Косс раздраженно посмотрел на него, но ничего не сказал.

— Оспа, как вы знаете, — это вирус. Очень заразный вирус, с потенциально высокой смертностью. Сибирская язва и сап, напротив, бактериальные болезни.

Она перевела взгляд с одного на другого и объяснила очевидное. Эти болезни не встречаются вместе в естественной среде. Их объединяет только одно. Все три являются биологическим оружием.

Она сложила руки на животе и уставилась на Фредрика.

— У вас есть дети?

Фредрик кивнул.

— Как бы вы отреагировали, если бы разразилась эпидемия оспы? Это известное биологическое оружие. В течение недели люди начнут умирать. Сначала десятки, в инфекционных отделениях больниц. Затем сотни. Все больше и больше больных. В специальных отделениях больше нет мест, сотрудникам больниц не хватает средств индивидуальной защиты. Мы перестанем контролировать ситуацию. Болезнь может быть повсюду. В любом скоплении людей. Малое количество доступных вакцин будет на вес золота. — Петра Йоханссен сделала паузу. — И посреди всего этого целенаправленно распространят сибирскую язву. Она будет в вентиляционном отверстии в метро. В больницах. В учреждениях. А что если все это будет происходить, когда в сельском хозяйстве зверствует эпидемия сапа? Поголовье истребляется, трупы животных сжигают прямо на земле? Вдоль дорог? — Она развела руками. — Вы перестанете ходить на работу. Вы не отпустите детей в школу. Возможно, вы уедете из города. В дом в лесу? Люди будут запасать все, что смогут достать. Из магазинов исчезнут продукты. Прекратится водоснабжение. Не будет электричества. Остановятся системы канализации.

Фредрик посмотрел на Косса. Его лицо снова приобрело нездоровый блеск. Петра Йоханссен продолжала.

— Паника охватит всех. Вас. Тех, кого вы любите. Всех, кого вы знаете. Всю Норвегию.

Молчание.

— Тотальный хаос. Речь идет о теракте апокалиптического масштаба, — медленно проговорила она.

— Судный день, — пробормотал Фредрик. — Первый из последних дней.

Она проводила их до парковки.

— Как вы считаете… за всем этим может стоять один человек? Или небольшая группа? Как община Сульру?

Петра Йоханссен покачала головой.

— Нет. Это невозможно. Мы говорим о чем-то гораздо большем, где задействовано значительное число высокообразованных людей с доступом к передовым технологиям, масштабным ресурсам и, что не менее важно, располагающих временем. Большим количеством времени. Возможно, десятками лет. Трудно себе представить, — она покачала головой, — чтобы что-то подобное могло произойти без участия властей страны.

Глава 86

Сёрена Плантенстедта положили в психиатрическое отделение больницы Телемарка. Он не спал, не ел и не разговаривал. Два дня он только сидел, смотрел в потолок и бормотал. Бессвязно и бессмысленно.

Когда медсестра зашла к нему на третье утро, его постель была пуста. Но она услышала, как кто-то напевает в ванной. Перед зеркалом стоял Сёрен Плантенстедт. Он был одет, причесан и чистил зубы. Пастор повернулся.

— Я готов. Скажите полиции, что я готов.

Фредрик Бейер стоял у окна и смотрел на машины за окном, рассеянно теребя распахнутые шторы.

Полицейский участок Грёнланна — это современное добротно построенное кирпичное архитектурное сооружение на западной стороне реки Фалькумэльва. Река образует естественную границу между городом и деревней. Протекая северо-западнее Шиена, своими изгибами она напоминает кишку. Западнее полицейского участка расположена возвышенность, наполовину застроенная частными домами, наполовину заросшая. Взгляд Фредрика скользнул по горе, внутри которой произошел взрыв, полуголым стволам сосен и кустарникам, напоминающим свиную щетину.

Кафа с Андреасом выехали из Осло рано. Примерно через десять минут Сёрен Плантенстедт будет сидеть на том стуле, где сейчас сидела Кафа. Она с Коссом будет стоять за односторонним зеркалом в соседней комнате, пока Фредрик с Андреасом будут вести допрос.

— Речь должна идти о Дранге, — сказала Кафа из-за стола за его спиной. — Он не должен пуститься в разглагольствования о самом себе и о Боге. Фундаменталисты любят превозносить самих себя в пустой болтовне. Мы должны узнать, где скрывается остальная часть общины. Узнать, есть ли еще склады с вирусом. Узнать их план. Выяснить конкретную информацию.

Краем глаза Фредрик заметил, что Андреас теребит пуговицы желто-белой рубашки: знак того, что он размышляет. Андреас при этом не говорил ни слова.

Фредрик разглядел Плантенстедта, съежившегося в проехавшей в гараж полицейской машине. Фредрик пересек комнату и остановился рассмотреть ее единственное настенное украшение — нарисованный в академическом стиле акварельный пейзаж Скагена с золотистыми песочными пляжами, темно-синим океаном и мутными чайками в оранжево-красном закате. Отвратительная картина. Фредрик отвернулся.

Андреас отодвинул свой стул назад и изучающее посмотрел на Кафу поверх очков.

— У нас есть какая-нибудь приманка? Станет ли он общаться с нами?

После совместной работы по поиску бомбоубежища в Порсгрунне Андреас с Кафой достигли перемирия. Они все еще соревновались в погоне за лучшие и наиболее внушающие доверия версии. Но теперь Фредрик отметил не без доли гордости, что они приобрели определенное уважение к мнению друг друга. Он остановил взгляд на Кафе. Она перегнулась через стол. Фредрику почему-то вспомнился тот раз, когда она поцеловала его.

— А может стать проблемой, — сказала она. — Если он связывает себя с террористическими планами Дранге, если действительно думает, что грядет Судный день, будут сложности. Он примет свою судьбу. Чем больше мы будем давить, тем больше он закроется в себе. Религиозные экстремисты смотрят на все наказания как на подтверждение воли божьей. Бог проверяет их, потому что они его избранные. Классическая «Уловка-22».

Фредрик слушал и думал, что они идут по ложному следу. Сёрен Плантенстедт пришел к ним рассказать о Бёрре Дранге. О биологическом оружии и планах на Судный день. Возможно, Плантенстедт сам еще не знал этого, но именно это он и собирался сделать. Фредрик был уверен в этом. Пастора беспокоила судьба Пио Отаменди и Карла Юсефсена. Независимо от того, как сильно ему промыли мозги. Было что-то в этом человеке, что говорило: он не считает это правильным. Фредрик заметил неконтролируемое сокращение мышц лица. Как будто неслышимый остальным внутренний голос пастора кричал ему правду изо всех сил. В конце концов, ему придется прислушаться к этому голосу. Только так он обретет покой.

— Сыграем на его чувстве вины.

Коллеги прервали обсуждение и посмотрели на него.

— Не забывайте, что Плантенстедт больше, чем просто пастор-фундаменталист. Он еще и человек с высшим биохимическим образованием. Его религиозность основана на интеллекте, а не только на эмоциях. Он и сам знает, какие ужасы сотворил. В нем борются мораль и вера. Вот здесь и будем копать.

В дверь тихо постучали, и показалась голова полицейского.

— Арестант и его адвокат прибыли.

Сёрен Плантенстедт передвигался по комнате так, как это делают ночные грызуны. Дешевый пиджак сменила куртка. Пастор рьяно чавкал жвачкой. Он никак не показал, что узнал Фредрика, и, сдержанно и как-то странно улыбаясь, подал ему руку.

— Это Андреас Фигуэрас. Мой коллега. Мы надеемся на…

Дальше Фредрик не договорил.

Потому что голова Сёрена Плантенстедта взорвалась.

Никак иначе описать это нельзя. Как только Фредрик начал говорить, пастор посмотрел на него. И когда их взгляды встретились, головы уже не было. Ее снесло.

Высокоскоростная пуля попала в висок. Весь череп до челюсти был разорван, обнажив изогнутый ряд нижних зубов. В горле, как в засорившемся унитазе, забулькала густая красноватая жидкость, и яркая кровь из аорты фонтаном забила на полметра вверх. Она окрасила в красный цвет письменный стол, блокнот, стулья, адвоката, Фредрика Бейера и Андреаса Фигуэраса.

Красный, как закат на полотнах художников скагенской школы[62].

Глава 87

Душ в подвале здания полиции. Темная кровь и светлая мозговая масса вперемешку с водой. Светло-красные пятна на белой плитке.

С горного хребта он смотрел прямо на здание полиции. Оконное стекло было пробито одной идеально попавшей в цель пулей. С внутренней стороны оно было затянуто толстым белым пластиком, чтобы фотографы из прессы «не обжирались» со своими трехсотмиллиметровыми объективами.

В бахилах и синих латексных перчатках, Фредрик присел на корточки у поредевшей ели как можно ниже, насколько позволяло больное колено. Он изучил землю под нижними ветками, сломанные сучья, следы носков сапог на влажной земле, углубления от локтей. Здесь он лежал.

Отсюда убийце нужен был всего один выстрел. Расстояние составляло меньше ста пятидесяти метров. Было безветренно и облачно. Жалюзи, которые обычно опускали, когда пользовались комнатой для допросов, не работали. Фредрик подумал, что его собственная голова, должно быть, тоже находилась под тем оптическим прицелом. Пуля прошла меньше чем в полуметре от него. Он выжил потому, что убийца решил, что он будет жить. Снова.

— Нужно думать масштабнее, — прокричал он через плечо. Кафа была где-то за его спиной. Не дожидаясь ответа, Фредрик продолжил. — Этот парень. Он переходит черту. Мы не можем даже представить себе его ответные шаги. На что он готов пойти, чтобы добиться своего… Напасть на отделение полиции, — Фредрик встал. — Нам не хватает фантазии. — Он повернулся и посмотрел прямо на Кафу. — Мысленно этот человек находится не в Норвегии. Он в зоне боевых действий. Он действует так, потому что привык действовать в боевых условиях. Мы ищем кого-то с военным опытом. Специального солдата, наемника… не знаю. Что-то в этом роде.

Их разговор прервал крик. За ленточным ограждением стоял Андреас и звал их к себе. Фредрику все еще казалось, что в волосах коллеги вспыхивают кроваво-красные отсветы.

— Он исчез прямо с этой парковки, — сказал Андреас. — Свидетель говорит, что видел, как одетый в темное мужчина садился в маленькую красную машину. На нем была удлиненная одежда и сумка.

— Отлично, — задумчиво сказал Фредрик. — Прошло два часа. Мерзавец может быть где угодно. Поехали домой, — сказал он, вздохнув.

Глава 88

Дороги, ведущие из Грёнланна в столицу, петляли через светло-зеленые лиственные леса, темно-зеленые хвойные и по пересеченной местности. Маршрут был длинным, а плечо болело, но это не имело значения. Пусть дорога займет столько времени, сколько нужно. Он размышлял о своих победах и поражениях.

Его тяготили сомнения с тех самых пор, как он увидел пастора через свой идеально отрегулированный оптический прицел. Только тогда он признал, что данные были верны. Плантенстедта действительно отвели в комнату на втором этаже здания полиции. Но автоматические жалюзи можно было опустить, лишь воспользовавшись компьютерной сетью полицейского участка.

Ожидая, он размышлял. Каковы шансы, что следователи опустят жалюзи? Наверное, пятьдесят на пятьдесят? Но это ведь не группа захвата и даже не патруль. Работа этих людей — не останавливать насилие и убийства. Эти люди приходят уже после, и они не думают о безопасности. Он в значительной степени изменил процентное соотношение своего предположения и оказался прав. Ему повезло. Как в прошлый раз, в бомбоубежище, повезло им.

Операция в Порсгрунне была серьезным шагом назад. Не только потому что его унизили. Подстрелили. Что он оставил следы своей крови. Не только потому что он потерпел неудачу в ликвидации цели. Но больше всего потому, что он не смог уничтожить лабораторию.

Пастор — этот злобный мерзавец — спрятал вход в нее, а полиция его отыскала. Нашли вирусы. Бактерии. И тех педиков — мертвого и умирающего. Так ему и надо, этому пастору. Даже его застали врасплох. Приятно было почувствовать уважение к кому-то, даже к полиции. Нечасто такое бывало. В этой жизни добиваются чего-то только те, кто делает все возможное. Долго и трудно, пока работа не будет выполнена. Такие, как он сам.

Устранить Сёрена Плантенстедта было необходимо, чтобы ослабить давление со стороны Кита. Сделать работу над ошибками. Они были очень недовольны тем, какой оборот приняла эта операция. Но это не он решил, что операция будет проводиться в одиночку. Это решил Кит. И те, кто отдавал приказания Киту. Организация.

Полиция узнала о биологическом оружии, и это изменило все. Но для него это стало облегчением. Теперь хранить эту тайну — больше не его работа. Он мог сконцентрироваться непосредственно на своем объекте.

Стрелять из винтовки AWSM, опираясь на раненое плечо, было больно. Но он попал с одного выстрела. Ему оставалось только закрыть глаза, ощутить легкую боль от отдачи в глазу и проглотить вкус крови во рту. Прощай, пастор Плантенстедт.

Остался еще один.

Глава 89

Имя рядом с массивной дверью красного дерева было написано позолоченными буквами, высокими и тонкими, как спички. Они постучали, и замок тихо щелкнул.

Стены приемной были отделаны палисандром[63]. Овальная, как миндальный орех, комната пахла сладковатым деревом. На полу лежал толстый красный ковер, который прекрасно поглощал звуки и вместе с висевшими на стене портретами шестерых мужчин в золотых рамах придавал приемной солидности. Посередине комнаты за точеным столом сидела секретарша — тощее существо с очками на самом кончике носа. Она гармонично вписывалась в интерьер, словно была частью датского дизайна комнаты. Оторвавшись от маленькой клавиатуры перед тоненьким, как бумага, монитором, она посмотрела на полицейских. Посреди стола лежал черный кожаный коврик, а на нем простая писчая бумага. «Симон Рибе. Адвокат Верховного суда[64]. Депутат Стортинга. Адвокатская фирма «Riebe & Co».

— Кафа Икбаль и Фредрик Бейер?

— Все верно.

— Проходите. Он ожидает вас, — сказала она, рукой указав на дверь кабинета у себя за спиной.

Портрет Симона Рибе висел ближе к двери. А напротив висели портреты пяти его праотцов. Словно в противоположность им, портрет лидера партии «Хёйре» был выполнен в модернистской манере, нарочито темными и светлыми мазками, подчеркивающими его угловатое лицо. Освещение было мрачным. Хотел ли Рибе этим портретом сказать что-то о своей личности или о том, что страна, в которой он живет, обычно управляется социал-демократами, трудно было определить.

Только Фредрик собирался постучать, как дверь открылась. Показался советник Симона Рибе, Рубен Андерсен, которого Фредрик видел по телевизору.

— Проходите, — пропищал он, выставив вперед свою физиономию и старомодно склонив голову.

В отличие от приемной, кабинет Симона Рибе был правильной геометрической формы. Комната была прямоугольной, а в конце ее за письменным столом восседал Симон Рибе. За его спиной возвышался стеллаж с книгами. На одной из стен длинные оранжево-коричневые бархатные шторы обрамляли широкое окно, выходившее на Музей современного искусства Аструп-Фернли в квартале Тьювхольмен.

Строгую геометрию комнаты нарушала метровая белая мраморная статуя — изящная женская фигура. Вылепленный от бедер до шеи с плавными изогнутыми контурами торс с усеченными поднятыми вверх руками передней частью был обращен к стене. Линия изгиба, идущая от ягодиц, перетекая в спину и затем в шею, свидетельствовала о том, что перед зрителем истинное произведение искусства. Изваяние помещалось напротив окна на пьедестале из черного, как нефть, камня.

— Это Арп[65], — сказал мужчина с пепельно-седыми волосами, поднимаясь из-за стола.

Симон Рибе был высокого роста, как и Фредрик, и безукоризненно одет. Он улыбался с самоуверенностью, фундаментом которой был капитал и идеальные зубы. Они пожали друг другу руки, и политик жестом пригласил следователей присесть в кожаные кресла перед столом, а советник остался стоять за ними.

— Вы не рассказывали мне, что она персидская принцесса, — начал разговор Рибе, наливая кофе в белые фарфоровые чашки.

— Спасибо, — смущенно ответила Кафа, поспешив добавить. — Но у меня пакистанские корни. Не персидские.

— Красота не знает границ, — сказал Рибе с улыбкой, передавая им чашки.

Советнику он не налил кофе, а свою чашку наполнил лишь наполовину, добавив в нее кипятка из серебряного кувшина. Затем Рибе откинулся на спинку кресла и вопросительно посмотрел на полицейских.

— Итак… — сказал он. — Чем могу быть полезен?

Осторожным движением Фредрик отодвинул чашку в сторону. Рибе положил руки одна на другую перед собой на столе, и следователь не мог не восхититься идеальной формой его ногтей.

— Мы здесь потому, что у нас есть основания полагать, что вы информировали о деле Сульру журналиста Йоргена Мустю, — Фредрик сделал короткую паузу, чтобы посмотреть на реакцию Рибе. — Убитого около здания Оперного театра.

Рибе поднял правую бровь.

— А чем… обосновано это предположение?

Его тон был таким, словно Фредрик предложил ему встретиться на площади Юнгсторге[66] поесть кебаб.

— Мы знаем, что Мустю звонил вам несколько раз за лето. И вы отправляли ему текстовые сообщения. Последний раз — в день его исчезновения, — ответил Фредрик, изо всех сил стараясь сохранить нейтральный тон беседы.

— Понимаю, — сказал Рибе. Он опустил взгляд на пиджак и смахнул с него невидимые соринки. — Ну что же. Дело в том, что весной у меня украли телефон. Конечно же я знаю Мустю, который освещал работу Стортинга, но я никогда, повторяю, никогда не был для него никаким источником. И уж конечно же в этом деле. Деле Сульру. Откуда у меня может взяться информация о нем? Я политик, а не полицейский следователь. — Он покачал седой головой и доверительно посмотрел на советника. — Полагаю, здесь кто-то пытается сыграть с нами шутку, — закончил он, откинувшись на спинку.

Прежде чем Фредрик успел что-либо сказать, Рубен Андерсен вытащил из папки два документа, наклонился и положил бумаги на стол.

— Читайте, — пропищал он не слишком дружелюбно.

Фредрик достал из внутреннего кармана очки. Первый документ оказался копией заявления в полицию, датированного всего парой дней до первого звонка на телефон Йоргена. Второй — квитанцией за новый телефон.

— Вот как, — сказал Фредрик, изучив их. — Вы не заблокировали телефон после кражи?

Рибе улыбнулся.

— Нет, к сожалению. Мы были вовсю заняты планированием предвыборной кампании. Да и не только этим. Еще разработкой нашей новой правительственной политики.

Рибе снова перевел взгляд с полицейских на советника, явно намекая на то, что Фредрик никак не сможет понять, что это означает.

— В таких случаях подобные мелочи… Быстро забываются.

Фредрик показал на Андерсена через плечо.

— Я подумал: не поэтому ли вы держите при себе таких, как он?

Писк из-за спины свидетельствовал о том, что Андерсен обиделся. Рибе поднял брови и громко засмеялся. В это время он повернул чашку на сто восемьдесят градусов, так что ее ручка указывала прямо на грудь Фредрика.

— Уж не под подозрением ли я?

Фредрик пропустил это мимо ушей.

— Вы знали, что мы придем с этим вопросом? Раз все бумаги лежали готовые?

— Предпочитаю толковать это как «нет», — ответил Рибе и продолжил. — Это было нетрудно. Мы, политики, всегда должны держать все дела в порядке. На нас много кто охотится. Пресса. Политические противники. Всезнайки, — он многозначительно посмотрел на Фредрика. — Мы находимся в том занятном положении, когда вынуждены документально подтверждать свою невиновность, — он перевел взгляд с Фредрика на Кафу. — Своего рода политическое сальто-мортале.

Примерно полминуты они сидели, не отрывая глаз друг от друга. Фредрик подумал, что Симон Рибе выглядит моложе, чем на собственном портрете. Вероятно, в этом и была его цель. Это помогало Рибе казаться вне времени. Во всяком случае, это точно не было совпадением. В этом кабинете вообще не существовало никаких совпадений.

— Должен сказать, я удивлен, что вы решили впустую потратить утро в моем кабинете. Вся нация ожидает от вас, что вы отыщете эту общину, знаете ли…

Слова Рибе повисли в воздухе. Фредрик сдержанно улыбнулся.

— Нация также ожидает, что найдут виновных. Знаете ли.

На этом Фредрик встал и протянул политику руку.

Рукопожатие Рибе было ледяным.

— Приятно было познакомиться, фрёкен Икбаль, — сказал политик. — Рубен вас проводит.

Глава 90

Ответ был прямо у них перед носом. Он понял это, стоя у доски в полицейском отделении, с копией заявления Симона Рибе в руках. Он знает, где скрывается община!

Девять минут спустя Кафа, заведя двигатель служебной полицейской машины, сидела за рулем и направлялась через Тёйен в сторону площади Карл-Бернерс-пласс, пока Фредрик пытался отрегулировать сиденье. Опять это чертово колено.

Серый день готов был вот-вот превратиться в тягостный вечер, и парк Тёйен за окном выглядел совсем бесцветным, если бы не пара бегунов.

Кафа резко нажала на тормоз, чтобы пропустить переходившего улицу Финнмарксгата пешехода.

— Что? Откуда ты знаешь?

Наконец сиденье встало на место.

— Я давно это знаю. И ты, кстати, тоже. Просто мы этого не понимали.

— Так-так?

— Плантенстедт звонил на анонимный номер, абонент которого находился в Сульру. Номер, принадлежавший общине, но никогда ранее не использовавшийся. Так ведь?

— Да, и?

Она посмотрела на него, удивленно подняв брови. Фредрик достал снятую с доски в полицейском участке карту.

— Андреас сказал, что Сульру — это большой хутор с двумя земельными участками на севере и востоке. — Он развернул карту местности Маридалена. — Но что же располагается в ста метрах к северу от Сульру? — Он сам ответил на свой вопрос. — Там уже есть дом! Муж с женой Кварвинген. Старики из соседнего дома.

Он с силой ткнул пальцем в бумагу.

— Вот оно. Черным по белому. Дом Кварвингенов находится на участке Сульру.

В машине повисло молчание.

— Бо́льшая часть секты и не покидала Сульру, — тихо сказал Фредрик. Анонимный номер принадлежит Кварвингенам.

— Господи, — наконец произнесла Кафа, с силой ударив по рулю.

Подрядчик, построивший подвал, Хеннинг Скауг. Он же говорил, что в Сульру жила пожилая пара. И покинувшие общину Аннабелль и Бернхард сказали то же самое. Что большинство членов общины — молодежь, но были и старики. На кухне была куча грязной посуды, когда мы их допрашивали. И старик сам тогда сказал: «Вот вы и пришли». Как будто это был только вопрос времени. А мы все это просто пропустили.

Сульру все еще охраняли двое вооруженных полицейских. Они стояли на том же месте, где Фредрика пропустили за ограждение полтора месяца назад. Целую вечность назад. Он вспомнил, как Сюнне ждала его, укрываясь от проливного дождя, под елкой с промокшей сигаретой.

Полицейскую палатку убрали. Трава выросла, а сад окутал пьянящий аромат спелых груш. В сумерках они нашли за домом усыпанную хвоей тропинку и пошли по ней на север. За лужайкой показался темный, безжизненный фасад дома. Последний раз, когда они здесь были, Брюньяр Кварвинген сидел в инвалидной коляске на террасе и дремал. Дом выглядел нежилым и мрачным. Подойдя ближе, Фредрик и Кафа заметили, что за шторами на окнах горит свет.

Постояв совсем недолго, они услышали детские и женские голоса и заметили, что в окнах мелькают темные силуэты.

— Ужинают, — сказала Кафа.

Глава 91

Зазвонил рабочий телефон Фредрика Бейера. Андреас бросил на него быстрый взгляд. Пусть сработает автоответчик. Через две минуты снова раздался звонок. Андреас потянулся и поднял трубку.

— Фредрик? — сухо спросил мужской голос.

— Это Фигуэрас. Его коллега. Андреас Фигуэрас.

— Андреас. Это Хассе. Хассе Ханссон. Национальная служба уголовного розыска Стокгольма. Länga sen[67].

— Да. Давно не виделись, — ответил Андреас.

— У нас есть совпадение по вашей пробе крови.

Андреас вскочил. Так резко, что стул перевернулся.

— Да ты что?

— Человека, которого вы ищете, зовут Стаффан Хейхе.

— Так. Что-нибудь еще?

— Гражданин Швеции.

У него есть личный идентификационный номер[68].

— Я только что узнал имя. От этого парня за километр разит тайнами. Ни адреса, ни телефона. У него нет ни счета в банке, ни истории переездов.

— Твою мать, — сухо ответил Андреас. Хассе на другом конце хрипло проворчал.

— Привет Фредрику от меня. Скажи ему, что я продолжаю копать. У монстра есть имя. Стаффан Хейхе.

Глава 92

Он постучал кулаком по двери, выкрашенной белой краской.

— Это Фредрик Бейер. Из полиции, — прокричал он.

Вдруг весь шум изнутри затих. Звонкий детский смех прекратился, и воцарилась полная тишина.

Он постучал еще раз.

— Откройте. Я знаю, что вы дома.

Замок загремел.

В дверном проеме показалось бледное лицо Сигне Кварвинген. Как и в прошлый раз, ее волосы были собраны в тугой пучок. Она недоброжелательно сощурилась. Между ними позвякивала толстая дверная цепочка.

— Да?

— Сигне, как вы помните, мы уже встречались. Я следователь из полиции, так же как и Кафа Икбаль, которую вы тоже должны помнить.

Он отвел плечо, так чтобы женщина увидела коллегу.

— Мы знаем, что вы с мужем взяли на себя большую ответственность. Мы знаем, что вы были частью общины, и что женщины и дети оттуда живут и прячутся у вас.

Сигне Кварвинген, не изменившись в лице, недружелюбно посмотрела на него в ответ.

— Я также думаю, что вы не отдаете себе отчет в том, что долго это продолжаться не может. Впустите нас, чтобы мы смогли поговорить. — Фредрик взглянул на нее. — Буду с вами честен. У меня нет с собой постановления на обыск. Так что вламываться в дом мы не будем. Но я могу достать его в любую минуту.

— Так достаньте вашу бумажку, — сказала она и начала закрывать дверь, но вместо щелчка замка полицейские услышали низкий голос.

— Сигне.

Это был ее муж. Брюньяр.

— Он прав, — вяло сказал он. — Подумай о детях. Подумай, что, если кто-то и правда придет… Мы не сможем противостоять, Сигне. Мы не справимся.

Послышались недовольное сопение и возня у замка. За спиной Сигне Кварвинген стоял Брюньяр. В прошлый раз он выглядел ветхим стариком, дремавшим в инвалидной коляске. Сейчас же за женой стоял высокий в синем комбинезоне и рубашке в красную клетку пожилой мужчина, державший в руках двуствольный дробовик со взведенными курками. Он напомнил Фредрику постер в кабинете полицейского психолога с изображением Хемингуэя.

— Сегодня утром я видел, как играют две косули — здесь, недалеко на поле, — и подумал, как удивительно все происходит. Мы запираем детей в доме, а природе нет никакого дела. Ее дети бегают на свободе. Я подумал, что если сегодня случится нечто особенное… это должно быть потому, что Бог так пожелал, — Брюньяр серьезно посмотрел на Фредрика. — Вы думаете, что так пожелал Бог, Фредрик Бейер?

Фредрик посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Я мало знаю о Боге, Кварвинген. Но хорошо бы для начала опустить это ружье.

Люк в подвал был спрятан под ковриком у кухонного стола, в том самом месте, где пару недель назад они пили кофе. Брюньяр Кварвинген отодвинул стол, встал на колени и сильными пальцами поднял люк.

— Все нормально, — пробормотал он в щелку. — Тура и Лиза, выходите.

Полицейские заглянули в темноту. Снизу на них смотрели бледные лица. Фредрик насчитал пять женщин и по меньшей мере столько же детей. Это было похоже на сцену времен войны. Маленькие перепуганные детские лица в подвале. Его это неприятно резануло. На лестнице стояли грязные тарелки, кастрюли и приборы. Посуда от ужина, которую они так быстро припрятали. Все поднялись наверх.

Сигне Кварвинген, стоявшая в дверях на кухню, провела детей в гостиную. Самым маленьким было не больше года или двух, старшим — ближе к десяти. Сигне и трое женщин пошли с детьми. Двое остались. Брюньяр закрыл люк, подвинул на место стол и поставил на него кофейные чашки.

— Выпьем по глотку? — сказал он, скорее констатируя, чем спрашивая.

Фредрик утвердительно кивнул и обратился к Кафе.

— Позвони Коссу. Попроси его прислать микроавтобус. — Он повернулся к Брюньяру, все еще продолжая говорить с Кафой. — Пусть они не торопятся. Скажи ему, что ситуация у нас под контролем.

Пока Кафа вышла позвонить, Фредрик присел к двум женщинам.

— Это Тура и Лиза, — сказал Брюньяр, неспеша разбираясь с кофейником. — Тура замужем… Тура была замужем за Паулем Эспеном.

Пауль Эспен Хенни. Один из братьев, убитых в Порсгрунне. Фредрик сжал губы, попытавшись выразить во взгляде сочувствие к женщине.

— Сожалею, — сказал он.

— Пауль Эспен был отцом одного из тех мальчиков, которые только что здесь пробегали мимо, — продолжил Брюньяр. — Йоханнес. Ему всего три. Мы пока ему не рассказывали, так что…

— Я позабочусь о том, чтобы передать эту информацию, — тихо сказал Фредрик, посмотрев Туре в глаза. — По моему опыту — нужно сказать. Чем раньше, тем лучше.

Женщина закрыла лицо руками.

— Я знаю, — тихо заплакав, она задрожала.

Тура была полной женщиной. Густые светлые волосы обрамляли ее круглое, как футбольный мяч, лицо. Фредрик предположил, что ей чуть за тридцать. Вторая женщина, гладившая ее по спине, была на пару лет моложе. Он сразу понял, кто это такая. Безотказная любовница Бьёрна Альфсена, о которой рассказывали покинувшие общину. Это она, по словам Плантенстедта, спала в комнате Альфсена в ночь его убийства. Фредрик перегнулся через стол и посмотрел на Кафу, которая уже успела вернуться и стояла с Брюньяром у кухонного стола.

— Скоро приедут наши коллеги. Они отвезут вас в безопасное место. Там вам не нужно будет прятаться, — сказал он, попытавшись дружелюбно улыбнуться. — Нам необходимо поговорить со всеми вами. И со взрослыми, и с детьми. У нас много вопросов. Обстоятельства, которые вам известны, могут ближе подвести нас к напавшему на вас человеку, — он посмотрел прямо на Туру. — К убийце вашего мужа.

Фредрик опять повернулся к Лизе.

— Полагаю, вы видели преступника той ночью?

Худенькое тельце Лизы задрожало, а глаза наполнились слезами. Она обеими руками схватила перекинутую через плечо темно-русую косу, и ее маленькие кулачки заскользили по ней, пока не дошли до низа. Тогда женщина снова схватила косу и стала ее тянуть. В этом движении было что-то самоистязающее. Крупные слезы текли по ее бледным щекам. Лиза вытерла нос тыльной стороной ладони, обтерла влажную руку о рубашку и ответила твердым голосом.

— Да.

И она рассказала все.

Лиза ничего не заметила. Ни того, как открылась дверь в спальню. Ни того, как внутрь пробрался высокий человек. Ни того, как он приставил глушитель ко лбу пастора Альфсена. Когда она проснулась, пастор лежал на полу, а огромный человек сидел на его спине. В нем все было огромным. Голова, торс, руки. На нем была темная одежда и что-то наподобие лыжной маски на голове… балаклава.

— Он надавил пальцем на глаз Бьёрну, и пастор сказал, чтобы я сидела тихо и не смотрела. И мне пришлось сидеть у двери, лицом к стене. Он заткнул мне рот, связал руки и ноги. На голову надел наволочку. Потом он заставил…

Неухоженные брови домиком придавали лицу Лизы выражение вечного счастья, близкое к фривольному и соблазнительному, даже несмотря на слезы. Как будто прочитав его мысли, она смочила языком указательный палец, пригладила брови и закрыла лицо ладонями.

Пастора заставили читать вслух бумагу. У него так сильно дрожал голос. Там был вопрос о коде к подвалу. И о папе Пере. Человек хотел знать, где он находится. А пастор не мог ответить на это.

Лиза всхлипнула. — Потом… я услышала удар. Как будто захлопнулась книга. — Слезы лились по щекам бесконечным потоком. — Он застрелил Бьёрна. Казнил его.

Фредрик понимающе покачал головой.

— Тот подвал. Для чего он использовался?

Обе женщины покачали головами. То же самое сделал Брюньяр.

— Мы построили убежище. Место, где можно спрятаться. Чтобы когда… если придет Судный день. Мы там никогда не были. Нас поделили на группы. Мы…

Фредрик прервал ее.

— Знаю. А ваш муж? — обратился он к Туре. — Он никогда не говорил, чем занимался там?

— Нет, — сказала она, решительно покачав головой. — Никогда.

На мгновение все затихли. Кафа сделала шаг вперед.

— По-прежнему не хватает одного человека. Того, с кем бы мы очень хотели пообщаться, — сказала она. — Бёрре Дранге. Человека, называющего себя папой Пером. Пером. Пером Ульсеном.

Женщины быстро переглянулись.

— Мы знаем только то, что видели в новостях. У нас нет с ним связи со дня нападения.

Тура повернулась к Брюньяру. Тот пару раз кашлянул в знак подтверждения сказанного.



Около микроавтобуса в свете фар полицейской машины стоял Себастиан Косс. Фредрик остановился и посмотрел на ничего не выражающие лица за стеклом. Дверь закрылась, и автобус уехал.

— Стаффан Хейхе, — тихо сказал Косс.

— Тот, за кем мы охотимся, — откликнулся Фредрик, так как Андреас уже позвонил ему. Он пошел к парковке.

— Бейер?

Косс позвал его.

— Пио Отаменди умер. Час назад в больнице в Уллеволе.

Глава 93

Воздух был освежающе влажным. Это была не совсем морось, но влаги было достаточно, чтобы на стеклах очков образовалась тонкая завеса. Фредрик застегнул молнию на кожаной куртке, засунул руки в карманы и неспешным шагом направился из района Майорстюен через центр в Грёнланн. Вообще-то ему хотелось заткнуть уши наушниками и предаться музыке Оскара Даниэльсона. Stockholm i mitt hjärta[69]. Но он пока не спешил. Он достаточно долго проработал в полиции, чтобы отказывать себе в удовольствии послушать звуки ночного Осло. Праздные гуляки все еще брели домой спать. Бомбилы в поисках последнего пассажира сбавляли скорость, а когда Фредрик проходил мимо пары уставших проституток, они без особого энтузиазма подзывали его: «Hello handsome»[70].

Оказавшись в безопасности за бетонными стенами здания полиции, Фредрик поднялся по лестнице на седьмой этаж. Там он беззвучно проскользнул мимо двери в кабинет Себастиана Косса. Из кабинета доносился низкий баритон Себастиана и глубокий бас комиссара Неме. Фредрик не смог разобрать слова, но понял, о чем они говорят. СМИ созвали на пресс-конференцию в восемь часов, где будет обнародована вчерашняя находка. Община найдена. Женщины и дети живы. Под искусным руководством Неме Себастиану Коссу удалось сделать то, что не получилось у других до него.

Фредрик заперся в одной из тускло освещенных переговорных. Он выключил мобильный, положил очки на стол, накрылся курткой, опустился на стул, закрыл глаза и уснул. Дома ему мешало спать посапывание в подушку спящей Беттины и храпящая в углу Крёсус. Здесь было спокойно.

Через полтора часа он проснулся от болтовни в коридоре. Часы на стене показывали восемь двадцать четыре. На мгновение он подумал было включить телевизор и посмотреть конец пресс-конференции, но сил не было. Вместо этого он прижал плечом к уху телефонную трубку. Фредрик предполагал, что он должен быть на месте.

— Ханссон. Kriminalpolisen[71]. — ответил хриплый голос на певучем смоландском[72].

— Хассе… — удовлетворенно сказал Фредрик. — Ты никогда не спишь.

На секунду наступила тишина, и Хассе на другом конце усмехнулся сиплым голосом.

— Черт возьми, Фредрик. Как хорошо услышать твой голос.

Прошло уже девятнадцать лет с их первой встречи. Тогда Фредрик должен был познакомить с несколькими малосимпатичными сторонами ночной жизни Осло компанию новичков-полицейских. Четырем — пяти наивным полицейским и ему, шведскому полицейскому из Стокгольма, переехавшему к своей норвежской жене и только что сдавшему экзамен в полиции. Всем своим видом он напоминал сибирскую лайку, а от его громкого смеха сотрясался воздух. Когда явишийся первым на рождественскую вечеринку гость распластался на асфальте, их с Фредриком взгляды встретились, и они стали друзьями. Брак Хассе распался, и он уехал домой, но они с Фредриком продолжали дружить.

— Стаффан Хейхе, да… — медленно произнес Ханссон. Фредрик услышал стук табакерки о стол. — Гражданин Швеции, сорок один год. Родился в многодетной семье в религиозной общине в Готланде. Отслужив в армии, стал солдатом подразделения парашютистов-десантников. Служил в Югославии во время войны на Балканах. И там, — Хассе Ханссон перебил самого себя. — Это не пища для полицейских отчетов, — сказал он более проникновенным тоном. — Ничего из этого. Официальную версию мой босс пришлет твоему, поговорив со своим боссом. И один черт знает, что из того останется в истории. Но это правда. Hela skiten[73], понимаешь? Это между нами, по-дружески. Хорошо?

— Само собой. Рад, что ты заморочился.

Ханссон приветливо загудел.

— С превеликим удовольствием, — тихо ответил он и, кашлянув, начал заново. — У Säpo og killarnadäruppe[74] выступает пот на верхней губе от одного только упоминания имени Хейхе. Этот парень едва ли существует. Если он повернется и pruttar[75], это можно будет расценивать как информацию. Он делал для Швеции такое, чего Швеция не делает. Понимаешь?

Фредрик понимал.

Стаффан Хейхе — специальный солдат, изначально обученный в качестве снайпера, рассказал Хассе. Его любимое оружие — винтовка AWSM. Патроны 338-го калибра «Лапуа Магнум». Его изуродовали во время войны на Балканах. Обстоятельства этого происшествия все еще находятся под грифом top secret[76]. Хассе воспользовался кое-какими услугами у своего старого знакомого в МУСТе. Militäraunderrrätelse-och-säker-betstjänsten[77]. Официально ни Швеция, ни подразделения ООН не проводили никаких секретных операций в Югославии, так как это были просто миротворческие силы, но история такова, что кто-то воспользовался возможностью, которую дала война, чтобы разобраться со старой враждой, тянущейся с советских времен.

— Какое отношение к этому имеет МУСТ?

— Не знаю. Но у них в архиве есть папка на Хейхе.

Хейхе попал в плен к боснийским мусульманам при выполнении задания. Его пытали в отместку за то, что он прикончил местного контрабандиста. Три дня спустя его освободила команда ООН под руководством шведов. Он был без ушей, носа, верхней губы и языка. Его отправили в Стокгольм на лечение на частном самолете. Почему его нельзя было перевезти просто на обычном рейсе ООН, никто не знает.

Выйдя из больницы, Хейхе несколько лет жил гражданским в Стокгольме. В этот период на него много раз заявляли. Он выглядел не совсем как обычный человек на улице, и его описание возникало во многих делах. Тяжких преступлениях. Беспорядки в городе, изнасилования, в том числе проституток. Но никаких имен.

— Неизвестный преступник. Неизвестный преступник. Неизвестный преступник, — прочел Хассе.

— Кто-то его прикрывал? — спросил Фредрик.

Хассе Ханссон покашлял.

Несмотря на все свои ранения, Хейхе был настроен вернуться на военную службу. Но, по официальной версии, у него это не получилось. Он стал обузой для шведских Вооруженных сил.

— По официальной версии?

— Последние десять — двенадцать лет Хейхе как сквозь землю провалился. О нем ничего не слышно. Если все связи разорваны, зачем молчать? — риторически спросил Хассе, потому что он все-таки кое-что откопал.

— Ты слышал про Усмаля Абдуллаха Камаля?

— Вообще никогда.

Усмаль Абдуллах Камаль был одним из самых страшных людей в Афганистане. Будучи губернатором Кандагара, крысиной норы для террористов, контрабандистов оружия и торговцев наркотиками, он стоял за серией убийств и покушений. Камаль ненавидел иностранцев, завоевавших его страну, и его целью было уничтожить влияние, которым обладало НАТО в этой провинции. Он считался ведущим игроком Талибана. Потом что-то случилось. Что — до сих пор неясно. Но весной Камаля убили. Это произошло в маленьком городке примерно в часе езды от Кандагара. Самое странное в том, что убит он был в доме одного из ведущих игроков НАТО в провинции. Все указывает на то, что они собирались вести переговоры или заключить какой-то договор, когда снайпер лишил Камаля жизни.

— В документе НАТО, носящем гриф «совершенно секретно», есть указание на Хейхе. Мне пришлось по-настоящему надавить на своего человека в МУСТе, чтобы узнать об этом. О том, что силы НАТО имеют на него, там не сказано ничего, кроме того, что они называют достоверными показания свидетеля.

— Значит, Хейхе работал солдатом в Афганистане всего пару месяцев назад?

— Det verkar så[78].

— Вот дерьмо.

Кафа Икбаль плохо спала этой ночью, беспокойно переворачиваясь с боку на бок то во сне, то наяву. Следовало ли им рассказать женщинам в общине о Бёрре Дранге? Были ли женщины и дети действительно в опасности? В такой опасности, как они сами думали?

Если Стаффан Хейхе действительно хотел перерезать всю общину «Свет Господень», то возможности лучше, чем первая ночь в Сульру, ему бы уже не представилось. Вся секта была в сборе, все чувствовали себя в безопасности — изолированы, одни в богом забытом месте. И тем не менее большинству он позволил выжить. Каким бы он ни был жестоким. А он был жестоким… Случайно от его руки никто не пал. Так почему женщины и дети все-таки спрятались в доме Кварвингенов? Если были не в курсе зверских планов Бёрре Дранге?

Без двадцати шесть Кафа встала. Она чистила зубы всего полминуты, только чтобы избавиться от неприятного привкуса во рту, затем надела тренировочные лосины и взяла курс на север. В предрассветных сумерках она побежала через Бьёльсен вдоль реки Акерс-эльва к району Нюдален, а оттуда — к южной оконечности озера Маридалсванне и дальше — по лесной дороге, идущей вверх к восточному берегу озера. Кафа энергично преодолевала подъемы в гору. На холме Хьярлихетсберге она остановилась. Теперь окончательно рассвело под серой грудой облаков, скрывающих от жителей Осло солнце. Кафа посмотрела на воду и вздрогнула от холодного северного ветерка, который скользнул по ее потному телу. Утолив жажду, она побежала дальше. Около часовни на северной стороне озера Маридалсванне она обычно поворачивала обратно на юг. Но вместо этого сегодня утром, поняв, куда ведет дорога, она продолжила свой путь дальше на север. Ей встретились первые машины со спешившими на работу из пригорода людьми в центр Осло, и она взбежала на вершину холма, где перед ней раскинулась долина.

Отсюда до Сульру было не больше двадцати минут пробежки. Кафе нужно было вернуться в дом Кварвингенов.

* * *

— Сёрен Плантенстедт, — вдруг сказал Фредрик. — Он ведь тоже работал в шведских вооруженных силах. Могли ли Плантенстедт и Хейхе встречаться раньше?

Раскатисто откашлявшись, Хассе Ханссон гаркнул:

— Нет.

Эта мысль тоже пришла ему в голову. Но факт в том, что Плантенстедт был жалким военным священником в воинской части недалеко от Мальмё. Хассе общался с его начальством. Те рассказали ему, что быстро поняли: Плантенстедту в бою делать нечего. Поэтому Плантенстедт был не больше чем подушкой для слез для восемнадцатилетних мальчишек, скучавших по дому. Не было ни единой точки соприкосновения между элитным солдатом уровня Хейхе и офисной крысой вроде Плантенстедта.

— Так кто же сегодня оплачивает услуги Хейхе?

Хассе, конечно же, не знал. Многие готовы заплатить за человека с умениями Хейхе. Советники по безопасности, те, кто нуждается в защите, вербовщики солдат. Или просто те, кто хочет избавиться от кого-нибудь. Все остальное — вопрос совести Хейхе и его алчности.

— А если у него нет никакой совести?

Хассе Ханссон засопел, как больной астмой морж. Удар табакерки был таким громким, что Фредрику показалось, как будто Хассе ударил ее о телефонную трубку. Видимо, в этот момент Хассе отчаянно мечтал о настоящей глубокой затяжке. Фредрик понадеялся, что он не будет этого делать. У Хассе была хроническая обструктивная болезнь легких.

— Честно говоря, не уверен, что смогу добыть еще что-то. Кто-то весьма влиятельный запер историю жизни Стаффана Хейхе в темной комнате, — Хассе заговорил тише. — Не забывай, что эти killarna[79] — сливки Вооруженных сил. Они получают тайные награды на секретных церемониях. От имени Швеции они проводят операции, о которых никто никогда не узнает. Покушения. Поддержка террористических организаций. Продажа оружия. Наркота… До тех пор, пока это приносит пользу хорошему делу. Именно эти ребята разбивают яйца в омлет, — он посмеялся над своей формулировкой. — В качестве благодарности государство заботится о том, чтобы они жили в мире, в котором обвинения в изнасиловании пропадают, свидетели забывают, а имена стираются.

Фредрик поблагодарил товарища и положил трубку. Он встал и посмотрел на часы: пока еще слишком рано отправляться на задание. В столовой он съел бутерброд с холодным яйцом и анчоусом и пошел к метро.



Деревянный дом в лесу сверкал от росы.

Кафа что было сил бежала последние километры. Ей пришлось проползти по траве мимо ежившихся от холода полицейских.

Теперь она с ключами в руке в одиночестве стояла перед домом супругов Кварвингенов. Она перегнулась через ленту полицейского ограждения и открыла дверь. В прихожей все еще пахло едой. В гостиной висели блеклые картины Брюньяра Кварвингена, и Кафа заново остановилась у аэрофотоснимка Сульру в коридоре на кухню. Ответ крылся в деталях.

Именно детали она и искала. Накануне вечером что-то случилось, что не укладывалось в общую картину. Она еще не понимала, что это, но эта мысль уже посетила ее ночью. Ей что-то показалось. Поэтому, когда Кафа вошла в кухню, стало ясно: искать нужно вовсе не детали. Все было и так очевидно.

Кастрюлька с картошкой, вчера стоявшая на столешнице, была переставлена и теперь стояла на плите. В ней были остатки серой застывшей овсянки. Кафа осторожно потрогала ее мизинцем. Каша еще была теплой. Кто-то был здесь после того, как они с Фредриком вчера поздним вечером заперли входную дверь.