– В общем, молодая племянница каноника ищет ответы на вопросы человеческого бытия…

– Это всем свойственно, – кивнул Шефер.

– …поэтому изводит свою семью, чтобы ей позволили учиться. Быстро становится ясно, что в городе есть только один учитель, который может дать ей образование, а именно философ и теолог по имени Пьер Абеляр.

Рассказывая, Августин ходила взад-вперёд перед столом.

– Ладно, хорошо. Девушка начинает учиться у этого Абеляра, и вскоре он обнаруживает, что она невероятно одарённая ученица, то есть на интеллектуальном уровне практически сравнялась с учёными церковниками. Поэтому, несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, он сильно заинтригован и увлечён ею.

– Э-э, звучит угрожающе.

– Именно. Итак – раз, два, бум! – они начинают буйный роман, и каждый раз, когда её мама с папой думают, что она сидит и задаёт ему важные экзистенциальные вопросы и развивает свой интеллект, они на самом деле трахаются.

– Однако.

– Что было совсем уж неприемлемо в те времена, потому что они не были женаты.

– Прости, – Шефер поднял указательный палец, – если эта история затянется, я буду вынужден сгонять за ведром попкорна и холодным пивом.

Августин проигнорировала его и продолжала:

– Ладно, пара держит свои отношения в секрете, но всё обнаруживается, когда родители узнают, что она беременна. Её отлучают от церкви в наказание за жизнь в грехе. Они с Абеляром решают бежать в Бретань, где она рожает сына, и в какой-то момент – я не помню когда – они возвращаются в Париж, чтобы пожениться.

– А потом живут долго и счастливо?

– Не совсем, нет. Однажды ночью семья девушки врывается в дом Абеляра и нападает на него, пока он спит. Они всё ещё не простили его за то, что он покрыл позором их семью, поэтому они просто кастрируют его – отрезают член.

Шефер поморщился и прикрыл рукой колени.

– Абеляр выживает и укрывается в монастыре севернее Парижа, где становится монахом, чтобы жить в безбрачии – впрочем, вариантов у него было не так много, – и убеждает её постричься в монахини где-нибудь поблизости.

– А потом?

– А потом они начинают двадцатилетнюю любовную переписку.

– Что?

– Любовную переписку. Они пишут друг другу длинные проникновенные любовные письма, и так их любовь продолжает цвести, несмотря на разлуку, пока оба они не умирают много лет спустя. Их похоронили рядом друг с другом на кладбище где-то в Париже, а их письма публикуют, анализируют и изучают историки и просто романтики на протяжении сотен лет.

Августин схватила со стола книгу и помахала ею перед Шефером. В середине тома виднелась розовая закладка.

– А теперь… – сказала она, – вопрос на миллион: как, ты думаешь, звали ту юную ученицу?

Шефер встретился с ней взглядом и пожал плечами.

– Элоиза, – сказала Августин. – Её звали Элоиза.

Шефер поднял бровь, но ничего не сказал.

– Об этой запретной любви написано много книг, – продолжала Августин, – но я смогла найти только одну, в которой был бы датский перевод их самых известных писем.

Она снова посмотрела на книгу, которую держала в руках, и открыла её на странице с розовым стикером.

Она положила книгу перед Шефером.

– Это письмо Пьера Абеляра Элоизе. Прочитай то, что я подчеркнула!

Шефер наклонился над столом и прочитал: «Если уж я лишен возможности лично видеть тебя, то, по крайней мере, подари мне сладость твоего образа в твоих высказываниях»[11].

Он удивлённо посмотрел на Августин.

– Как ты это нашла?

Она тяжело опустилась в своё кресло и закинула ноги на стол.

– Я анализировала письма Анны Киль сотнями разных способов, но эту фразу не опознавали никакие поисковые системы. Тогда я решила пропустить её через гугл-переводчик. Сначала попробовала немецкий язык. Nichts[12]. Потом испанский. Nada![13] А потом я поискала французскую версию предложения – et voilà![14]

Шефер улыбнулся ей.

– Чёрт, здорово придумано.

Он перечитал подчёркнутое предложение.

– Как ты нашла датский перевод?

– Я взяла все книги по этой теме в Главной библиотеке и начала просматривать их с конца. – Августин пожала плечами.

Шефер откинулся назад.

– Итак, Анна Киль заканчивает три письма к Элоизе отсылкой к этой запретной средневековой любви…

– Да.

– Почему?

– Это лучше спросить у самой журналистки.

– Но она же, скорее всего, не знает про эту средневековую пару? Наверно, о них читали только знатоки истории?

– Я не знаю, – сказала Августин. – Но у неё необычное имя. Элоиза. Наверняка её постоянно спрашивали про её имя. Вот у меня в классе была девочка по имени Изольда, и люди всегда вспоминали Тристана, когда слышали её имя.

Шефер посмотрел на неё отсутствующим взглядом.

– Изольда, – повторила Августин. – Ты же знаешь Тристана и Изольду.

Молчание.

– Да ладно, – сказала она, закатывая глаза. – Тристан и Изольда – тоже знаменитые средневековые влюблённые.

– Возможно, тебя это шокирует, – сказал Шефер, – но, знаешь, я родился не в Средние века. Я не знаю, о ком ты говоришь.

– Я хочу сказать, что Элоиза наверняка слышала о своей тёзке. Она должна знать эту историю. Кто-то должен был хоть однажды упомянуть её.

Шефер достал из внутреннего кармана телефон.

– Ну, есть только один способ узнать это.



Элоиза вздрогнула, когда зазвонил телефон.

Разговаривая об Анне Киль, они с Мартином открыли бутылку белого вина, хотя врачи не советовали ей смешивать алкоголь с обезболивающим, которое она должна была продолжать принимать дома. Они очень устали и задремали на диване в обнимку, и Элоиза погрузилась в сон, похожий на кому. На светлой шёлковой подушке, на которой лежала её голова, осталось влажное пятно от слюны, а на лоб ей как будто положили тяжёлый магнит для холодильника.

Она достала телефон из щели между подушками дивана.

– Алло? – сказала она тихо, чтобы не разбудить Мартина.

– Здравствуйте! Вы спали?

– Нет. Да. Немного.

– Как ваше самочувствие?

– Немного вяло, горло болит. Ну и в целом чувствую себя разбитой.

– Мне ужасно жаль это слышать, но это пройдёт. Я вам обещаю.

– Ну, наверно, я не знаю… Что случилось?

– Мы вот сидим изучаем ваше дело и пытаемся найти какую-то связующую нить. Что-то, что связывало бы вас с Анной Киль.

– Да?

Элоиза вдруг вспомнила о звонке Анны в начале дня.

– У вас, очевидно, нет профильного исторического образования? – спросил Шефер. Элоиза слышала, как он листает бумаги.

– Нет, у меня экономическое и журналистика. А что?

Она села и начала тереть глаза.

– Имена Абеляр и Элоиза говорят вам что-нибудь?

Рука Элоизы замерла, и она уставилась одним глазом на сине-жёлтое пламя свечки, всё ещё горевшей на кофейном столике. В груди вдруг заболело, как будто слова Шефера заклеймили её.

– Абеляр и Элоиза? – повторила она.

– Да, я поручил своей коллеге проанализировать письма Киль, и оказалось, что прощальная фраза «Если уж я лишён возможности лично видеть тебя, то, по крайней мере, подари мне сладость твоего образа в твоих высказываниях» – это цитата из средневекового любовного письма. Это слова из письма, которое один теолог отправил своей юной возлюбленной. Её звали, как и вас, Элоиза. Только там имя написано с умлаутом. Ну, как и фамилия Шефер. – Он остановился и подождал её ответа несколько секунд. – Алло?

– Нет, – ответила Элоиза.

– Что нет?

– Это мне ни о чём не говорит.

– Вы не слышали о них?

– Нет.

– Ну, ладно, – сказал Шефер разочарованно, – но как-то это странно, что Анна Киль добавляет такую отсылку в своё письмо и что это было сказано в тысяча сто затёртом году и адресовано женщине по имени Элоиза.

– Да…

– Вы уверены, что никогда не слышали об этой средневековой истории?

– Уверена.

– Хорошо, но что-то это должно значить. Просто нужно посмотреть под правильным углом. Попробуйте ещё подумать, хорошо?

– Хорошо. Что-то ещё?

– Пока нет. А у вас? Есть что-нибудь новое?

– Нет, – солгала Элоиза. Её голос прозвучал странно глухо даже для неё самой, как будто она стояла на земле и слышала, как кто-то говорит со дна высохшего колодца.

– Вы уверены?

– Да, а мы можем поговорить в другое время?

– Конечно. Вы в порядке?

– Да.

– Точно? У вас такой голос…

– Я в порядке. Созвонимся позже.

Телефон выпал из её руки, и она соскользнула с дивана и долго лежала на полу, задыхаясь и ловя ртом воздух.

Она чувствовала себя очень нездоровой. Больной, раздавленной, разорванной изнутри на части.

Это неправда.

Это не может быть правдой.

Её объял ужас, когда она поняла, о чём были эти письма – что связывало её с Анной, – и она не знала, что хуже: история, которую Анна Киль хотела рассказать ей, или что она должна была сделать, чтобы услышать её.

34

– Малыш?

– Ммм… – Эрик Шефер отвлёкся от своих мыслей и посмотрел на Конни, которая сидела на другом конце тёмно-красного бархатного дивана. – Извини, дорогая, ты что-то сказала?

Она засмеялась.

– Ты уже третий раз за десять минут куда-то пропадаешь. Что такое?

– Да просто работа висит над душой. – Он крепче сжал ножку, лежавшую у него на коленях, и начал массировать её. – Одно дело, которое никак не могу разрешить.

– Расскажи мне, – сказала Конни.

Он рассказал.

Большинство коллег Шефера, с которыми он был знаком, не делились рабочими проблемами с жёнами. Они складывали рабочие впечатления, накопившиеся за день, в отдельный ящичек в своём сознании и, уходя с работы, оставляли этот ящичек там. Затем уезжали домой куда-нибудь за город, ели котлеты с тушёной капустой и болтали со своими супругами о повседневных делах и смотрели с ними вместе сериалы. На следующий день они приходили на работу и возвращались к своему ящичку.

Шефер так не мог.

Он не знал, как можно отделить себя от работы. И он не мог и не хотел отделять себя так или иначе от Конни, поэтому он был с ней самим собой: целиком и полностью, без остатка, со всеми шрамами и головной болью.

Он рассказал ей все предположения относительно этого расследования, но всё равно его не покидало выматывающее чувство, что он что-то упустил.

– Такое чувство, что мой мозг точит какой-то мерзкий червячок, от которого я не могу избавиться. Как будто я забыл что-то сделать. Или мне нужно посмотреть на это под другим углом, – сказал он, почёсывая за ухом. – Тебе знакомо это ощущение?

– Может, тебе просто нужно как следует выспаться, – сказала Конни. – Ты работал все выходные, а последние несколько ночей плохо спишь и всё время ворочаешься. Сегодня вечером ложись пораньше, а завтра посмотришь на всё свежим взглядом.

Шефер хихикнул.

– Соблюдай заповеди: спи восемь часов! Пей больше воды! Бросай курить! Ешь меньше масла!

– Ты можешь над этим шутить, но это помогает, – возразила Конни.

Она взглянула на свою ногу в его руках и вздохнула.

– Как ты можешь любить женщину с такими жуткими шишками на ногах и кривыми пальцами?

– Это мне нравится в тебе больше всего, – ответил Шефер. Он поднял её ногу, как будто держал перед собой гитару, и стал перебирать пальцы, словно настраивая струны.

Конни тихо засмеялась, и Шефер почувствовал себя бесконечно счастливым. Но, когда они легли спать, он снова спал беспокойно, несколько раз просыпался и лежал в темноте, погружённый в свои мысли. Он ходил за мысленным червяком по проложенным им ходам, рассматривал каждую деталь дела, дремал, просыпался снова и начинал сначала.

Когда на часах было 6:20, он встал и пошёл в душ.

– Куда ты? – сонно спросила Конни, глядя на свои наручные часы.

– Тсс, – прошептал он и поцеловал её. – Спи. Мне нужно в Управление.



Утром в аэропорту Копенгагена людей было – как сельди в бочке. Очередь к стойкам регистрации растянулась больше чем на половину зала вылета, и Элоиза была рада, что купила билет в бизнес-класс, который проходил регистрацию и досмотр по ускоренной схеме.

В продаже оставался последний билет на утренний рейс в Париж.

Она прошла на борт одной из первых и уже заняла своё место 3А, в то время как остальные пассажиры с шумом размещали в салоне ручную кладь и усаживали на места детей.

Обычно она не любила летать. За время работы в редакции ей приходилось слишком часто писать об авиакатастрофах. Она видела слишком много кресел, вырванных из салона самолёта и разбросанных по склонам гор, а также свекольных полей где-нибудь на Украине, из которых торчали ноги без обуви. Слишком много чёрных облаков, похожих на грибы, вырастало на местах крушений, словно зловещие дымовые сигналы с того света.

Однажды она прочитала, что большинство авиакатастроф происходит в течение первых трёх минут после взлёта, и с тех пор не могла расслабиться, пока самолёт не набирал высоту и не поступал сигнал отстегнуть ремень безопасности. И даже тогда – даже когда самолёт уже поднимался и двигался к месту назначения, а бортпроводники начинали раздавать орешки и газировку, – в глубине души она всегда испытывала беспокойство.

В этот день она не чувствовала ничего.

Накануне вечером она поддалась эмоциям и не сопротивлялась, когда разбившаяся о берег волна подняла её и закрутила, окутывая своей пеной. Она позволила гневу и стыду отступить на задний план на некоторое время и выплеснула наружу чувства, которые сдерживала много лет. Она рассказала обо всём Мартину и позволила себе прочувствовать своё горе – искреннее и глубокое, – и эти ощущения почти лишили её жизни.

Но, когда норвежский борт «DY3638» вылетел из аэропорта Копенгагена, она снова была в своей привычной маске.

Внешне бесстрастная, сломленная внутри.

Когда самолёт прошёл через слой облаков и показалось утреннее небо, она достала ноутбук из сумки и начала писать первую часть.



Эрик Шефер припарковался на свободном месте перед Глиптотекой и побрёл к полицейскому участку. Он сунул в рот сигарету и закурил.

Сейчас он курил меньше, чем раньше. Ещё десять лет назад его жизнь выглядела совершенно иначе. Каждое утро он выпивал чашку кофе и выкуривал сигарету, читая газету у себя на кухне, и Конни лишь изредка ворчала на запах. В Управлении пепельница на его столе всегда была переполнена окурками, а любой приём пищи оканчивался щелчком зажигалки. Но затем вышел закон о курении, потом и адепты здорового образа жизни внесли свой вклад, и внезапно курильщики превратились в мерзких недочеловеков, которых можно было выгонять под дождь, как непослушных собак. Там они должны были стоять под козырьком, подняв воротник до самых ушей, и затягиваться, как какие-нибудь наркоманы, прежде чем им позволяли вернуться в тепло.

Но Шефер не собирался подчиняться этому идиотизму! Никому не позволялось решать, где и когда ему курить. Поэтому вместо того, чтобы выкуривать свои двадцать сигарет в день в крошечных курилках, оборудованных вытяжкой, или законопослушно курить на специально отведённых для этого площадках перед зданием Управления, он совсем отказался от курения. Резко. Теперь он выкуривал по паре сигарет в день, иногда три или четыре, зато никогда не выглядел как затравленный зверь и не посещал «отведённых для курения мест». Он курил по пути из пункта А в пункт Б там, где всё ещё – по крайней мере, пока что – человеку было привольно: на улице, на природе и на веранде перед своим домом.

Он приветствовал охранников при входе жестом, как будто снял с головы шляпу, и поднялся на лифте в свой кабинет на втором этаже.

– Отлично! – Он решительно хлопнул в ладоши и стал рассуждать вслух, заходя в комнату. – Какую же фигню я упускаю?

Он решил начать сначала.

Он перечитал каждое слово во всех материалах дела и прочитал уже половину результатов вскрытия Кристофера Моссинга, когда в комнату вошла Августин.

– Ты уже здесь?

– Угу, – ответил Шефер, не поднимая глаз.

– Что делаешь?

Он снял очки для чтения и бросил их на стол перед собой.

– Схожу с ума.

Августин улыбнулась и подошла к концу его стола.

– Должно быть что-то, – сказал он, потирая глаза.

– Что-то?

– Что-то, чего я не улавливаю. Знаешь, когда ты не можешь вспомнить имя, хотя оно вертится у тебя на языке? Вот как я себя чувствую. Но что же, чёрт возьми, я пытаюсь вспомнить?

– Я не знаю, – сказала Августин. – Но дай знать, когда поймёшь, хорошо?

У неё зазвонил телефон, и она ответила. Быстро поговорив, она повесила трубку и сказала Шеферу:

– Это был Бертельсен. Нашлось совпадение с отпечатком пальцев, который был снят с внутренней стороны входной двери в квартире Ульрика Андерсона.

Шефер поднял взгляд.

– Кто же это?

– Угадай!

– Стефан Нильсен?

– Бинго!

Шефер довольно кивнул.

– Значит, с этим покончено.

– Мы теперь можем надавить на него ещё немного.

– Нет, об этом можно забыть. Он ни слова не проронит о Моссинге.

– Ты действительно думаешь, что он готов скорее надолго сесть, нежели выдать Йоханнеса Моссинга?

Шефер кивнул.

– И я не думаю, что речь идёт о чести. Едва ли он хочет не быть предателем, и я также не думаю, что он сколько-нибудь боится возможного наказания.

– Что же тогда?

– Не знаю. Но он как-то странно смотрел на меня. Этот взгляд. Ухмылка. Как будто он получал от этого наслаждение.

– От чего? От допроса?

– От всей этой ситуации.

– Хм.

Августин подошла к двери.

– Тебе чего-нибудь взять?

Шефер поднял глаза.

– Чего?

– Кофе. Я сейчас сбегаю за ним вниз. Хочешь, и тебе возьму?

Шефер покачал головой, и Августин вышла из комнаты. Он закинул руки за голову и стал разглядывать доску на стене за её креслом.

Там висели фотографии с места преступления в Торбеке: залитая кровью кровать в спальне Кристофера Моссинга, орудие убийства – нож для нарезки филе, плотно воткнутый в журнал «Vanity Fair» с Джорджем Клуни на обложке. Фотографии крови на каркасе кровати и на стене. Фотографии коробки из-под сока, которую Анна Киль опустошила после убийства и на которой оставила свою ДНК.

В центре доски висела её фотография – та самая, которую напечатали все газеты через несколько недель после убийства. На снимке она стояла в отдалении на каменном выступе, и было похоже, что она парит в воздухе. Позади неё был обрыв, наверно, в несколько сот метров, и любой человек, испытывающий в таком положении хотя бы небольшое волнение, должен был выглядеть более или менее встревоженным. Либо же мысль о падении должна была вызвать некую адреналин-зависимую реакцию: нервная улыбка, широко открытые глаза, сжатые руки, выступившие на лбу капли пота.

Но лицо Анны Киль напоминало скорее телевизионную заставку: у неё было всё, что необходимо для выражения чувств, но изображение как будто замерло. Её руки были свободно опущены по бокам, улыбка ничего не выражала, а взгляд… Взгляд был таким, как его описала та дама с сумочкой.

Погасшим.

Шефер подошёл к доске и пристально посмотрел на фотографию. Затем он снял прикреплённые к доске кнопками копии её писем.

Что он упускает?

Он достал маркер и подчеркнул некоторые предложения.

Может быть, я родилась с этим дефектом.

Может быть, я стала такой из-за неё.

Мы связаны через него, теперь я это понимаю.

Если я скажу «Amorphophallus Titanum»…

Ты видишь это? Теперь ты видишь это?



Шефер не отрываясь смотрел на эти линии, а в голове его снова зашевелился червь.

– Какую же фигню я упускаю? – бормотал он про себя. Он снова посмотрел на доску и сделал шаг назад, чтобы было лучше видно. Наткнувшись на корзину для бумаг позади, он крепко выругался. Затем пнул её ногой.

Корзина перелетела через комнату и угодила в стоявший на подоконнике комнатный цветок. Горшок упал на пол и раскололся, земля рассыпалась по светло-серому линолеуму.

Коллега, шедший мимо по коридору, остановился и просунул голову в дверь.

– Всё в порядке?

Шефер промычал что-то и отмахнулся от него.

– Что-то у тебя с характером, старик. Давай-ка поаккуратнее, не то разнесёшь весь офис. И подмести бы тут не мешало, мусор вымести.

Старик.

Шефер бросил на мужчину яростный взгляд и подумал, не вымести ли и его тоже вместе с мусором. Но в итоге просто повернулся спиной к двери, а мужчина, насвистывая, пошёл дальше.

Шефер стал с раздражением искать, чем бы подмести землю. Он знал, что в другом конце коридора на кухне стоит метла, но не мог идти так далеко. Поэтому нашёл два куска картона и использовал один в качестве веника, а другой в качестве совка.

Он поднял голову и обвёл взглядом комнату в поисках улетевшей куда-то корзины для мусора.

Его взгляд упал на стол Августин, и вдруг у него кольнуло в груди.

Он выронил картонку, и земля снова рассыпалась по полу. Он ощутил странное облегчение, которое волной прокатилось по нему до самых кончиков пальцев.

Он встал и подошёл к столу.

Розовый стикер всё ещё выглядывал из книги, лежавшей наверху стопки, но его взгляд привлекла та, что лежала снизу. Он сдвинул многотомную башню, и книги с грохотом посыпались на пол. Он схватил книгу и посмотрел на обложку.

«Abélard et Héloïse – Lettres d ‘amour»[15], – говорилось на обложке. Книга была на французском, и Шефер не понимал ни слова из написанного. Но, когда он смотрел на имя автора, он чувствовал мощный прилив адреналина.

На корешке книги было написано «Кальдан».

Ник Кальдан.

35

Водитель чёрного такси «Убер» в свежевыглаженном тёмно-синем костюме открыл дверь машины, и Элоиза вышла на гравийную дорожку на площадь Вогезов. Она поблагодарила его за поездку и перешла улицу со своим маленьким серебристо-серым чемоданчиком.

Отель был скрыт от взглядов за аркадой и не просматривался с площади, но Элоиза знала это место. Она уже ночевала там раньше.

Она открыла большую стеклянную дверь и вошла во дворик, где перед ней открылся фасад здания. Он был обрамлён малахитово-зелёным плющом, который подстригали только вокруг небольших окон и белых ставен, и высился перед ней во всей красе и великолепии. Облик здания был исполнен невинности и красоты и наводил на мысли о юной девушке, ожидающей приглашения на танец.

– Добро пожаловать в Париж, мадемуазель, – сказала женщина-портье в полосатом платье. Она говорила по-английски с сильным французским акцентом, так что название города прозвучало как «Бари», а не «Париж», и от неё Элоиза получила карточку с электронным ключом от небольшой комнатки на третьем этаже.

Элоиза поднялась наверх в лифте размером с консервную банку и сразу заперлась в комнате 311, где рухнула на кровать на жемчужно-белое шуршащее покрывало.

Она немного полежала и оглядела свой номер. Это была маленькая комнатка. Маленькая комнатка в красивом и дорогом отеле. Матрас почти доставал до ковра с люрексовой нитью, выглядывавшего из-под кровати по обе стороны, а в ванной комнате, вход в которую находился прямо за прикроватной тумбочкой, вместо ванны была маленькая душевая кабина. Из распахнутого двустворчатого окна открывался вид на внутренний дворик и большое ореховое дерево, ветви которого тянулись до самой крыши отеля. При желании можно было рвать фундук, лёжа прямо на кровати.

У Элоизы такого желания не было.

Она вытянула перед собой ногу, дотянулась коленом до мини-бара возле изголовья и резким толчком открыла дверцу холодильника. Дверца распахнулась и ударилась о стенку сзади, из-за чего стоявшие на полках бутылки зазвенели. Она села, потянулась за первой попавшейся бутылкой и посмотрела на неё.

Чёрный ром.

Бутылка открылась с хлопком. Элоиза поднесла её к губам и запрокинула голову. Жидкость обжигала горло и необычно согревала изнутри.

Она взяла трубку старого роторного телефона из чёрного дерева, стоявшего на тумбочке, и медленно набрала номер мобильного телефона Герды – цифру за цифрой, каждый раз ожидая, когда диск антикварного телефона с жужжанием вернётся в исходное положение.

– Алло?

– Привет, это я.

– Привет! – Голос Герды звучал удивлённо, но радостно. – Откуда ты звонишь? Я подумала, что за странный номер определился. Ты за границей?

– Я в Париже.

Герда некоторое время молчала.

– В Париже? – спросила она.

– Да, – тихо сказала Элоиза. – Я подумала, что пришло время покончить с этим всем.

– Но… Почему ты ничего не сказала? Я бы поехала с тобой, если…

– Я знаю, что ты бы поехала. Ты хороший друг, Герда, лучший в мире. Но то, за чем я приехала, я должна сделать сама.

– Хорошо. Я понимаю. Но почему сейчас?

– Я думаю… я думаю, Анна Киль хочет, чтобы я сделала именно это. Она пытается рассказать мне что-то о нём.

– Анна Киль? – скептически спросила Герда.

– Да.

Элоиза рассказала Герде о вчерашнем звонке Шефера. О цитате из писем и о чём в них шла речь.

– Других объяснений быть не может. Она хочет, чтобы я поговорила именно с ним. Это о нём она писала в своих письмах. Теперь всё обрело смысл: и то, что она знает обо мне факты личного характера, и её упоминание трупного цветка, который притворяется тем, чем не является, – совсем как педофил, который таскается с мешком конфет и убеждает детей, что он добрый старый хороший дядя. И мой адрес – он его знает. И фотография в «Инстаграме». Должно быть, он сделал этот снимок до того, как сел. Ты понимаешь?

Герда спросила, пытаясь казаться спокойной:

– Ты собираешься навестить его?

– Да.

– Когда? Сегодня?

– Ещё не знаю. Я позвоню в тюрьму сразу, как мы с тобой поговорим. Посмотрим, как быстро я смогу туда попасть.

– Пообещай мне одну вещь, – сказала Герда. – Когда вы будете сидеть друг напротив друга… Попробуй простить его. Не ради него, а ради себя самой. Попробуй увидеть в нём того человека, которым он когда-то был. Того, которого ты любила.

Элоиза не ответила.

– Ради себя самой, – повторила Герда.

– Я позвоню тебе позже.

– Элоиза, – торопливо сказала Герда. – Будь осторожна, хорошо?

Элоиза пообещала ей, что будет осторожной. Они попрощались, и она стала искать номер тюрьмы в своей записной книжке.

На звонок ответили, и она вежливо представилась по-французски парой простых фраз, а затем спросила мужчину на другом конце провода, говорит ли он по-английски.

Говорит.

– Я хотела бы попросить свидания с одним из заключённых, – сказала Элоиза.

– С кем?

– Ник Кальдан, заключённый номер 819—11.

– Причина визита? – Голос звучал по-профессиональному невозмутимо.

– Личная.

– Каковы ваши отношения с заключённым?

Элоиза сглотнула.

– Я его дочь.

36

– Проклятье!

Шефер швырнул книгу на стол перед Августин и указал на обложку.

Она отодвинула в сторону кофе и нахмурилась.

– Что?

– Вот! Посмотри на имя автора!

Августин перевела взгляд с книги на Шефера, открыв рот.

– Это написал отец Элоизы, – сказал Шефер. – Писатель и историк Ник Кальдан.

– Ты уверен?

– На все сто.

– Да ладно. – Августин прикрыла рот рукой. – Значит, она поняла, что означает та цитата?!

– Да.

– Тогда получается, она нам солгала.

– Да неужели?