тысячелетие и вполне могли создать пеленгаторы на каких-то неизвестных принципах. Лучше было не рисковать.

— А, вот и вы! — радостно сказал он, направляясь к начальнику. Лицо белокурого гиганта выражало облегчение.

Повинуясь командам Норма, а также сообразуясь с файлами собственной памяти, компьютер «когтя» повёл аппарат в глубь «ореха», минуя одну за другой открывающиеся автоматически перегородки в закрученных умопомрачительной геометрией коридорах гигантского сооружения. Руслан даже подумал, что выбраться назад без подсказки Норма будет невозможно, так как только компьютер мог запомнить все повороты и развилки.

Но вот «коготь» достиг наконец довольно крупного зала в недрах станции, сел на торчащий в центре на консоли стол в форме древесного листа, и пришёл черёд действовать десантной группе.

— Ну, что там? В двух словах.

* * *

— Ее звали Одиль Ле Гаррек, и… пройдите со мной, так будет проще.

У «Феникса» было преимущество в скорости и манёвренности перед ядранскими космолётами, чем он и пользовался, не отвечая на сотрясающие пространство разряды оружейных систем преследователей, использующих по оценкам Тихого излучатели на каких-то иных принципах, чем те, какими пользовались земляне. К счастью, эскадра ядран, насчитывающая к этому моменту двадцать семь боевых единиц разного тоннажа, отрядила для преследования земного фрегата всего три своих «дредноута», и «Феникс» без особого труда мог бы уничтожить каждый из них, имея на борту нульхлоп и мощный «испаритель» – нейтрализатор молекулярных связей. Но у капитана Маккены была другая задача – отвлечь эскадру от основной цели операции, что он и делал, бросая фрегат в стохастический овердрайв, то исчезая в пространстве на фоне светящегося аккреционного диска, то появляясь в тысячах километров от точки исчезновения.

В конце концов ядранскому адмиралу (или кем там был командующий эскадрой) надоело метаться по району космоса вблизи станции, и он бросил в погоню ещё пять космолётов, что усложнило положение «Феникса». Без контратак и уничтожения преследователей риск потери подвижности возрастал многократно.

Слегка раздраженный, Бертеги повиновался. Подойдя к двери в самом конце коридора, Клеман посторонился, пропуская его вперед.

Проследив за движением захваченного десантниками «когтя» и доложив Руслану о положении дел, Маккена велел немного остудить пыл погони и дважды ударил по группе из «испарителя».

Первый импульс содрал обшивку с корпуса «дредноута»: корабль напоминал закрученную спиралью ракушку земного «наутилуса» длиной в три километра, – а второй пробил ещё один космолёт – полукольцо с тремя «стабилизаторами» – навылет.

Комната была чисто женской: затянутое темно-красным бархатом уютное гнездышко, полное безделушек и вышитых подушечек. Хозяйка лежала у изножья кровати — женщина лет шестидесяти, высохшая, как осенний лист, с пожелтевшей кожей в сеточке морщин. В узловатой руке она зажала телефонную трубку, а другая рука была поднята к лицу, словно для защиты. Задравшаяся ночная рубашка бесстыдно обнажала дряблую старческую плоть, уже окоченевшую.

Погоня приостановилась.

Какое-то время Маккене казалось, что преследователи отступят. Но ядранскому «адмиралу», очевидно, сильно не понравилась ситуация – да и кто бы выдержал? – нахальный земной кораблик, по размерам вдесятеро уступавший любому «дредноуту», утёр нос могучему флоту Великого Кольца! – и он отрядил для ликвидации наглеца аж одиннадцать единиц.

Бертеги несколько секунд неподвижно стоял на пороге комнаты, чувствуя сильное сердцебиение. За двадцать пять лет карьеры ему доводилось видеть десятки убитых — мужчин, женщин и детей, задушенных, зарезанных, забитых насмерть, — но в этот раз он был потрясен сильнее обычного. Зрелище смерти всегда было ему ненавистно, но со временем он смирился с ее присутствием, взрастив в себе нечто похожее на фатализм.

Тут уж стало не до игры в прятки, тем более что азартным игроком Рудольф Маккена не был. Дав ещё залп по ближайшим «дредноутам», он увлёк весь отряд за собой в глубь аккреционного диска, скомандовав очередной «овердрайв».

«Феникс» прыгнул в «струну» и вышел уже в миллионе километров от аккреционного диска и чёрной дыры, за поясом пыли, откуда «орех» был виден как маленькая искорка на фоне тёмного пыльного шлейфа, скрывающего чёрную дыру.

Однако вид мертвого тела Одиль Ле Гаррек поразил его — не столько своим уродством, сколько тем, что давал наглядное представление о ее последних минутах: округлившиеся глаза словно еще хранили память о каком-то кошмарном видении, и в них читался величайший страх; рот был широко раскрыт, словно в немом крике. Выражение лица неоспоримо свидетельствовало о том, что перед смертью ей пришлось пережить нечто ужасное.

– Надо было стать к нему поближе, – неуверенно проговорила Роза Линдсей.

— Господи Боже мой, — невольно выдохнул он.

– Дрон на барраж! – ответил на её слова капитан «Феникса». – Радиус двести! Сидим «на ушах»!

— Вот и я сказал примерно то же самое, — откликнулся Клеман. — Поэтому я вас сюда и вызвал.

Фрегат метнул в пространство беспилотник, снабжённый ВСП-генератором, который достиг окрестностей «ореха» за пару мгновений и, спрятавшись под пузырём режима «инкогнито», принялся барражировать вокруг станции, докладывая обо всём, что видел и слышал в этом районе космоса.

Бертеги приблизился к телу и осторожно опустился на колени. Он методично осмотрел мертвые ткани, ища следы крови, рану, ушиб… Тщетно.

– Рудик, мне тревожно! – передала Роза Маккене по личной линии.

– Не беспокойся, милая, – мягко ответил он. – Наши парни прекрасно подготовлены, а Руслан вообще супер.

— Что вы об этом думаете? — спросил лейтенант.

– Он слишком рисковый…

— То же, что и ты, — проворчал Бертеги. — Она умерла больше суток назад; она не была избита; она собиралась позвонить, но не успела.

– Не возводи напраслину на командира, Руслан знает пределы риска. Ещё не было случая, чтобы он не справился с заданием.

– Нам бы всё-таки стать поближе…

Комиссар несколько секунд помолчал и добавил:

– Не имеет значения, как далеко мы стоим. Прыжок что на километр, что на миллион километров длится одно мгновение.

— К тому же она была напугана как никогда.

– Капитан, как долго мы будем стоять «на ушах»? – послышался голос драйвер-примы фрегата Артура Воеводина.

Клеман кивнул.

– Сколько потребуется, – сухо ответил Маккена.

Роза вздохнула, но промолчала, понимая, что муж переживает не меньше, чем остальные члены экипажа, и ему тяжелей вдвойне, потому что он отвечал за каждого из подчинённых и за десантников тоже, рискующих своей жизнью.

— Ну, теперь ты мне, наконец, объяснишь?.. — проговорил Бертеги, поднимаясь.

* * *

Выбрались из внутренностей «когтя», оказавшегося не только беспилотником, но и живым организмом, вывели «голем» и собрались у его борта тесной группой: Руслан, Веласкес, Плетнёв, Шапиро, Сингх, Эвелин, сопровождаемые тремя «терминаторами».

— Ее горничная не смогла к ней войти и вызвала пожарных. Проблема в том, что я уже обыскал все кругом… и ничего не обнаружил. Ни открытого окна, ни осколков стекла. Дверь была заперта изнутри, пожарные ее взломали. И, как видите, ключа здесь нет. Только небольшая задвижка изнутри. Иными словами, на момент смерти женщина была одна в комнате.

Интерьер зала подавлял нечеловеческими пропорциями и геометрией, отсвечивая в лучах нашлемных фонарей тёмной позолотой и речным жемчугом.

Норм перечислил всем данные обмеров зала и его параметров, привычно присоединив:

Бертеги подошел к окну и проверил задвижку. Клеман был прав: никаких следов взлома.

– Радиация неопасна, но дышать в этом воздухе нельзя.

– Здесь должны быть видеокамеры, – сказал многоопытный Плетнёв.

Полностью поглощенный этой загадкой, он вернулся к трупу Одиль Ле Гаррек и снова опустился на колени. Просто заурядный сердечный приступ? Но в это было трудно поверить. Вид мертвой плоти человека, умершего от сердечной недостаточности, не говорит живым столь явно, что он видел дьявола; и это гораздо ужаснее, чем можно себе вообразить.

– Вроде не видно, – ответил Руслан, первым делом ознакомившийся с результатом сканирования стен зала на предмет наличия систем контроля. – Норм бы заметил.

– Если бы мозги у владельцев «ореха» работали иначе, мы не поняли бы ничего в их компах, – возразил Шапиро. – А поскольку нам удалось изучать их язык и понять логические цепи, и даже подчинить ядранские девайсы, они очень близки к нам по уровню интеллекта. Несмотря на лягушачий облик.

Он снова осмотрел лицо и тело покойной. Ее сведенные брови внезапно напомнили ему манеру хмуриться его собственной дочери — эта манера наверняка ужаснула бы всех приверженцев ботокса. Он искал приметы борьбы, пусть даже самые косвенные — синяки, следы пут… Затем внимательно всмотрелся в глаза жертвы — темно-серые, уже остекленевшие, буквально вылезшие из орбит. Да, ей наверняка было бы о чем рассказать… точнее, прокричать. Невозможно было представить, что смерть стала для нее освобождением. Невозможно произнести, что Одиль Ле Гаррек почила в мире.

Шапиро издал смешок.

– Я даже начинаю думать, не родичи ли они нам?

— Телефон… — тихо сказал он наконец.

– Да ладно, Всеволод, – сказал Эвелин, – не шутите. Они же… арвалисы, большие лягушки! Земноводные.

– Во-первых, скорее потомки земноводных, рептиломорфы. Во-вторых, ну и что? Форма тел примерно такая же: туловище, голова, две передние лапы, кстати, с пятью пальцами, две задние. И думают они головой, а не задницей. Чем не предки?

— Что? — с недоумением спросил Клеман.

Руслан невольно усмехнулся.

— Ты не проверил телефон.

Это был не ответ, а утверждение. Лейтенант слегка покраснел.

— Я… я ждал вас, — с запинкой сказал он.

Но Бертеги его уже не слушал — он осторожно разжимал пальцы покойной, один за другим, стараясь освободить телефонную трубку. Наконец сведенная рука с сухим потрескиванием разжалась. Бертеги осторожно опустил ее на пол. Он взял трубку и подошел к телефону, стоявшему на ночном столике.

Пару раз нажал на рычажок… но тщетно.

— А ответ, дружище, будет такой: ни-ко-му.

Бертеги обернулся к Клеману.

— Анатолий Иванович, я думаю, вы не имеете права судить о чужом счастье.

— Вызывай судмедэксперта. Телефон неисправен. Вообще нет гудка.

Несколько недель спустя Федорова чуть не убили во время ссоры в тюремной столовой, за ужином. Его спас Стефан.

Теперь лейтенант буквально побагровел, и его уши приняли оттенок цветков шиповника. Как и его шеф, он сразу понял, что означала тишина в трубке, и о чем он сам мог бы догадаться и раньше, если бы проверил телефон: кто-то перерезал телефонную линию. И уж этот факт, по крайней мере, не был рядовым.

Анатолий сам начал драку, задев одного из настоящих бандюг. У того в руке непонятно откуда появился нож. Охрана была занята своими разговорами в другом углу зала. Стефан, заметив блеск стали, бросился на бандита и сбил его с ног, дав этим Федорову возможность подняться с пола и защититься.

* * *

— Спасибо, — прохрипел он через пару минут, — я твой должник теперь.

Пока Клеман вызывал подкрепление, Бертеги осматривал комнату в поисках какой-нибудь зацепки, детали, знака, указания. Кресло, туалетный столик, красивое зеркало, фотографии в позолоченных рамках на комоде…

Он приблизился, чтобы рассмотреть их: он часто замечал, что люди располагают свои фотографии в полном соответствии с хронологией, словно рассказывают историю.

Раз в день заключенным полагалась прогулка: они ходили или бегали по огороженной крыше тюрьмы под наблюдением охраны. Федоров обычно использовал это время для того, чтобы поговорить со Стефаном о том, о чем боялся говорить в камере, опасаясь, что охранники могут подслушать его через глазок в двери.

На большинстве фотографий была одна и та же очень соблазнительно выглядевшая женщина в разные годы жизни. На свадебной фотографии она загадочно улыбалась в объектив, в то время как муж не сводил с нее влюбленного преданного взгляда. На другом снимке она была запечатлена юной матерью — она сидела на пляже вместе с ребенком, мальчиком в летней панамке, и оба смеялись. Снимок был сделан при ярком солнечном освещении, так что можно было разглядеть необычный цвет глаз женщины — между серым и черным, — который унаследовал и сын. На третьей фотографии ей было около тридцати, и она стояла в вечернем платье, элегантном без всякой вычурности, среди какого-то многочисленного собрания. Бертеги изучил другие лица, ища в них сходство с женщиной, но не нашел. Так или иначе, он пристально разглядывал только ее и понял, что эта женщина, хотя и не была по-настоящему красива (лицо ее было костистым и почти прямоугольным по форме), обладала неким магнетизмом, которым, судя по всему, часто пользовалась в жизни.

— Слушай, а твой брат такой же наивный, как ты? — спросил однажды, задыхаясь на бегу, Анатолий.

Стефан бежал ровно и спокойно. Он спросил:

Чуть поодаль от остальных стояла фотография мужчины: сумрачный взгляд, темно-серые глаза. Мальчик в панамке стал взрослым. Фотография была явно сделана профессионалом. Бертеги смотрел на нее со смутным ощущением дежавю. Где он мог раньше видеть сына Одиль Ле Гаррек? Может быть, в ходе какого-то другого расследования?

— Наивный? Да мой брат вообще ни в чем не виноват. Он умный человек: в политику не вмешивается. А что ты конкретно имеешь в виду?

На этом история заканчивалась. Однако в ней не хватало множества глав: куда делся муж, который был лишь на одной — свадебной — фотографии? Почему двухлетний сын, мальчик сразу превращался в тридцатилетнего мужчину?

— Дерево, которое падает очень тихо, не падает вообще, — изрек Федоров. — Ты можешь жаловаться до посинения, но если твоих жалоб никто не слышит, это все равно, что их и не было. Если хочешь, чтобы они позволили тебе уехать из страны, ты должен требовать громко.

— Вы его знаете? — произнес Клеман у него за спиной.

Бертеги вздрогнул — он, как обычно, полностью погрузился в размышления, не замечая, что происходит вокруг.

— Мы уже попробовали, — горько ответил Стефан. — Ты предлагаешь нам собраться опять в каком-нибудь общественном месте со своими плакатами? Это чтобы меня опять запихнули в тюрьму? — Гнев, который он так долго сдерживал, прорвался. — Черт бы это все побрал! Меня засунули в эту мерзкую тюрягу только за то, что мы мирно требовали соблюдения наших прав, гарантированных Конституцией!

— Я… никак не могу понять, — ответил он.

— Да плюнь ты на это. Ты же и есть то дерево, которое не упало, понимаешь? Советское правительство понимает только насилие. Это все знают. Если ты хочешь, чтобы тебя выпустили, придется стать настоящим нарушителем общественного порядка. Понимаешь, необходимо, чтобы о тебе узнала мировая общественность.

— Что ты имеешь в виду? Что мне следует написать письмо редактору «Нью-Йорк таймс»? — спросил Стефан.

— По-моему, он писатель. Пишет романы. Николя Ле Гаррек.

— Да нет, бери круче. В Кремле все страшно боятся нарушений общественного порядка. Неужели ты этого не понимаешь?

* * *

Мимо них прошел охранник. Они на несколько минут замолчали, затем продолжили разговор.

Мадлен Рабатэ на вид было около пятидесяти лет. Лицо ее казалось выдубленным, руки огрубели от постоянной физической работы. Волосы, закрученные в узел, поседели. Форменная одежда горничной — нечто вроде платья-фартука (или наоборот) — была серой, словно подобранная под цвет волос.

— Слушай, а ты в бомбах совсем не разбираешься? — вдруг спросил Федоров.

Она обнаружила запертую дверь в спальню хозяйки меньше часа назад и все еще пребывала в состоянии шока. Сидя в старом плетеном кресле, она мяла в руках носовой платок и бессвязно рассказывала:

— В бомбах?

— Я поступила к ней сразу после того, как ее сын уехал… Я занималась не только уборкой — еще и делала покупки, потому что она терпеть не могла ходить по магазинам… И еще развлекала ее разговорами, потому что она была совсем одинокой… Я приходила три раза в неделю, потому что она хоть и жила одна, но хотела, чтобы дом был чистым, — даже те комнаты, куда никто никогда не заходил. Двадцать лет, — горничная говорила это уже не в первый раз, — целых двадцать лет, подумать только!

— Слушай, парень, я твой должник.

— Вы не заметили ничего странного сегодня утром? — спросил Бертеги, воспользовавшись паузой. — Может быть, входная дверь была открыта?

— Но я и не хочу ничего знать ни о каких бомбах.

— Странного?.. — удивленно переспросила женщина. — Нет, ничего такого… Я пришла очень рано, как всегда. Иногда мне было удобнее приходить еще раньше, тогда я предупреждала ее заранее. Но когда я позвонила вчера вечером, было занято…

— Слушай, ты не можешь знать сейчас, что тебе захочется знать потом.

Последние слова она произнесла ослабевшим голосом и вслед за этим прижала носовой платок ко рту. Очевидно, подумал Бертеги, она хоть секунду, но видела труп — когда пожарные взломали дверь. Она видела глаза покойной хозяйки, выражение ужаса на ее лице. И телефонную трубку в ее руке…

Стефан начал было протестовать, но что-то удержало его, и он стал слушать, продолжая бег по тюремной крыше.

Словно подтверждая его мысли, горничная снова заговорила:



— Должно быть, у нее был сердечный приступ, и она хотела вызвать «скорую»…

Несколько следующих недель Федоров учил Стефана всему, что знал о бомбах сам: о капсюлях и взрывателях, динамите и пластике. Каждый день после прогулки он экзаменовал Стефана по пройденному материалу. Он читал лекции, затем спрашивал, обучая, — действовал по методу Сократа. Анатолий объяснил, что научился всем этим штукам в Афганистане. Они стали профессором и студентом, мастером и подмастерье… Слесарь, дающий уроки молодому и образованному водителю «скорой помощи». Они подружились еще крепче.

— Сердечный приступ? — переспросил Бертеги.

— Ты спас мне жизнь, — однажды, в один из нечастых моментов откровений, проникновенно произнес Федоров. — Они могли посадить меня с каким-нибудь поганым стукачом, с каким-нибудь старикашкой или отпетым бандюгой. А они впихнули меня в камеру с таким умнягой и вообще симпатичным малым. Меня, паршивого, задрипанного делягу-неудачника с черного рынка — и с тобой… Они, видимо, рассчитывали, что мы с тобой тут друг друга пришибем.

— Просто очень приятно иметь такую благодарную аудиторию, — просто ответил польщенный Стефан. Этот парень ему определенно нравился, хотя его отец наверняка не захотел бы водить с ним знакомства. Таких людей Яков обычно называл некультурными и избегал их.

— Да… то есть… я не знаю. У нее уже был приступ в прошлом году. Я подумала, что мог быть новый… или нет?



Она устремила на полицейского взгляд, полный надежды.

— Да, конечно, — кивнул он, — сердечный приступ — это вполне вероятно. Вы знаете кого-нибудь, у кого был дубликат ключа?

Описывать работу невидимых механизмов было, конечно, нелегко, но Федоров делал все возможное, объясняя, как действуют орудия терроризма. Он делился знаниями, полученными в Кабуле. Механик по призванию, он самостоятельно сделал все расчеты и сказал, что, хотя никогда и не применял всего этого на практике, может научить любого желающего. Анатолий рассказал, что несколько лет назад группа эстонцев захотела подбросить бомбу в метро, и ему удалось раздобыть для них динамит и взрывные капсюли. Он получил все это от одного парня из Одессы, который взамен получил наркотики из Восточной Европы: Польши и Чехословакии. Федоров научил эстонцев, как всем этим пользоваться. Не пользуясь безраздельным доверием, невозможно проникнуть в ходы тщательно засекреченной сети подпольной торговли взрывными средствами в Советском Союзе. Но у Федорова было очень много хороших и верных друзей.

— Ключа?.. Ах, да… Нет, не знаю… Хотя, дайте-ка подумать… Может быть, у Сюзи, ее подруги. Да, наверняка у Сюзи. О других я не знаю.

— Ты, небось, никогда в жизни не увидишь самых изощренных механизмов, — сказал он однажды Стефану во время одного из последних уроков на тюремной крыше. — Я, например, тоже до сих пор не видел переключателей с прерывателями. Но они существуют. Если достать такой, можно было бы сделать отличную автомобильную бомбу.

Бертеги несколько мгновений пристально смотрел на горничную, и она густо покраснела.

— Как ты сказал? Переключатель с прерывателем?

— И у меня, конечно же, но…

— Ну, или вибрационный переключатель. При движении или вибрации цепь в переключателе замыкается, бомба взрывается. Очень простой приборчик и по размерам небольшой. Это такой цилиндрик, не больше десяти сантиметров высотой и около четырех сантиметров в диаметре. А внутри, в маленькой коробочке, болтается такой малюсенький медный шарик. По стенам этой коробочки, но не касаясь их, протянуты сеткой тонюсенькие проводки, тоже медные. При движении шарик начинает колебаться, проводки дотрагиваются до стен коробочки — цепь замыкается. Ну, ты представляешь все это?

Слова замерли у нее на губах. Она смотрела на Бертеги с таким видом, словно спрашивала: «Вы не верите, что она была одна? Вы не верите в несчастный случай?»

— Да, — ответил Стефан. — Это применяется для взрыва автомобилей, да?

Шорох шагов по гравию, донесшийся снаружи, уведомил о прибытии судмедэксперта. Клеман отправился его встречать.

— Точно. При заведении мотора начинается вибрация, бомба взрывается. Просто, но гениально. Все гениальное просто. Но есть и другие механизмы, гораздо сложнее: акселерометры и преобразователи, преобразующие механическую энергию в электрическую. Но лично мне гораздо больше нравятся простые машинки.

Федоров рассказал Стефану об удивительных вещах.

Оставшись наедине с Бертеги, Мадлен Рабатэ снова с тревогой на него взглянула.

— А есть еще такие гиперчувствительные запалы, — с восторгом поведал он. — Да полно всякого такого! Пару лет назад американцы, ЦРУ, уничтожили террористическую группу на Ближнем Востоке. Они подсунули им взрыватели с запалами, которые повзрывались, как только они их растрясли. Да, таких хитрых штук очень и очень много.

— Вы знаете кого-нибудь, кого нужно уведомить о ее смерти? — спросил он. — Кого-нибудь из родственников?.. Мужа? — добавил он, кивнув на фотографии.



Тон комиссара, казалось, слегка ее ободрил.

Месяц спустя — как раз накануне суда над ними — их обоих неожиданно выпустили. Каждого по одному вызвали из камеры к начальнику и сообщили эту приятную новость. Их вернули обратно, через какое-то время пришел охранник и вывел их с территории тюрьмы. У ворот Федоров посмотрел на Стефана долгим взглядом и сказал:

— Она вдова. (Горничная нахмурилась.) То есть была вдовой…

— Слушай, парень, ты помог мне пережить эти четыре месяца. Рассказиками своими, анекдотами… Некрасовым и Гоголем… Ты помог мне. И ты спас мне жизнь. Парень, я твой должник.

— Может быть, ее сын?..

Горничная отвела глаза.

— Сын… он ее никогда не навещал. Хотя живет в Париже, оттуда ехать меньше двух часов на экспрессе, но… Я даже не знаю, перезванивались ли они. Она никогда о нем не говорила.

12

Нью-Йорк

Немного помедлив, Мадлен Рабатэ добавила:

— Он — знаменитость.

Частный клуб Сола Энсбэча помещался в старом сером здании на 46 Вест-стрит. Латунная табличка на белой двери гласила: «Клуб „Феникс“». За дверью шла широкая лестница, она вела в гардероб. Там, в гардеробе, стройными рядами висели темные пальто в елочку и мягкие фетровые шляпы. Членами этого клуба были люди, которые носили шляпы даже тогда, когда весь мир еще ходил с непокрытой головой. Женщин туда, конечно, не пускали. Шарлотта всегда считала заведения такого рода оскорбляющими женское достоинство.

Словно эхо этих слов, сверху донеслись звуки шагов Клемана и судмедэксперта, вошедших в спальню.

Это были настоящие нью-йоркские брамины. Многие десятилетия они неохотно принимали в свой клуб людей, которые хотя и были надежными партнерами в юридических фирмах и отличными президентами торговых корпораций и тихих банков, но не считались, однако, настоящими ньюйоркцами. Сола Энсбэча пригласили стать членом «Феникса» тогда, когда он был партнером одной из самых престижных юридических фирм «Шеффилд и Симпсон», во время перерыва в его карьере в ЦРУ. И теперь в клубе все были очень довольны, что в их рядах был такой влиятельный человек из американской разведки.

— Знаменитость? — удивленно повторил Бертеги, вспоминая мужчину с темно-серыми глазами, чье лицо увидел на фотографии.

Каждые несколько месяцев со времени их знакомства в Нью-Хевене, когда Сол пытался завербовать Чарли на работу в «Парнас», он приглашал его обедать в «Феникс». Они встречались там тогда, когда у Сола был к Стоуну какой-нибудь особо серьезный разговор.

— Да, он писатель, — ответила горничная. — Его книги здесь есть, — добавила она. — Если хотите, я вам их покажу, они стоят в гостиной.

— Следую за вами.

— Мне очень жаль, что твой отец болен, — сказал Энсбэч. — Но, я уверен, он выкарабкается. Он сильный человек.

— Надеюсь, ты прав, — ответил Стоун. Чарли только что приехал из Ла Гуардия, ему не давала покоя мысль, что он оставил отца в больнице одного.

Горничная поднялась и, неловко ступая семенящей и одновременно тяжелой походкой в своем бесформенном платье, провела Бертеги в комнату, похожую на все остальные комнаты этого дома, с такой же, как и везде, обстановкой, состоящей из разнородных предметов мебели, безделушек и диванных подушечек, видимо, собиравшихся от случая к случаю в течение всей жизни.

Энсбэч надел очки для чтения, половинки а-ля Бенджамин Франклин, и, вытянув руки, начал читать фотокопию. Стоун наблюдал, как он тщательно изучает документ. Сол наморщил лоб.

Мадлен Рабатэ пересекла комнату и подошла к небольшому шкафчику, заставленному дешевыми безделушками, дыша так тяжело, словно прошла минимум полкилометра.

— Ты прав, — сказал он через какое-то время. — Этот «К-3» действительно американский «крот» в Москве. Но я об этом узнал только сейчас.

— Вот…

Стоун кивнул. Подошел официант убрать со стола тарелки с остатками ребрышек, заказанных Солом, и гамбургера Чарли. Он спросил:

Бертеги приблизился. Между двумя фарфоровыми ангелочками стояли в ряд несколько книг, обложки которых напоминали об оформлении детективных романов. Одна из книг была развернута так, что обложка была видна полностью. Бертеги тут же узнал ее: на голубом фоне — цветок лилии с капелькой крови на лепестке… Точно такую же книгу он видел на ночном столике жены этой весной (Мэрил была аспиранткой на кафедре английской литературы, и в течение тех девяти лет, что они были женаты, Бертеги всегда засыпал под шорох переворачиваемых ею книжных страниц). «Голубая лилия». Фотографию автора он тоже узнал — она была точной копией того снимка, что стоял на комоде, только поменьше. Понятно, почему он не узнал этого человека с первого взгляда: как-то не ожидаешь увидеть фотографию писателя, которого читает твоя жена, на комоде возле трупа, распростертого у твоих ног.

— Мистер Энсбэч, кофе?

Итак, это была фотография Николя Ле Гаррека.

Сол кивнул.

Бертеги вынул из кармана носовой платок и осторожно взял книгу в руки.

— Да, пожалуйста. И мистеру Стоуну тоже. — Затем, будто подталкивая жестами мысли, он продолжил: — Ты думаешь, что твой отец по просьбе Уинтропа отвез в Москву завещание Ленина?

— Значит, покойная — мать Николя Ле Гаррека, — проговорил он, рассматривая книгу.

— Он отвез какой-то документ. Не исключено, что это было именно завещание.

Мадлен Рабатэ кивнула с таким гордым видом, словно бы отблеск славы автора и на нее падал.

— Итак, Уинтроп использовал твоего отца, чтобы передать что-то, явно не просто фотографию в рамке, той женщине, а она передала бумагу американскому «кроту».

Бертеги пробежал глазами аннотацию на обложке. Издатель явно стремился заинтриговать читателя:

— Это, конечно, пока просто теория. Но ты же большой начальник, как ты считаешь? — Стоун вдруг подумал, почему это лицо Сола покрылось потом, ведь было не особенно жарко.

«Клэр любит лилии. Нот уже два года она получает их каждую неделю… неизвестно от кого. Тайный поклонник?

— Должно быть, ты прав, — ответил Энсбэч. Он снял очки для чтения и надел обычные, в черной оправе. — Боже мой, у нас в Москве был «крот», а я об этом ничего не знал. Не связано ли это с тем, что сейчас происходит? Чарли, имя этого человека, которого допрашивало ФБР, Олдена Кушинга, тебе ни о чем не говорит?

Клэр находят мертвой. На ее обнаженной груди — голубая лилия.

Вернулся официант, поставил на стол две чашечки из китайского фарфора и молча налил кофе.

Для лейтенанта Куттоли нет сомнений: убийца и даритель цветов — один и тот же человек. Однако вычислить его нелегко: личная жизнь Клэр была весьма запутанной. Два мужа, любовники, любовница… Кто же посылал ей цветы? И главное — зачем?»

— Когда-то он был деловым партнером Лемана, — ответил Стоун. — Если бы его отыскать, с ним стоило бы поговорить. А что случилось-то, Сол? Я никогда тебя таким не видел.

На мгновение Бертеги прикрыл глаза и нахмурился. Мэрил что-то говорила ему об этой книге, но он никак не мог вспомнить.

Он снова вернулся к аннотации.

— Кушинг мертв. — Энсбэч отхлебнул кофе. Руки его так дрожали, что он пролил несколько капель на накрахмаленную белую льняную скатерть. Они расплылись в большие бежевые круги.

— Мертв? А почему тебя это так трогает?

«В свои тридцать восемь мет Николя Ле Гаррек опубликовал уже пятый роман. „Голубая лилия“, вслед за „Голубым изумрудом“ и „Незапятнанной белизной“, завершает его „Квинтет красок“ и серию приключений уже ставшего известным корсиканского полицейского — лейтенанта Куттоли».

— Ты не понял, Чарли. Об этом объявили в новостях по радио сегодня утром.

Наконец он вспомнил тот разговор с Мэрил, как-то вечером, уже перед сном. Она сказала, слегка рассеянным тоном, словно знала, что ее Кабан уже начинает постепенно обследовать территорию собственных снов: «Забавно, я впервые читаю книгу этого автора, но у меня такое впечатление, что я уже встречала его персонажа. Очень похож на тебя, дорогой».

— Сегодня?! О боже… — Стоун резко отодвинул чашку с кофе. — Он был на том обеде со Сталиным в 1952 году. Вряд ли это совпадение, что он умер именно сейчас.

Бертеги отложил книгу.

— Но какое отношение имел этот «крот» к завещанию? — возбужденно спросил Энсбэч. — И какое отношение, черт побери, все это имеет к тому, что сейчас происходит в Москве?

— Здесь не написано, что он родом из Лавилля, — произнес он вполголоса, скорее для себя, чем для Мадлен Рабатэ.

— Нет-нет, он отсюда. Он вырос в этом доме. Его комната на втором этаже — такая же, как тогда, там ничего не меняли. Но…

— Давай-ка по порядку, — ответил Стоун, опять пододвинул к себе кофе и сделал глоток. — Перед отъездом из Бостона я позвонил кое-кому, навел кое-какие справки. Оказывается, существует весьма реальная вероятность, что в Мавзолее лежит не Ленин, а восковая кукла. Оказывается, современное искусство так развито, что талантливый скульптор — только действительно очень талантливый, а не какой-нибудь лепила — может сделать такой слепок с человеческого лица, что с расстояния нескольких шагов нельзя будет понять, что это не настоящее лицо.

Энсбэч допил свой кофе и сделал официанту знак принести еще чашку.

Она замолчала.