– Расспросил обо всем, что только можно, и что, наверное, будет интересно тебе. По его словам, Йоун был очень осторожен, не откровенничал, будто опасался, что их могут услышать, или подозревал, что в камере установлены «жучки». Вообще-то для таких, как он, в этом нет ничего странного. Эти типы изо всех сил стараются показать, что они нормальные, и поэтому постоянно начеку. Ты, наверное, и сама знаешь, что свои извращения они считают чем-то естественным и не понимают, почему другие с ними не согласны.

Бальдур был прав: все это она знала и без него.

– Что-нибудь интересное?

– Было и такое, хотя в целом ничего сногсшибательного. – Для убедительности он зевнул в трубку. – Письма ему приходили не от жены. Она после его ареста все контакты с ним оборвала. Почти сразу, еще до приговора, подала на развод, и бумаги ему прислали уже в тюрьму. В общем, воспользовалась первой же возможностью, чтобы избавиться от него. Даже не стала ждать окончания суда, признают его виновным или нет. Хотя все и так было ясно. За все время ни разу его не навестила.

– Оно и понятно. Должно быть, только обрадовалась, когда его арестовали… Нисколько не сомневаюсь, что он и с ней обращался отвратительно. Обычно так и бывает. Процесс этот сложный, и женщины часто ломаются психологически. И только после изоляции от партнера-насильника начинают видеть вещи в истинном свете. – Фрейя на секунду закрыла глаза, уступив накатившей усталости. – А что дети? Наверное, последовали ее примеру и тоже оборвали все контакты? Насколько я знаю, оба взяли потом матронимы.

– Да? А вот сокамерник Йоуна утверждает, что по крайней мере один из них приходил.

– Что?

– Но только один раз, если верить сокамернику. Йоун после посещения был в хорошем настроении, так что, должно быть, все прошло хорошо. Возможно, были и другие посещения, но того парня, с которым я разговаривал, выпустили, а когда он снова попался, то его определили в другой коридор.

– А когда это было? Перед освобождением Йоуна или раньше?

– По-моему, года два назад.

Если так, то дочери Йоуна, Сигрун, было тогда восемнадцать, а Трёстюру – двадцать два. Возможно, за десять лет кто-то из них успел забыть весь ужас случившегося и решил, что отец не так уж и плох. Или же они хотели узнать о его планах на будущее, потому что близилось время, когда Йоуна могли отпустить в реабилитационный центр. О том, что, когда придет время, такой вариант ему предложен не будет, они еще не знали.

– А что этот его сокамерник сказал о письмах? Возможно ли, что они все-таки были от детей?

– Он понятия не имел, что было в письмах и кто их присылал, хотя интересовался. Да, в общем-то, интересно было всем. Может быть, все-таки от детей…

Фрейя решила не говорить брату, что Хюльдар собирался расспросить о письмах тюремное начальство. К кому Бальдур определенно не питал симпатий, так это к полицейским.

– Ты не спрашивал, может ли, по его мнению, Йоун снова совершить что-то такое? Не станет ли он мстить?

– Мстить? – Бальдур произнес это таким тоном, будто не мог решить, как на это реагировать: удивляться или возмущаться. – За что мстить, черт возьми? Если кто-то и мог думать о мести, так это родители той девочки, которую он убил. Или его бывшая. Сюда он попал по собственной милости, и винить ему некого, кроме себя самого.

– Знаю. Все знают, кроме, может быть, него самого. Может, он именно себя считает жертвой.

Она не могла рассказать брату, что происходит, и этот спор становился бессмысленным, а значит, его следовало прекращать. Они и без того уже превысили лимит времени, установленный для разговора с заключенным. Фрейя поблагодарила брата и дала отбой, но только после того, как тот попросил еще раз описать его дочку. Теперь оставалось только надеяться, что к тому времени, когда Бальдур выйдет из тюрьмы, Сага каким-то чудом превратится в ту прелесть, какой Фрейя ее расписала.

Она поставила телефон на зарядку, поднялась и отправилась на кухню покормить собаку. Малоаппетитное на вид нечто Молли сожрала с такой жадностью, словно ей подали первоклассный ромштекс. Проглотив последний кусочек, она рванулась к двери и, предвкушая прогулку, опрокинула что-то в маленькой прихожей. Так у них было заведено: после ужина – прогулка. В любую погоду и независимо от самочувствия самой Фрейи. Все лучше, чем убирать за собакой в квартире.

Фрейя уже обулась и надела куртку, когда в гостиной зазвонил телефон. Она сделала было шаг назад, но Молли угрожающе зарычала. Ладно, перезвоню потом, решила Фрейя.

* * *

Звонил, как оказалось, Хюльдар. В оставленном сообщении он спрашивал, можно ли ему зайти по делу. С бутылкой красного. Или двумя. К собственному удивлению, Фрейя едва не согласилась. Сначала она попыталась оправдаться перед собой тем, что ей и впрямь интересно, как идет расследование, но потом признала, что и на самом деле хочет его увидеть.

Благоразумие вернулось в самый последний момент, когда она уже набирала текст. Воздержание и впрямь не шло ей на пользу. Надо дождаться уик-энда и что-то предпринять, как и собиралась уже давно. Но тут Фрейя вспомнила о взятых на себя обязанностях воскресного папы и со вздохом потянулась к телефону. Есть вещи, которые нельзя обойти: экзамены, слякоть, кариес, налоги и – похоже – Хюльдара. Но ее согласие ни в коем случае не будет первым шагом к возобновлению их интимного знакомства. Нет и нет. Она сразу и недвусмысленно даст понять, что ничего подобного в ее повестке дня не значится.

Глава 18

Поскольку определить, кому принадлежат отрубленные руки, эксперты так и не смогли, полиция решила обратиться за помощью к населению, рассчитывая, что кто-нибудь узнает жертву по описанию. Информация носила довольно туманный характер и могла иметь отношение к тысячам людей, и детективы ожидали лавины звонков. Жертве было не меньше пятидесяти и не больше семидесяти. Семейное положение неизвестно, поскольку след от обручального кольца едва заметен; то ли он потерял кольцо, то ли развелся, то ли просто перестал его носить. Вероятно, занимался какой-то офисной работой, но с такой же вероятностью мог быть на пенсии или просто безработным. На руках ни шрамов, ни татуировок. Группа крови – I, резус-фактор – положительный, как и у половины страны, из чего не следует, что он не может быть иностранцем. С равным успехом он мог быть кем угодно, даже масоном. Вот такое описание предложила полиция.

В первый раз Хюльдар услышал об обращении в конце утренней планерки. Народу в комнату набилось столько, что некоторым пришлось стоять. Эртла коротко остановилась на основных направлениях расследования, не упомянув при этом ни о временно́й капсуле, ни о гробе, найденном на городской свалке. Тем не менее она впервые указала на возможную связь с Йоуном Йоунссоном, не вдаваясь при этом в детали. Хюльдар предпочел бы, чтобы она рассказала о письме, о связи Йоуна с убийством прокурора Бенедикта Тофта и о том факте, что гроб принадлежал отчиму Йоуна. Вместо этого Эртла лишь заметила мимоходом, что в ходе следствия неожиданно всплыло имя Йоуна Йоунссона.

Хюльдар попытался убедить себя, что пробелы в выступлении Эртлы объясняются ее намерением целиком посвятить завтрашнее совещание новой линии расследования. В противном случае трудно понять, на что ему рассчитывать. Проверить все возможные ниточки – работа не для одного человека. Особенное беспокойство вызывал у него некто К, который мог быть Кольбейном, владельцем машины в подземном гараже. Эртла его тревог не разделяла.

Наилучшим способом выяснить, означает ли К Кольбейна или кого-то еще, было бы добиться ответа от Трёстюра. В конце концов, список составлял именно он. Будь его воля, Хюльдар первым делом допросил бы Трёстюра, а вслед за ним и самого Йоуна. Последний уже показал, что способен на необъяснимые поступки, а значит, является наиболее вероятным кандидатом на роль убийцы.

И все же в это утро Хюльдар пребывал в таком прекрасном настроении, что не только не испытывал никакой злости к Эртле, но и вообще был настроен благодушно в отношении всего мира, поскольку вечер накануне прошел как нельзя лучше.

Хюльдар не мог понять, чем же таким он отличился вдруг в глазах Фрейи. Он никогда не понимал женщин, как, впрочем, и мужчин, и не мог представить, что происходит в их головах. Так или иначе, какова бы ни была причина, она согласилась принять его – и, в кои-то веки, не для того, чтобы обсудить убийство или дурное обращение с детьми. Фрейя пригласила его к себе и поначалу держалась тихо, словно уже успела пожалеть о своем решении. Но Хюльдар сразу позаботился о том, чтобы не дать ей шанса поставить в его визите вежливую точку. В отношениях с противоположным полом он был ветераном как марафона, так и бега с препятствиями. В конце концов она расслабилась – под влиянием то ли вина, то ли полицейских анекдотов, это было неважно. После того как они выпили две бутылки красного и она принялась слегка заплетающимся языком нести какую-то фигню о няньках и воскресном папе, Хюльдар переместился на софу и на протяжении всего вечера подтягивался к ней все ближе и ближе. Фрейя не оттолкнула его, и в какой-то момент дело дошло до того, что уже трудно было понять, кто из них первым сбросит одежду.

И вот тогда-то ему открылась истина. Если он хочет от этой женщины чего-то более глубокого и серьезного, чем случайный секс, тогда пьяный перепихон на продавленной софе без подлокотника – не самое хорошее начало. В общем, вместо того, чтобы воспользоваться преимуществом, Хюльдар отодвинулся и сказал, что ему пора. Фрейя уставилась на него остекленевшими глазами, растерянно и удивленно, не замечая размазанной помады. На секунду его решимость подверглась испытанию, но он все же сдержался и даже нашел в себе силы поблагодарить ее за приятный вечер.

В ожидании такси Хюльдар поднял голову и увидел стоящую у окна Фрейю. Она смотрела на него, и он решил интерпретировать этот взгляд как свидетельство того, что поступил правильно. Большинство женщин, с которыми он спал, утром так мучились от похмелья, что не могли и рукой помахать на прощание. Зрелище это оставляло настолько неприятное воспоминание, что он никогда не пытался связаться с ними, а они – с ним; потому, наверное, что его лицо отныне и навек ассоциировалось у них с тошнотой и головной болью, а удовольствие от ночного секса рассеивалось, как туманная дымка.

* * *

Чтобы напомнить о своем присутствии, Эртле пришлось постучать пультом ДУ по проектору.

– Ты что, не слушаешь? – Она нахмурилась. Как и у Хюльдара, под глазами у нее темнели круги, но у нее они были результатом тревоги и усталости, а у него – следствием выпитого красного вина и зарождающихся сомнений в правильности вчерашнего решения. – Если ты не в состоянии сосредоточиться на работе, я найду себе другого помощника.

– Всё в порядке. Просто отвлекся на минутку. Извини. – Хюльдар постарался собраться. – Можешь повторить последнее?

Эртла неодобрительно покачала головой, но сделала как он просил. В комнате остались только они вдвоем. Она попросила его задержаться ненадолго, и Хюльдар ожидал, что либо услышит извинение за ее вчерашнюю вспышку, либо получит выговор. Как всегда непредсказуемая, Эртла не сделала ни того, ни другого.

– Собираюсь в больницу – надо взять показания у Кольбейна, того парня, который протащил беднягу Бенедикта через поручень. Врачи дали наконец разрешение. Ты со мной?

– Да. Конечно. – Хюльдар немного удивился, но виду не подал. Показания Кольбейна были важны; первая попытка взять их, предпринятая, когда Хюльдар находился на свалке, закончилась скандалом: Эртлу и ее коллегу выпроводили из больницы и запретили возвращаться до выздоровления пациента. Хотя Кольбейн и не пострадал физически, все случившееся стало для него глубоким потрясением. Вернувшись в тот вечер домой, он перенес сердечный приступ и был отправлен на ангиопластику. На следующий день Эртла заявилась к нему, чтобы взять показания, и Кольбейн едва не попал снова на операционный стол.

– Нас впустят? – спросил Хюльдар.

– Да. Они понимают, как важно для нас поговорить с ним. – Стараясь не встречаться с ним взглядом, она принялась перебирать лежащие на столе бумажки. – Пришлось просить начальство поговорить со старшим консультантом. На мои звонки врачи даже не отвечали. Один только раз трубку сняла медсестра, да и та лишь накрутила мне хвост. Как будто у меня одна лишь цель: устроить Кольбейну еще один сердечный приступ.

В голове у Хюльдара как будто вспыхнула лампочка – так вот для чего Эртле нужно, чтобы он пошел с ней.

Однажды он едва не отправил человека в могилу во время допроса – ненамеренно, конечно, – и вот теперь ситуация могла повториться. Случилось это во время судьбоносного расследования, которое стоило ему должности. С учетом того эпизода, если что-то пойдет не так в этот раз, то обвинят опять его. Хорошее настроение начало понемногу рассеиваться, но Хюльдар изо всех сил старался не падать духом. А так ли уж важно, зачем она берет его с собой? Зато он будет первым, кто услышит показания Кольбейна от него самого. И у него будет возможность проверить наличие связи с Йоуном Йоунссоном. Пока эта связь далеко не очевидна. Если Эртла ожидает, что он будет смиренно сидеть на неудобном больничном стуле и покорно примет на себя вину, если Кольбейн протянет ноги во время допроса, то ее ждет сюрприз.

* * *

Чудесный зимний день – наконец-то. Безоблачное небо, ни ветерка, сияющий под солнцем нетронутый снег; свежий и бодрящий, пусть и покусывающий щеки, морозец. Хюльдар открыл окно, высунул голову, наполнил легкие воздухом, и от похмелья не осталось и следа. Для продления живительного эффекта он сделал еще один вдох и поднял стекло. В такие дни у него возникало жгучее желание встать на лыжи, хотя самих лыж у него никогда не было. Однажды, давным-давно, ему предложили взять лыжи сестры, но они были розовые, все в детских наклейках, так что он скорее умер бы, чем встал на такие.

За время короткой поездки в Национальный госпиталь они едва перебросились парой слов. Хюльдар помалкивал из опасения проговориться, дать понять, что видит ее истинные цели за дружелюбными жестами. Эртла, несомненно, чувствовала это, потому что полностью сосредоточилась на дороге, ухитрившись при этом проскочить на красный свет.

Выйдя из машины, Хюльдар оглядел старое белое здание больницы, выстроенное первоначально для обслуживания потребностей страны в обозримом будущем. Многочисленные позднейшие пристройки наглядно свидетельствовали о том, насколько неуместным был оптимизм проектировщиков. Взгляд задержался на треугольном фризе работы художника Гвюдмюндюра из Миддалюра. Однажды бабушка Хюльдара, взяв внука на воспитательную прогулку по городу, указала на фриз и сообщила, что картина называется «Забота и Исцеление». В силу возраста он не совсем понял тогда, что это значит, но теперь восхищался смирением художника, осознавшего ограниченную возможность человека вмешиваться в трудный цикл жизни. Не всех можно спасти; иногда в наших силах лишь облегчить человеческие страдания. В случае с его бабушкой бесчисленные заклинания не достигли практически ничего.

Эртла уже бывала здесь раньше, так что спрашивать дорогу не пришлось, и они сразу направились к лифтам. Компанию им составил пропахший дымом пациент в махровом халате и шерстяной шапочке на голове. Хюльдар уже подумывал, не угостить ли беднягу жевательной резинкой, но пациент вышел на втором этаже, не оставив ему шанса проявить сочувствие. Оставалось только надеяться, что первый же служащий центра прочтет ему лекцию о вреде табака.

При виде Эртлы женщина, сидевшая в стеклянной кабинке и наблюдавшая за всеми передвижениями в коридоре, мгновенно напряглась и, торопливо вскочив, вышла – вероятно, чтобы предупредить дежурного доктора о возвращении детектива, которая накануне едва не убила одного из их пациентов. Хорошо бы этот дежурный доктор знал о полученном ими разрешении, подумал Хюльдар. Не хватало только, чтобы визит обернулся пустой тратой времени и прилюдным унижением: изгнанием с этажа на глазах у любопытных пациентов.

Все обошлось. Никто за ними не побежал, и они спокойно прошествовали к палате Кольбейна. В отличие от других, отгороженных от соседей обычным экраном, ему предоставили отдельную комнату, в которой он мог кричать по ночам, никого не беспокоя.

– Уф. Опять вы. – Кольбейн потянулся к кнопке звонка. Бледный, изнуренный, с катетером в руке от стоящей рядом с кроватью капельницы, как тот парень в лифте, подключенный к нескольким попискивающим мониторам. По небольшому экрану бежала тонкая линия пульса. – Пришли меня добить? Думал, полицейские расследуют убийства, а не совершают их. – Голос его звучал хрипло, как будто он давно ни с кем не разговаривал.

Хюльдар подался вперед и отодвинул звонок, прежде чем Кольбейн успел позвать на помощь.

– Никто не придет. У нас есть разрешение. Обещаю, сегодня мы будем внимательнее, чем в прошлый раз. – Он наклонился, нашел рычажок и поднял кровать так, чтобы пациент сидел. Невозможно допрашивать человека, который лежит на спине и смотрит в потолок. Особенно когда нужно видеть выражение лица и малейшие перемены в нем. Поскольку Бенедикт Тофт категорически отрицал свою причастность к найденным в его саду отрубленным рукам, полицейские заранее настраивались на то, что Кольбейн постарается скрыть любую связь с человеком, убитым им, пусть и неумышленно, в подземном гараже. Каким бы странным и нелепым ни казался этот случай, никто не совершает столь отвратительное преступление без всяких на то причин. Стоит лишь понять мотивы и причины, как все прочее станет ясным. Пусть даже и не совсем.

Эртла села на стул возле кровати. Хюльдар принес другой, стоявший в углу, и устроился рядом. Эртла сразу перешла к делу. Возможно, как и Хюльдар, она опасалась вмешательства врачей.

– Боюсь, нам все же придется это сделать. Жаль, что вы не в лучшем состоянии, но расследование не может ждать, пока вы выздоровеете. Мы рассчитываем на вас как на ключевого свидетеля.

– Я – ключевой свидетель? – Кольбейн закатил глаза и заодно попытался устроиться поудобнее. – Ну, если так, то, видно, дела ваши совсем плохи. Я совершенно ничего не видел, кроме… кроме того парня… который… ну… умер. Когда я пришел забрать машину, в гараже никого не было. И утром, когда парковался, тоже никого не видел.

– Так вы по-прежнему считаете, что вашу машину выбрали наугад? – не скрывая сарказма, спросила Эртла, и Хюльдар решил вмешаться при первой возможности. Если с Кольбейном снова что-то случится, следующего случая поговорить с ним придется ждать очень-очень долго, а этой ситуации им нужно избежать любой ценой.

– Да. И не просто считаю, но и знаю. – Линия на мониторе кардиографа заметно подскочила, и показатели поднялись соответственно. – Знаю. – Цифры побежали вниз. Интересно, можно ли использовать мониторы как детекторы лжи?

– Оно так. – Хюльдар наклонился вперед. – Но даже когда люди в чем-то уверены, они могут, подумав как следует, понять, что ошибались. Мы зададим вам несколько вопросов, а вы постарайтесь ответить на них предельно честно и точно. Не торопитесь, подумайте, спешить не надо.

Кольбейн с заметным облегчением повернулся к Хюльдару. По крайней мере, показатели понизились еще больше.

– Жаль, ничем не могу вам помочь. Я припарковал машину утром и после работы спустился, чтобы забрать ее. К случившемуся никакого отношения не имею. Кто мог такое сделать, не представляю. Ничего другого сказать вам не могу, как бы ни пытался что-то вспомнить. В этом деле я – жертва. Выбранная наугад.

Едва Кольбейн закончил, как Хюльдар тут же, опередив Эртлу, задал второй вопрос.

– Скажите вот что. Мне как-то не верится, что вы не думали о человеке, который там умер. Можете ли вы вспомнить хоть что-то, что могло бы связывать вас с ним? Может быть, он был когда-то вашим клиентом? Или вы знали его в детстве? Бенедикт Тофт – имя не совсем обычное…

Слегка приподняв голову над белоснежной подушкой, Кольбейн коротко качнул ею.

– Нет, нет и нет. Он абсолютно мне не знаком. Я не знал его и не помню, чтобы он был нашим клиентом. Хотя, разумеется, всех я помнить не могу. Клиентов у нас тысячи. – При этом никто из этих тысяч не прислал пострадавшему цветы или конфеты. Ни даже открытку. На прикроватном столике не было ничего, кроме желтого пластмассового кувшина.

– Он не был их клиентом, – раздраженно заметила Эртла. Она планировала играть первую скрипку, и вмешательство коллеги пришлось ей не по нраву. – Разумеется, мы это проверили. – Она повернулась к пациенту, и тот, видя, что инициатива перешла к ней, поморщился. Линия кардиограммы запрыгала – возможно, из-за страха перед еще одним сердечным приступом. – Мы также проверили, не пересекались ли вы по его прежней работе, и тоже ничего не обнаружили. С другой стороны, мы не в состоянии проверить вашу частную жизнь. Например, погибший был масоном. А вы состоите или состояли раньше в этом обществе? – На летучке Эртла уделила этому особое внимание, поскольку никакой другой связи между Бенедиктом и человеком с отрубленными руками не было. Связь была, конечно, очень тоненькая и основывалась на том, что след на пальце оставило масонское кольцо. Тем не менее любая связь лучше, чем ничего, и на основании этого полиция проверяла теперь, не пропал ли в последнее время кто-то из масонов. Пока что поиски результатов не али.

Бледные щеки Кольбейна слегка порозовели.

– Нет. В масонах я не состою и никогда не состоял. – Он откашлялся и пренебрежительно добавил: – Вы же шутите, да? Вы же не думаете, что человека убили вот так вот из-за того, что он – масон?

– Нет. Конечно, нет, – с ноткой раздражительности ответила Эртла. – Мы просто пытаемся обнаружить возможную связь между вами.

– Или удостовериться, что никакой связи нет, – улыбнулся Хюльдар, притворившись, что не заметил недовольный тон коллеги. – Вам стоит, пожалуй, знать – и это, возможно, послужит вам стимулом немного напрячься, – что несколько дней назад человек, привязанный к вашей машине, пребывал в похожей ситуации. Он утверждал, что ничего не знает. Мы поверили ему вместо того, чтобы сразу же снять показания, и оставили его в покое. И вот теперь он мертв. Возможно, вам опасность не грозит, но удостовериться не мешает. Согласны?

– Да кому нужно меня убивать? Я не сделал никому ничего плохого и… – Кольбейн не договорил. – Клянусь. Я ничего о нем не знаю.

Эртла достала из кармана фотографию Бенедикта Тофта и показала ее пациенту.

– Вот так он выглядел. В гараже вы видели маску смерти, лицо, искаженное болью. Сомневаюсь, что там его узнала бы собственная мать. Ну как?

Кольбейн взял карточку и с минуту внимательно всматривался в лицо на ней. Похоже, он и в самом деле искал что-то знакомое. Но Хюльдар заметил, что фотографию пациент держит так, чтобы полицейские не видели его лицо. Может быть, это вышло случайно…

– Нет. Клянусь, я определенно не видел его раньше. Хотя, конечно, здесь он уже не молод. Не исключаю, что мог сталкиваться с ним когда-то давно. Лицо обычное, ничего запоминающегося. – Кольбейн протянул фото Эрле. – Вы серьезно полагаете, что человек, привязавший его к моей машине, теперь нацелился на меня? – Его голос дрогнул от страха, а за страхом полыхнула злость. – Если я в опасности, почему палату никто не охраняет? – Показатели подскочили даже выше, чем раньше.

– У вас есть бензопила? – Хюльдар знал, что наилучший способ успокоить человека – это сбить его с толку неожиданным вопросом. В данном случае прием сработал.

– Бензопила? Что вы имеете в виду? Зачем мне бензопила?

– Ну, например, пилить деревья в саду. Так есть или нет?

– Конечно, нет. И деревьев у меня в саду тоже нет. Несколько кустиков, которые нужно время от времени обрезать, но, естественно, не бензопилой. Да я и пользоваться ею не умею.

– Хорошо. Тогда вы не станете возражать, если мы осмотрим ваш дом? – Мяч повела Эртла; наконец-то они заработали так, как и следует работать команде. Допрос – игра двоих, хотя другая сторона почти всегда одиночка. Из тех, кого они допрашивали, мало кто требовал адвоката.

– Вы хотите осмотреть мой дом? – И снова совершенно естественная реакция – удивление. Но верить ей на все сто не следовало. В конце концов, притворяться умеют не только профессионалы. Когда человека загоняют в угол, у него обнаруживается целый арсенал скрытых талантов, иногда даже физическая сила, о существовании которой они и не подозревали.

– Мы оставим всё в полном порядке, – заверил Кольбейна Хюльдар. – Ваша жена даже не заметит, что мы там были. А уж вы – тем более.

– Мне скрывать нечего. Но я не люблю, когда в моих личных вещах копаются посторонние. Нет, мне это совсем не нравится.

Эртла щелкнула языком и коротко улыбнулась.

– Не страшно. Обратимся за ордером. Люди обычно предпочитают обойтись без этого, чтобы не ходить к судье, но решать, конечно, вам.

Убеждать Кольбейна не пришлось. Да, они могут обыскать его дом, но только если дадут обещание не втягивать в это дело судью. Он заботился, что понятно, о своей репутации и не хотел бросать на нее даже малейшее пятнышко. Разумеется, служащему бухгалтерской фирмы не нужна такая реклама, как причастность к уголовному делу. Про себя Хюльдар отметил это слабое место Кольбейна.

Они продолжали расспросы, подходя со всех сторон, но ничего существенного так и не узнали. Образцовый гражданин, ведущий довольно унылое существование, никогда ничем не рискующий, осторожный и осмотрительный. Один из тех, кто каждое утро читает от корки до корки газету и неизменно находит в новостях нечто скандальное. Но он скорее умрет, чем оставит в онлайне свой комментарий или вообще позволит себе чем-то выделиться. Он пьет чай, в душе́ мечтая о кофе, с предубеждением относится к меньшинству, но никогда не высказывает свое мнение в компании. Неприязнь Хюльдара к Кольбейну не основывалась на чем-то материальном.

Эртла уже собиралась подняться, когда Хюльдар, не спуская глаз с пациента, задал последний вопрос.

– Вы знаете Йоуна Йоунссона?

– Йоуна Йоунссона? Возможно. Имя вполне обычное. – Никакой реакции. Кольбейн лишь едва заметно нахмурился, что бывает, когда человек пытается что-то вспомнить.

– Йоун Йоунссон. Недавно вышел из тюрьмы, отбыв срок за убийство маленькой девочки. Вы знаете его или как-то связаны с ним?

Кольбейн не ответил. Кадык над больничным халатом поднялся и упал. Он шумно вздохнул.

– Нет. Я не знаю никого с таким именем. Никого. – Но потемневшие щеки и устремившиеся вверх показатели на мониторе говорили о другом.

На этот раз вмешалась не Эртла. Дверь открылась, и решительно ворвавшаяся в палату медсестра заявила, что их время вышло, ей нужно осмотреть пациента. Взглянув на мониторы, она заторопилась еще больше. Кольбейн проводил детективов с явным облегчением, что подтверждалось и падающими показателями.

На пороге Хюльдар оглянулся. Линии на экранах вернулись к тому состоянию, в котором были на тот момент, когда они с Эртлой вошли в палату.

Мерзавец определенно знал Йоуна Йоунссона.

Глава 19

Тиканье часов на стене в офисе Сольвейг сводило Фрейю с ума. После всего выпитого накануне раскалывалась голова, так что даже поддержание разговора требовало постоянных усилий. Она так и не поняла до сих пор, что случилось и почему Хюльдар вдруг встал и ушел, когда ей наконец-то захотелось, чтобы он остался. Было бы, конечно, не очень приятно, переспав с ним, встречаться потом по работе. Но с другой стороны, решение приняла не она. Почему? Что с ним такое?

– Другими словами, он травмировал свою сестру? – Усилием воли Фрейя справилась с внезапно нахлынувшим желанием закрыть глаза, сложить на столе руки и опустить голову. – Когда ему было восемь лет? – Она немало удивилась, когда Сольвейг пригласила ее к себе в самом начале рабочего дня. Фрейя опоздала на полчаса и выглядела так, словно накладывала макияж на заднем сиденье машины, которой управлял стажер.

Вместо того чтобы сослаться на занятость и пообещать заглянуть позднее, когда станет легче, Фрейя пошла навстречу коллеге. И вот теперь ей приходилось притворяться, что всё в порядке, несмотря на чувство, будто голова вырастила новое сердце, бьющееся в унисон со старым.

– Да. Больше мы не встречались. – Сольвейг тоже выглядела не лучшим образом. Футболка под хипповатым платьем-сарафаном была надета наизнанку, демонстрируя ярлычок на шее. Коллега то ли спешила, то ли одевалась в темноте. Но зато украшения были на месте: браслеты, ожерелья и тяжелые серьги, оттягивающие мочки ушей на несколько миллиметров вниз. И как только такие носят? – Не помню, как именно это случилось – а может, и не знала никогда, – но девочка потеряла два пальца. Или три. Точно не помню. Она провела какое-то время в больнице, в тяжелом, опасном для жизни состоянии.

– И вы вспомнили это все вот так, внезапно?

– Ну, может быть, не внезапно. Пришлось покопаться в памяти, заглянуть в старые дневники – я всегда записываю важные моменты моих сеансов, – и постепенно сложить более-менее цельную картину… Вот только отчеты найти не смогла. – Сольвейг посмотрела Фрейе в глаза и тут же отвела взгляд. – Так и скажите в полиции. Если захотят поговорить лично, постараюсь выкроить время, хотя вообще-то я очень занята. – Это откровение сопровождалось таким нарочито усталым вздохом, что его можно было бы использовать в радиоспектакле.

– Полиция свиданий не назначает. Они просто заявляются без спроса. – Фрейя никак не могла понять, почему эта женщина так ее раздражает. Может быть, дело в похмелье? Но нет, не только в нем. Ее не оставляло подозрение, что Сольвейг не вполне откровенна. – В любом случае, посмотрим. Меня больше интересуют дети. Брат калечит сестру – это явно не случайно. Тогда в чем причина? Вас пригласили, чтобы поставить мальчику диагноз и помочь ему, я правильно поняла?

С учетом состояния на данный момент, Фрейя могла гордиться собой: получилось логично и последовательно.

– Да. В то время я работала по делам, связанным с защитой детей, в совете Хапнарфьёрдюра, и когда это случилось, они обратились ко мне. Если только мой дневник не ошибается, я провела с ним пять встреч. Фактически это полный курс. После этого я открыла собственную практику и выиграла контракт на предоставление дополнительных услуг учреждениям образования. Что там было потом, после моего ухода, я не знаю. Но уже позже, в подростковом возрасте, он снова попал ко мне по причине ненормального поведения в школе. Ничего серьезного, но я узнала имя и спросила, можно ли мне поработать с ним.

– Исходя из вашего первоначального диагноза, что послужило причиной его нападения на сестру?

– Как я уже сказала, не могу найти файлы, относящиеся к тому времени, так что могу опираться только на память.

– Это лучше, чем ничего.

– Совершенно верно. Если не ошибаюсь, мальчик питал к сестре нездоровую зависть. Сам он был из тех детей, к которым трудно проникнуться симпатией, а вот ее все любили. И от родителей она, как младшая, получала больше внимания. У него же уже тогда проявились проблемы с контролем поведения. В результате сложилась нехорошая комбинация.

Пропустить этот пункт Фрейя, при всех своих проблемах, не могла.

– А вы ничего не забываете?

– Вы о чем?

Фрейя подалась вперед.

– Теперь, когда известно, каким был их отец, разве у вас нет оснований сомневаться в собственном анализе? Не думаете ли вы, что злость и гнев могли быть результатом чего-то более серьезного, чем проблемы с самоконтролем? Мне представляется крайне маловероятным объяснение, что мальчик покалечил сестру в надежде привлечь внимание родителей. Кто-нибудь интересовался обстановкой в семье?

Сольвейг ответила не сразу. Ее полная нижняя губа дернулась, словно от нервного тика.

– Проверять обстановку дома в мои обязанности не входило. Это сфера ответственности социальных служб Хапнарфьёрдюра. Они прислали мне отчет – я опять же вынуждена полагаться на память, – согласно которому обстановка в доме беспокойства не вызывала.

– Ни алкоголизма, ничего такого? И детей никто не обижал?

– Нет. Говорю же, родителей проверили, и никаких претензий высказано не было. И я была не в том положении, чтобы сомневаться в выводах соцслужб.

– Но вы же наверняка говорили с Трёстюром о его семье. Помните, как он характеризовал свои отношения с отцом?

– Нет, не помню. Забыла. Прошло почти шестнадцать лет… Удивительно, что я вообще что-то помню.

На этом Фрейя решила пока остановиться. Мысли стекались к одному: стакану холодной воды. Во рту все спеклось, язык иссох и съежился.

– Ладно. В любом случае спасибо. Надеюсь, полиция направит запрос в совет или Комитет защиты детей на получение документов, и тогда вся эта ситуация прояснится. Будет замечательно, если вы дадите разрешение, чтобы тогдашний директор школы позволил мне скопировать все, что у него есть по этому делу.

Сольвейг пообещала сделать это чуть позже.

Фрейю слегка качнуло, но ей удалось удержать равновесие и выйти из комнаты без происшествий. Выпив в коридоре стакан воды, она наполнила его снова и вернулась в свой офис. Немного погодя дверь у Сольвейг открылась и закрылась. Потом открылась и закрылась передняя дверь. Коллега ушла домой, хотя рабочий день едва начался. Странно… И, конечно, никакого разрешения – ни в своем почтовом ящике, ни на столе в опустевшем офисе Сольвейг – Фрейя не обнаружила.

* * *

К ланчу самочувствие улучшилось. Помогли ибупрофен, которым с ней поделилась медсестра в Доме ребенка, и гамбургер с милкшейком. К тому времени, когда ей позвонили из отделения полиции Хлеммур, она уже была готова на все. Позвонивший представился Гвюдмюндюром Лаурюссоном и сказал, что ее имя и номер ему дал Хюльдар, который сейчас слишком занят. Просьба сводилась к следующему: может ли она прямо сейчас явиться в Хлеммур и помочь полиции поговорить с человеком, который пришел с улицы и оказался, как выяснилось, связанным с делом, над которым Хюльдар в данный момент работает. Хюльдар сказал, что с ситуацией Фрейя в общих чертах знакома и сможет успокоить безутешную женщину. Далее последовало описание скандала, который неизвестная закатила в приемной, где так кричала на дежурного, что ему пришлось вызвать помощь.

Когда Гвюдмюндюр назвал наконец имя женщины и объяснил, какое отношение она имеет к расследованию Хюльдара, Фрейя сорвалась со стула, набросила куртку и, вылетев из здания, бросилась к машине. Заключительные слова полицейского все еще звенели у нее в ушах. Женщину, устроившую скандал в отделении, звали Дагмар, и она была матерью Ваки, девочки, которую убил Йоун Йоунсон.

Машин на дороге было немного, пешеходов еще меньше, но Фрейю снова и снова останавливал красный свет, и она сидела, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю. Неужели не успеет добраться до участка, и мать Ваки уйдет? Интересно, почему Хюльдар не позвонил сам, и еще интереснее, почему он ушел от нее накануне вечером… Ответа на этот вопрос у нее не было.

По прибытии она не стала бросать монетки в парковочный счетчик, решив, что, если ее оштрафуют, Гвюдмюндюр использует свое влияние, чтобы отвергнуть все притязания. Вбежав в приемную, она представилась дежурному, вероятно, тому самому, который и подвергся словесному нападению со стороны матери Ваки. Впрочем, никаких признаков потрясения он не выказал и вообще оказался на редкость необщительным типом, хотя и указал, куда ей пройти.

Вышедший встречать ее Гвюдмюндюр Лаурюссон оказался седоволосым и довольно хрупким на вид мужчиной. Но здоровенный кулак на дверной ручке свидетельствовал о былой физической силе.

– Я посадил ее сюда – это что-то вроде комнаты ожидания, которой мы почти не пользуемся. Разговаривать со мной она отказалась. Выплеснув эмоции, бедная женщина сникла. Надеюсь, вы сможете успокоить ее и понять, что ей нужно. Может быть, она лишилась рассудка после ужасной трагедии с ее дочерью… Такое уже случалось с другими родителями в подобной ситуации. Я думаю, что, может быть, стоит позвонить ее мужу и попросить приехать за ней. А вы как считаете?

Она рассеянно кивнула – ей не терпелось увидеть женщину.

Гвюдмюндюр открыл дверь, предложил Фрейе войти, но сам за ней не последовал, а отправился, по всей видимости, звонить Орри, мужу Дагмар.

Тесное, без окон, помещение не баловало роскошной обстановкой. Две софы смотрели одна на другую через кофейный столик, на котором покоилась стопка растрепанных глянцевых журналов, у верхнего из которых недоставало обложки. На столе в углу свился клубок компьютерных проводов, выглядевших так, словно о них все забыли. На софе слева сидела, закрыв лицо руками, женщина. Похоже, она даже не заметила, что в комнату кто-то вошел.

Подойдя поближе, Фрейя села на софу напротив и негромко откашлялась.

– Здравствуйте. Вы – Дагмар?

Женщина подняла голову, и на ее распухшем от слез, с покрасневшими глазами лице отразилось удивление.

– Кто вы?

– Меня зовут Фрейя. Я знакома с делом вашей дочери, и меня попросили поговорить с вами.

– С делом моей дочери? – Дагмар сердито прищурилась. – С делом моей дочери? Вы шутите? У моей дочери не было никакого дела.

– Извините. Я неудачно выразилась.

Фрейя молчала, дожидаясь, пока женщина успокоится и ее злость сойдет на нет. Теперь Дагмар рассеянно смотрела в пространство, словно не понимала, где находится. Это выражение рассеянного удивления ненадолго преобразило ее лицо, словно явив его омоложенную копию: глубокие морщины на переносице разгладились, припухлые глаза расширились, приоткрытый рот напомнил об отнятой давно невинности.

– Так кто вы, Фрейя? Почему не в форме? – Дагмар снова нахмурилась, ее верхняя губа дрогнула в недоброй усмешке, и на лице снова проступил ее настоящий возраст.

– Я работаю в Доме ребенка, но иногда помогаю полиции в делах, связанных с детьми.

– Неужели? – Презрительно фыркнув, Дагмар закатила глаза, словно спрашивая высшие силы, о чем они только думают, загружая ее этой чушью. – Отлично. Так вы социолог? Собираетесь написать статью о том, что происходит с людьми, которые теряют детей?

– Я – психолог и никаких статей писать не собираюсь. – Так оно и было, хотя Комитет защиты детей часто обращался к их сотрудникам с просьбой представить материалы для конференций и статьи в академические журналы. – Я здесь лишь для того, чтобы дать вам возможность облегчить душу. Полагаю, вы пришли сюда не без причины, но не смогли подать себя так, чтобы вас услышали. Хотя, может быть, вам просто хотелось дать выход гневу… В конце концов, это место ничем не хуже любого другого. Уж лучше принести свою злость сюда, чем излить ее, например, на мужа.

– Мужа? Я не замужем.

Значит, никакого толку от звонка Гвюдмюндюра Орри ждать не стоит. В ближайшее время за Дагмар никто не приедет. Вспоминая иногда о родителях Ваки, Фрейя так и не удосужилась узнать, что случилось с ними после смерти дочери. В том, что они расстались, не было ничего удивительного. Уровень разводов среди родителей, перенесших такого рода травму, был существенно выше среднего по стране, особенно если они потеряли единственного ребенка.

– Вряд ли это поможет, но я тоже не замужем и знаю, что переносить одиночество нелегко, особенно когда все не складывается, а поплакаться некому.

– Ради бога, не надо этой сентиментальной чепухи. Мы с вами не подруги.

Резкие слова не смутили Фрейю. Дагмар была не первой, кто реагировал таким вот образом. Родители детей, попадавших в Дом ребенка, редко контролировали себя и часто не стеснялись в выражениях. Люди ранимые, с тонкой кожей долго в психологах не задерживались.

– Конечно, нет. Так, может быть, расскажете, зачем вы здесь?

Дагмар выпрямилась, разгладила лацканы пальто и складки на штанинах брюк. Жалкая попытка вернуть гордость, ничем не отличимая от тех методов, которыми пользовались Фрейя и Бальдур, когда были моложе. Возможно, она уже сожалела о своем поведении в приемной.

– Я пришла сюда, чтобы сказать полицейским, что думаю о них. Но когда начала, вспомнила, что мне отвратительна вся система правосудия, в том числе и такие люди, как вы, которые живут с иллюзией, будто могут склеить то, что разбито вдребезги.

– Я не собираюсь давать советы, хотя вам не помешало бы обратиться за помощью. Есть методы, помогающие справиться со скорбью, которые могли бы сработать и в вашем случае. Скорбь не уйдет, как вы понимаете, но переносить ее станет легче. Попробовать терапию никогда не поздно, даже если, как в вашем случае, после потери прошли годы.

– Меня это не интересует. Разве я недостаточно ясно высказалась? Вы спросили, зачем я здесь, и я отвечаю. В системе управления этой страной что-то не так, и я хочу заявить об этом. Кто-то же должен – а иначе эта губительная, неэффективная машина так и будет скрипеть дальше, уверенная, что все довольны… Так вот, довольны не все. Я определенно недовольна.

– Можете дать пример того, что вы имеете в виду?

– Как возможно такое, что человека, изнасиловавшего и убившего ребенка, отпускают из тюрьмы через несколько лет, тогда как семья убитого ребенка приговорена к пожизненным страданиям? Как такое возможно?! – Голос надломился, она снова замолчала, поникла, как лопнувший воздушный шарик.

– Согласна, это несправедливо. Но такова уж наша система правосудия, и нам остается только надеяться, что она все же служит обществу на каком-то уровне. Если давать людям пожизненный приговор и не оставлять шанса повернуть жизнь в правильное русло, то есть риск, что, будучи загнанными в угол, они совершат еще более тяжелые преступления. Убийцы могут начать устранять свидетелей, потому что им уже все равно, потому что они в любом случае проведут оставшуюся жизнь в тюрьме. Может быть, эти аргументы звучат не очень убедительно, но идеальной системы наказаний не существует.

Дагмар слушала, не прерывая и не закатывая глаза. Слушала внимательно, опустив голову.

– Мне надо идти. Не знаю, о чем я думала…

Прежде чем она успела подняться, Фрейя ухватилась за представившийся шанс. Не признаваться же Хюльдару, что она так и не вытянула ничего интересного, а только впустую потратила время, обсуждая достоинства и недостатки системы правосудия Исландии.

– После убийства вашей дочери прошло двенадцать лет. За это время вы приходили сюда по той же самой причине? Если нет, что подтолкнуло вас прийти сегодня?

– Я увидела его. Этого мерзавца. Он ходит по тем же, что и я, улицам, дышит одним со мной воздухом… – Дагмар не договорила и покачала головой. Потом продолжила: – Он выглядел таким… довольным. Как будто те годы в тюрьме ничего для него не значили. Еще до развода мой бывший муж говорил, что я сутулюсь. Я могла бы сказать то же самое и о нем, но не стала. Знаю, я и сейчас так хожу. И он тоже.

Фрейя молчала смотрела на нее. Плечи у Дагмар дрогнули, на серые брюки упали слезинки. Какое-то время обе женщины молчали, потом Фрейя мягко спросила:

– Где вы его видели?

– Разве это важно?

– Может быть, да. Может быть, нет.

Дагмар подняла глаза.

– Так он у вас под наблюдением?

– И да, и нет, – уклончиво, не желая пробуждать ложные надежды, ответила Фрейя. Да, Хюльдар хотел поговорить с Йоуном, но это не то же, что вести наблюдение.

– Почему мне никто ничего не сказал? Почему? От этого кто-то умер бы? Или ваш бюджет не выдержал? – Дагмар в упор посмотрела на Фрейю, и в ее глазах блеснули слезы. – Мне хотелось бы приготовиться. Разве я многого прошу?

Больше всего Фрейя хотела, чтобы дверь открылась, и в комнату вошел Хюльдар. Или хотя бы Гвюдмюндюр. Да кто угодно, кто смог бы объяснить, почему система работает так, как работает. Неужели полиция не обязана информировать родственников в таких случаях? В такой стране, как Исландия, люди так или иначе, рано или поздно, сталкиваются друг с другом.

– Нет, вы не просите слишком многого. Боюсь, я не очень хорошо разбираюсь в таких вопросах. Здесь речь идет о защите личной жизни. – Она перевела дух и торопливо, пока Дагмар не сорвалась снова, продолжила: – На мой взгляд, они должны были оповестить вас и вашего бывшего мужа. И семью Йоуна тоже. Что это, ошибка или стандартная практика, я не знаю.

Дагмар медленно кивнула.

– Можете не говорить.

– Так вы скажете мне, где видели Йоуна Йоунссона?

– Это важно?

– Не знаю. Может быть.

Дагмар задумалась, как будто то, о чем просила Фрейя, было секретом, делиться которым она не хотела.

– Он шел по Боргартун. Сегодня утром.

– Где именно?

– Я видела его возле одного из офисных зданий. Как будто высматривал что-то. Может быть, собирал банки… – Она помолчала, потом с ненавистью добавила: – Надеюсь, что так.

– А это, случайно, не то здание, где находится большая бухгалтерская фирма?

– Откуда вы знаете? – Та тонкая нить доверия, что протянулась между ними, натянулась до предела.

Фрейя уклонилась от ответа, хотя и подумала, что Дагмар не отпустит ее так легко.

– Вы знаете некоего Кольбейна Рагнарссона, который работает в этом здании?

– Нет. А должна?

Фрейя снова не ответила.

– А как насчет Бенедикта Тофта, отставного прокурора?

– Нет. Что происходит? Кто эти люди? Педофилы?

– Нет, ни в чем таком они не подозреваются, – смущенно сказала Фрейя. Она уже сравнила инициалы в письме из временно́й капсулы с именами известных десять лет назад педофилов, но соответствия не обнаружила. Она также не нашла подходящих инициалов в тех делах, которые проходили через Дом ребенка.

В этот момент дверь наконец открылась, и Фрейе не пришлось объяснять, почему она упомянула этих двух мужчин. Оставалось только надеяться, что Дагмар не станет разыскивать Кольбейна на основании одного лишь подозрения в связи с Йоунссоном. На пороге стоял Гвюдмюндюр Лаурюссон.

– За вами приехал муж.

– Мой муж? – Дагмар вспыхнула, но не от смущения, а от гнева. – Да что с вами такое, а?

Мимо полицейского в комнату протиснулся мужчина лет сорока с ключами от машины, которые он держал обеими руками, как священник – четки.

– Идем, Дагмар. Я отвезу тебя домой, – сказал он, избегая смотреть женщине в глаза. – Они не знали, что мы в разводе, а я не стал объяснять. Просто хотел помочь.

– Помочь? – Женщина поправила сумку на плече и сжала ворот пальто, словно пряча грудь. – Мне не нужна от тебя никакая помощь. – Не сказав ни слова Фрейе, она прошла мимо, отодвинула плечом Гвюдмюндюра, ненароком оказавшегося на ее пути, и вышла в коридор.

– Извините ее, – смущенно, будто это он в чем-то провинился, сказал мужчина. Возможно, это он ушел от нее, когда отношения дошли до ручки, и он уже не мог жить с той, которая одним своим видом напоминала, что они потеряли. Возможно, он был готов оставить прошлое позади, но она не смогла. Или же наоборот. А может быть, любовь просто исчерпалась. – Обычно она не такая. Или была не такая. – Он кивнул и поспешил за женщиной, которую любил когда-то.

Фрейя вдруг вспомнила, что так огорчило Дагмар и заставило прийти в участок. Выбежав в коридор, она крикнула вслед мужчине:

– Йоун Йоунссон вышел из тюрьмы. Вот что ее разозлило. Поэтому она и пришла сюда. Я подумала, что вам надо знать.

Орри остановился и медленно повернулся. От недавнего спокойствия не осталось и следа; глаза полыхнули безумием, как будто он был гранатой, из которой Фрейя вырвала чеку. Он шагнул к ней.

– Что вы сказали? – Голос его тоже изменился, замедлился и понизился. Возможно, они и не были такими уж разными, Орри и Дагмар.

Фрейя машинально отступила на пару шагов, поближе к Гвюдмюндюру. И зачем только она так разговорилась… Возможно, именно поэтому людям в их положении не сообщают о выходе заключенных на свободу.

Глава 20

Как часто бывает, мнение Эртлы относительно возможной связи Йоуна Йоунссона с убийством в подземном гараже и отрубленными руками изменилось под влиянием не какого-то одного значимого события, но ряда мелочей. Хюльдара такой поворот дела обрадовал, а о причинах, его вызвавших, он не думал. Эртла руководила расследованием, и без ее поддержки руки у него были бы связаны; слишком много узелков предстояло распутать, слишком много задач решить. Как ни трудно это давалось, Хюльдар старался не радоваться слишком уж явно. Он чувствовал себя так, словно забил победный гол в матче против команды другого класса. Проблемы остались позади, горизонт был чист. В возрасте девяти лет Хюльдар ставил целью сделать карьеру профессионального футболиста за рубежом, не ведая, как выяснилось позднее, что своего пика в этой области он уже достиг. Так же и теперь он не сомневался, что, преодолев упрямство Эртлы, совершит прорыв в расследовании убийства. И хотя цели эти различались, ощущение триумфа было тем же, что и в детстве, когда он отметил успех кокосовым трюфелем.

Надежды встрепенулись еще тогда, когда они с Эртлой стояли в коридоре после того, как их выгнали из больничной палаты Кольбейна. Не отличаясь изобретательностью в выстраивании личных отношений, она была хорошим детективом и неплохо разбиралась в людях. Разумеется, ложь Кольбейна не осталась незамеченной. Имя Йоуна Йоунссона словно включило лампочку у него в голове.

Еще одним способствующим фактором стал звонок из патологоанатомической лаборатории. После осмотра обнаруженного в гробу тела патологоанатом пришел к выводу, что причина смерти не соответствует той, которая указана в свидетельстве, выданном на имя Эйнара Адальбертссона. Сообщать по телефону какие-либо детали эксперт отказался, но предложил Эртле либо приехать в лабораторию самой, либо прислать своего представителя.

Третьим обстоятельством стал телефонный разговор Эртлы с дочерью Эйнара. Ничуть не огорчившись известию о том, что гроб ее отца совершил незапланированное путешествие на свалку, женщина заявила, что, как по ней, так пусть он остается там, где ему самое место, вместе с другим мусором. На этом разговор и закончился.

И, наконец, последним фактором, окончательно повлиявшим на мнение Эртлы, стала ее попытка найти Йоуна Йоунссона. Хюльдару она сказала, что всего лишь подозревает его в похищении гроба отчима, но Хюльдар знал, что это отговорка. У нее зародились сомнения. Сидя в офисе, он наблюдал за тем, как она набирает номер за номером и каждый раз получает один и тот же ответ. Никто не знал, что случилось с недавним заключенным. Дети и бывшая жена не отвечали, тюремная служба ничем не могла помочь. Та же история повторилась и с Литла-Хрёйн, и с социальными службами Рейкьявика, и ночлежками для бездомных – Йоуна нигде не видели, о нем нигде не слышали, и никто понятия не имел, что с ним случилось. Как будто земля поглотила бывшего заключенного, стоило ему только выйти из тюремной машины свободным человеком в центре города.

Слушая разговоры Эртлы, Хюльдар и сам принял телефонный звонок от Гвюдмюндюра Лаурюссона. Бывший босс рассказал, что мать Ваки, девочки, убитой Йоунссоном, устроила сцену в полицейском участке Хлеммюр. Хюльдар решил остаться с Эртлой, чтобы, пользуясь ситуацией, ковать железо, пока горячо. Но и любопытство не давало покоя – что же все-таки сказала мать Ваки? – и он попросил Гвюдмюндюра позвать Фрейю. Ни тот, ни другая не перезвонили, и Хюльдар отложил звонок на время, когда все успокоится. В глубине души он понимал, что настоящая причина – в случившемся между ними прошлым вечером. Нужно было объяснить свое внезапное бегство таким образом, чтобы показать себя в хорошем свете. Разве он этого не заслужил? Проблема заключалась в том, что он не мог привести в свою защиту такой аргумент, как желание избавить их обоих от взаимной неловкости, неизменного следствия пьяного секса. На Фрейю вряд ли произведет впечатление ссылка на длинный и разнообразный список его побед. Представляя, чем может обернуться предстоящий разговор, Хюльдар начал сомневаться в правильности своего решения. Наверное, лучше было остаться и провести с ней ночь. По крайней мере, получил бы удовольствие. Но теперь уже поздно. Хюльдар отогнал эту мысль. Надо сосредоточиться на расследовании.

Постепенно, понемножку Хюльдар подбрасывал Эртле дозированные порции информации, а когда она сказала ему позвонить в Центр идентификации и попросить их провести сравнение отпечатков пальцев отрубленных рук и отпечатков Йоуна Йоунссона, он понял, что победил. Хотя проведенное ранее сравнение отпечатков с отрубленных рук не показало совпадений с теми, что хранились в полицейской базе данных – а там, предположительно, должны были находиться и «пальчики» Йоуна Йоунссона, – Эртла сочла необходимым повторить проверку, учитывая его исчезновение. В конце концов, Центр идентификации и отдел дактилоскопии могли ошибаться наравне с другими. Но проверка, как оказалось, вскрыла еще одну, более серьезную проблему.

– Они перезвонили и сказали, что отпечатки Йоунссона отсутствуют. Их там нет. Если вообще когда-либо были. Вполне возможно, что во время расследования их просто позабыли снять. Дело было простое и ясное, – сказал Хюльдар.

– Ты что, издеваешься? – Эртла нахмурилась. – Такого не может быть.

– Вообще-то ты права. Не может. Отпечатки нашли на подушке, которой он задушил девочку. Значит, их сняли, приложили к делу, но вот в базу данных они почему-то не попали. Та же картина и с материалами, имеющими отношение к Йоуну и его сыну, Трёстюру: они должны быть, но их нет. Я до сих пор не получил никакой информации из окружного суда Рейкьянеса по делу, где он был оправдан.

– Да что ж это такое творится, а? – Эртла потянулась к телефону.

– Не напрягайся. Парень, с которым я разговаривал, абсолютно уверен: в их базе данных отпечатков нет.

– Отлично. И что же нам теперь делать? – Вопрос не был адресован Хюльдару, Эртла просто размышляла вслух. – А что с Литла-Хрёйн? Может быть, мы можем получить их оттуда? Там же остались какие-то его вещи. Плохо только, что после освобождения заключенного камеру убирают и подготавливают для другого.

– Попытаться стоит.

Эртла уныло покачала головой.

– Все это дело – полный бардак.

Хюльдар согласно кивнул.

– Я с ними поговорю. И заодно спрошу насчет писем, которые Йоун получал в тюрьме. Может, вспомнят, кто их присылал… Скорее всего, этот же человек и предложил ему крышу над головой. – В разговоре с тюремным начальством Эртла вела себя далеко не вежливо, и Хюльдар сомневался, что ее следующий звонок будет принят благосклонно.

Она буркнула что-то неразборчивое, что он интерпретировал как согласие. Вернувшись на свое место, с облегчением обнаружил, что Гвюдлёйгюра за столом нет. Ему нужно было сосредоточиться, а мальчишка постоянно отвлекал. В последнее время Гвюдлёйгюр пытался установить торговые точки, продающие цепи, использованные для убийства Бенедикта Тофта.

В Литла-Хрёйн звонок Хюльдара приняли, а приняв, не бросили трубку, но человек, который с ним разговаривал, усомнился в том, что в камере остались какие-либо вещи с отпечатками пальцев Йоунссона. Освободившееся место уже занял другой сиделец, а то немногое, что принадлежало Йоунссону, ушло с ним. Тем не менее дежурный пообещал проверить. Прежде чем на том конце линии положили трубку, Хюльдар успел спросить насчет писем. Дежурный взял паузу, чтобы проконсультироваться с кем-то из коллег, а вернувшись, принес еще один неутешительный ответ. Письма приходили от адвоката Йоунссона, и вскрывать их тюремная администрация не имела права, как не имела и права слушать разговоры между адвокатом и заключенным. Йоунссон и сам писал адвокату, и их общение продолжалось едва ли не до последнего дня. И все-таки даже такой ответ был лучше, чем ничего. Возможно, адвокат знал, что случилось с его клиентом после освобождения, и, может быть, он сам нашел для него жилье…

Закончив разговор, Хюльдар задумчиво постучал трубкой себе по лбу. А не позвонить ли адвокату, некоему Сигюрвину Хельгасону? Разумеется, адвокат не обязан отвечать на вопросы конфиденциального характера, но почему бы не попробовать? Полиция топталась на месте, но ведь должен же был Йоунссон разговаривать с кем-то после освобождения…

Хюльдар уже убедил себя набрать номер адвоката, но тут зазвонил его мобильный.

На экране появился номер Фрейи. Хюльдар сидел, уставившись на него, а рингтон звучал все громче и требовательнее, пока коллеги за другими столами не стали поворачиваться в его сторону, и ему ничего уже не оставалось, как ответить. Мысли заметались в поисках простого и ясного объяснения случившегося. Он хотел сказать, что, конечно, с удовольствием переспал бы с ней, но, принимая во внимание прошлый опыт, решил подождать, пока она протрезвеет, – причем сказать это, не употребляя таких выражений, как «переспать», «прошлый опыт» и «протрезвеет». Тем более что коллеги уже навострили уши.

– Привет! – сказал Хюльдар абсолютно неуместным бодрым тоном, каким начинают разговор агенты страховых компаний. – Спасибо за вчерашний вечер. – Ничего лучшего на ум так и не пришло.

– Да… э… и тебе спасибо, – ответила Фрейя после секундной паузы. Ответила несколько смущенно, что только усугубило и без того неловкую ситуацию. Нелегко разговаривать, когда в замешательстве один, но когда те же трудности испытывает и второй, положение становится безнадежным. В данном случае его опасения оказались беспочвенными, поскольку Фрейя быстро овладела собой. – Вообще-то, я звоню по другому поводу. Хотела рассказать, как побывала в отделении в Хлеммуре. Там была Дагмар, мать Ваки. Подумала, что тебе будет интересно узнать, что там случилось.

– Да, конечно. Конечно. – Хюльдар едва не засмеялся, словно только что избежал необходимости идти по минному полю их то ли отношений, то ли неотношений. Какая жалость, что люди оказались единственными животными, которым приходится переживать из-за таких вещей… – Так в чем дело?

– Ее не известили, что Йоунссон вышел из тюрьмы, вот она и психанула. Та же реакция, что и у Трёстюра. Потом пришел ее бывший и тоже не обрадовался такой новости. Ты знал, что они в разводе?

– Нет. Я вообще ничего о них не знал.

– Вот и я не знала, хотя и просидела с ней какое-то время. Поняла только, что нрав у нее тот еще. Да и у него тоже.

– Как они узнали, что его выпустили? – Исландия – страна маленькая, но Хюльдар не мог представить, что друг или коллега снимает трубку и, сгорая от нетерпения, сообщает им последнюю новость.

– Дагмар сама его увидела. И отгадай где?

– Где? – Как он мог отгадать? Подобного рода нелепые вопросы задавали ему племянницы: «Угадай, как зовут нашего учителя? Угадай, что я нашла на дороге? Угадай, о чем я сейчас думаю?»

– Возле бухгалтерской фирмы. Той самой, где убили того бедолагу.

– И когда это случилось?

– Сегодня утром. По крайней мере, так уверяла Дагмар. Но точное время не назвала.

– Послушай, мне надо поговорить с тобой, но немного позже. Я позвоню. – Хюльдар дал отбой и поспешил к Эртле. Если Дагмар ничего не причудилось, тот, кого они искали, был жив и здоров.

* * *

– Я уже извинилась и согласна с вами в том, что система безнадежно отстала. Не уверена, что смогу выразиться яснее, если повторю это еще и еще раз. Вы поможете, если ответите на вопросы, с которыми мы пришли к вам. Чем раньше вы это сделаете, тем скорее избавитесь от нас.

Речь эту Эртла произнесла без остановки, на одном дыхании. Едва впустив их, Дагмар снова и снова возвращала разговор к жалобам на то, как безобразно власти относятся к жертвам, когда преступники выходят из тюрьмы. Пытаясь успокоить ее, Эртла соглашалась с каждым ее словом, но этого было недостаточно.

Они сидели в гостиной, несомненно, представляющей собой последнее слово современного дизайна; здесь во всем – стенах, мебели, вазах, подушках, ковриках и даже картинах – доминировали различные оттенки серого. Каждый раз, когда Хюльдар отводил глаза от двух женщин, он чувствовал себя так, словно оказался в черно-белом мире. В целом это цветовое решение вызывало депрессию и прекрасно сочеталось с льющейся из невидимых динамиков классической музыкой – предположительно подборкой, под названием «Слезовыжималка для похорон». Что удивило, так это полное отсутствие фотографий Ваки. Хюльдар ожидал увидеть их на каждой стене, на каждой полке. Может быть, Дагмар посчитала, что ей будет легче перенести горе без напоминания о дочери каждый раз, когда она садилась на серую софу посмотреть по телевизору черно-белый фильм?

– Извините. Извините. – Дагмар закрыла лицо ладонями. Сейчас, когда возбуждение сменилось усталостью, она никак не походила на ту женщину, какой ее описала Фрейя. Привлекательная, в хороший день, возможно, даже красивая, с необычайно поразительными чертами: высокими скулами и большими глазами под темными ресницами. Единственным изъяном был рот; она могла бы быть моделью, если б не тонкие бесцветные губы, неспособные, казалось, улыбаться. И неудивительно. Хюльдара поразили ее глаза: пустые, безжизненные, словно душа за ними давно умерла. – Я понимаю, это не ваша вина. И обычно я не такая. Обычно меня ничем не пронять. Все потеряло смысл.

Последняя фраза заставила Хюльдара насторожиться. Похоже, дело сдвинулось.

– Это неважно.

Дагмар сухо, безрадостно усмехнулась, но не улыбнулась. Ее губы даже не дрогнули.

– Хотела уехать в Америку. Да, знаю, звучит нелепо. Я и английский не очень хорошо знаю, и у меня никого там нет. Но американцы, по крайней мере, держат таких мерзких тварей за решеткой. – Она отвернулась, уставившись невидящими глазами в серую стену. – Какая несправедливость…

– Вы не могли бы рассказать нам о вашей сегодняшней встрече с Йоунссоном?

Дагмар устало посмотрела на них.

– Зачем? Как я уже сказала той женщине, психологу, какое это имеет значение? – Она помолчала и, не дожидаясь их ответа, продолжила: – Это случилось на Боргартун, примерно в половине десятого. У меня там салон-парикмахерская, и мы открываемся в десять. Он слонялся возле одного из тех стеклянных зданий, в котором помещается бухгалтерская фирма. Был в анораке и джинсах. Изменился не очень, разве что волосы поредели. И, конечно, постарел. Но, странное дело, выглядел ничуть не хуже, чем во время суда. Как будто тюрьма пошла ему на пользу. Вы можете в это поверить?

– Он вас видел?

– Нет, не думаю. – Дагмар снова отвернулась. – Забавно… Мы с Орри приходили туда каждый день. Чувствовали, что обязаны услышать все, каждое слово. Я смотрела на него, не отрываясь, представляя, как порвала бы его на куски, будь у меня такая возможность. Да, думать так нехорошо, но тогда эти мысли позволяли мне держаться. – Она снова рассмеялась, холодно и бесстрастно, и покачала головой. – И вот я встречаю его – и что делаю? Убегаю. Наверное, поэтому и сорвалась в полицейском участке. Злилась на себя. Мне нужно было выплеснуть эту злость, обвинить кого-то другого…

– Жестокость не свойственна нормальным людям. Это хорошо, что вы отреагировали так, как отреагировали. Если б набросились на него, лучше вам не стало бы. – Хюльдар улыбнулся, но не получил того же ответ.

– Не уверена. По правде говоря, я думаю, что сейчас мне было бы легче. Намного легче…

– Как получилось, что вы не сразу пошли в полицию? – вмешалась Эртла. – Вы пришли туда после двенадцати.

– Не могла освободиться раньше. У меня были клиенты – стрижка, покраска… Но все это время я только накручивала себя, а когда вышла на ланч, сразу же поспешила в участок. Вам нужны имена клиентов или моей работницы? Вы подозреваете меня в чем-то? – Ее лицо прояснилось. – С ним что-то случилось? Неужели на него напали? – Было видно, что такое предположение ее обрадовало. Она оскалилась, и под верхней губой блеснули передние зубы. В этот момент Дагмар напомнила гиену, кружащуюся около сваленной львом добычи. При жизни дочери ее лицо вряд ли принимало такое выражение.

– Насколько нам известно, с ним ничего не случилось. Вы уверены, что сегодня утром видели именно Йоуна Йоунссона? Вы не могли ошибиться? – Своим вопросом Эртла положила конец мстительному удовольствию Дагмар столь же эффективно, как если бы лев отогнал гиену от своей добычи.

– Уверена. На сто процентов.

– Вы знаете кого-либо из той бухгалтерской фирмы, возле которой увидели Йоунссона? Кольбейна Рагнарссона, например? Это имя вам знакомо? – Наблюдая за лицом женщины, Хюльдар даже подался вперед, чтобы не пропустить ни малейшего намека на то, что она знает хотя бы одно из имен, назвать которые он собирался.

– Мне уже задавали этот вопрос. Кто он такой? – Кроме подозрительности, ее лицо не отразило ничего.

– Это неважно, если вы его не знаете. А как насчет Бенедикта Тофта?

– Да кто же они такие? Почему я должна их знать? Разве у меня нет права знать, с кем вы пытаетесь меня связать? – Ни Эртла, ни Хюльдар не ответили, и Дагмар с презрительным выражением откинулась на спинку кресла. – Я же могу запросто найти их в интернете. Вы в каком веке живете?

– Мы не можем вам помешать. Поступайте, как сочтете нужным. – Хюльдар тоже подался назад. Ничего интересного в ее реакциях он не заметил – лишь вполне понятное недовольство и возмущение.

– Ну что ж. – Эртла посмотрела на Хюльдара. – Хочешь еще о чем-то спросить?

– Нет.

– Мне можно сказать пару слов, пока вы еще здесь? – Дагмар уже не пыталась скрыть гнев. Ее глаза сузились, лицо напряглось, скулы обозначились еще рельефнее. – Никогда, никогда не вызывайте моего бывшего мужа. Он не имеет ко мне никакого отношения. Абсолютно никакого. Мы развелись десять лет назад, и я не могу успокоиться из-за того, что вы имели наглость втянуть его в это. Стыдитесь. Как бы вы себя чувствовали, если б вашего бывшего призвали, чтобы увести вас из полиции? Когда вы на дне?