Потом она подошла к все еще стоящему с бокалом в руке мужу, подняла вуаль, приблизила свое мертвое лицо к его розовому лицу и ясно и настойчиво проговорила:
— Надеюсь, ты не убил беднягу Джорджа! Он так впечатлителен. Ты же знаешь, Джордж ничего не ест, думает только о спаривании и ищет партнершу. Крошка Джордж бегает весь день и ночь по этому гадкому аквариуму и ищет свою половину, а его самка умерла, ты убил ее, садист… Убил и наколол на иголку. Ты хочешь наколоть и меня, я знаю. Ты пригласил своих друзей, чтобы они помогли тебе проколоть меня иглой. Ты смотришь в свой дурацкий шар и ищешь подходящего момента. Ты думаешь, я буду сопротивляться, но это не так. Я готова принести себя в жертву. И еще, я терпеть не могу жареную свинину. И ты знаешь об этом уже больше сорока лет. Зачем ты устроил этот карнавал? Сам жри свою убоину. И пей этот гадкий рислинг. С этого момента зови меня Агатой. Я приняла ее имя и ее судьбу. Я хочу, чтобы твой любимый палач…
Верена кивнула в мою сторону.
— …оторвал раскаленными щипцами мне груди.
Верена резким движением раскрыла платье и показала мужу и нам свои маленькие посиневшие отвислые груди, покрытые трупными пятнами.
Затем грозно посмотрела на меня, послала моей спутнице воздушный поцелуй и торжественно покинула гостиную.
Вспотевший от волнения Ламартин в изнеможении сел и начал жадно есть жаркое и запивать его рислингом. Мы последовали его примеру.
После пяти минут ожесточенного жевания и глотания господин доктор опять заговорил.
— Она права. Верена права. Умоляю вас, Гарри, сделайте это.
— Что я должен сделать? Вылечить вашу жену? Нет, господин доктор, найдите какого-нибудь врача-гипнотизера или психотерапевта, пусть постарается успокоить ее и отговорить… Отвлечь. Или запугать. Не знаю, что в таких случаях делают…
— Вы не понимаете серьезности ее намерений. Если она только заподозрит, что ее хитростью или силой хотят отвадить от этой жуткой затеи — она притворится, что вылечилась, а сама, при первой возможности покончит с собой. И я останусь один.
— Вы что же, на самом деле хотите, чтобы я искалечил вашу жену, оторвал ей раскаленными щипцами груди, как их оторвали согласно бредовой христианской легенде этой юродивой, святой Агате. А потом, она захочет, чтобы ее сожгли в угольной яме с острыми черепицами? И это тоже должен буду делать я? Вы в своем уме?
Тут в наш разговор вмешалась Штефани.
— Милый, неужели ты не можешь совершить это хотя бы из уважения к господину доктору? Он так много сделал для тебя!
— Совершить? Из уважения? Вы что, все помешались? Тебя что, тоже русские солдаты насиловали в Данциге?
— Не горячитесь, Гарри, — господин доктор обратился ко мне почему-то чужим голосом, а потом, как бы не торопясь, как в фильмах про привидения, превратился в маркиза, обаятельного циника в дорогом кафтане, старомодном парике, с шпагой и кинжалом за поясом, — вы опять потеряли себя. Это скоро пройдет, не беспокойтесь… Можете мне сказать, где вы находитесь?
— В городе К… В квартире моего друга, доктора Ламартина.
— Осмотритесь, дорогой Гарри, может быть, вы вновь замечтались? Или сегодня за завтраком съели что-то не то? У вас нет и никогда не было друзей. Вы имеете честь пребывать во дворце монсеньора. И все мы надеемся на то, что вы с честью выполните его новое поручение.
* * *
Я стоял на сцене, установленной в большом зале с золотой лепниной на стенах и потолке. Множество людей, одетых в странные одежды, смотрели на меня. В руках я держал большие, длинные, на концах добела раскаленные щипцы. Рядом со мной лежала обнаженная до пояса женщина, привязанная к тяжелой железной решетке…
НА МОРСКОМ КУРОРТЕ
На морском курорте меня многое раздражало.
Не только зеленокудрые холмы, окружающие курортный поселок колоссальным неровным амфитеатром (из джунглей по ночам доносились неестественный треск и громкие стоны, как будто какому-то великану ломали кости), синий до черноты океан, пахнущий бертолетовой солью, водорослями и мусором, вызывающие гадостное чувство розовые медузы, которых выносили на песчаный пляж волны, летающие рыбы с выступающими вперед зубами и ядовитыми плавниками, ждущие своего шанса, шныряющие где-то недалеко за коралловыми рифами, тигровые акулы, но и отель, похожий на огромного засушенного и грубо выбеленного краба и сами, разомлевшие на тропической жаре, плотоядные коллеги-курортники с их томными женами и ревущими как гиены детьми, и особенно — ненавидящие нас, богатых бездельников, местные бедняки, вынужденные работать за копейки, есть наши объедки и курить окурки. Их неестественно худые ноги, обутые в заношенные сандалии, их цыплячьи груди, пятнистая кожа и длинные руки, похожие на лягушачьи лапы, и главное, вечная гримаса угодливости и подхалимства на их страусиных рожах — так раздражали меня, что я бил и колол их покрытые перьями спины купленным в магазине сувениров декоративным анкасом из нейзильбера, который всегда висел у меня на поясе. Не сильно, так… только для того, чтобы отвести душу.
Им не было больно, но всякий раз после такого удара или укола я замечал в их туповатых павианьих глазках искорки ярости. Это веселило и успокаивало меня. Потому что нет на свете ничего приятнее, чем безнаказанное унижение и мучительство ближнего.
Раздражала меня и жена.
Прежде всего — своей радостной улыбкой, своей доброжелательностью, порядочностью, чувством меры, вкусом… и еще — слегка обрюзглой, но еще чувственной фигурой, красивой грудью, курносым носиком польской графини и подкрашенными черной помадой губами.
Тем, что она моя жена.
Что я должен вместе с ней гулять, спать, есть. Обычное дело.
И ее, бедняжку, я бил и колол — как погонщик слониху — моим анкасом.
От моих ударов на ее чудесной смуглой коже проступали темно-фиолетовые синяки, а от уколов крючком — показывались маленькие капельки крови, похожие на божьих коровок.
Жена меня жалела и зла на меня не держала, что тоже почему-то раздражало меня.
Даже ее беспрекословная готовность к совокуплению — где угодно и в любое время дня и ночи — то, о чем мечтают миллионы мужчин по всему свету, так и не смогших пробудить в своих сожительницах страстное телесное желание, или убивших его в них своей грубостью или алкоголизмом — раздражала меня. Может быть потому, что секс мне давно осточертел, как и все остальные семейные радости… и я переложил эту супружескую обязанность на своего ушлого двойника.
Но больше всех и вся — меня раздражал я сам.
Рабство в самом себе, в своих желаниях, безальтернативное нахождение в собственном теле, в судьбе, в имени… в ежесекундной экзистенции, самости, менталитете. В страстях.
Поэтому я бил и колол проклятым анкасом, рискуя получить столбняк или заражение крови, и самого себя.
Кожа на плечах и на спине у меня изранена, как у шиитов после проведения обряда татбир.
Вот… мы с женой идем по платановой аллее…
Стараемся не шаркать ногами и не нарушать молчание. Жена наслаждается прогулкой, а я пытаюсь не быть в очередной раз раздавленным этим душным вечером, горячим тропическим пространством, напоенным зловонными испарениями, сине-черным зеркалом океана и еле заметно подрагивающей землей.
Кожа моя свербит. Мне хочется чирикать, но я молчу. Катапультирую моего беспокойного двойника на Луну, чтобы не сойти с ума.
Чинно здороваемся с идущими нам навстречу соседями по отелю, грузным блондином-тевтоном и его пузатой женой с двумя резвыми дочками.
У дочек на щеках — цветут красные розы. В руках — плюшевые слоники. Они возбуждены. В первый раз заграницей. И так далеко от дома! Старшая — явная нимфетка. Крутится и выгибается как грациозный зверек. Разжимает губки и показывает мне исподтишка маленький юркий перламутровый язычок. Младшая — застенчивая, зеленоглазая. Обе пахнут амброй.
— Как дела?
— Все расчудесно, а у вас?
— Лучше не бывает!
— Пробовали панированные в кукурузной муке устрицы?
— О да, пальчики оближешь!
— А суп из бычьих хвостов?
— Мы сегодня заказали жареные окорочка с креветками и фальшивые трюфеля. Как же они вкусны!
Сумерки. Ни ветерка.
Сладковатый воздух мреет.
То и дело непонятно откуда выпархивают светлячки и огромные сиреневые бабочки. Бабочки гоняются за светлячками, ловят и пожирают их.
Платаны, кажется, готовы раствориться в предзакатном мареве.
Я потею. Рубашка прилипла к спине.
Сердце бьется тяжело, кровь устала бежать по жилам. Ранки свербят. Душа ноет.
Иду тяжело, как робот. Объелся за обедом чертовыми окорочками.
Моя жена задумчиво смотрит в небо.
Я смотрю под ноги.
Тропические воробьи купаются в пыли на обочине.
Мимо нас проезжают на разбитых велосипедах местные юнцы и показывают нам свои клыки гамадрилов и маленькие красные попки.
Я снимаю с пояса мой анкас и безжалостно колю жену в милое плечо.
За два дня до отъезда жена отправилась в организованную дирекцией отеля экскурсию на близлежащую коническую гору.
К подножью этого недействующего вулкана курортников подвозят на автобусе. Дальше — нужно идти пешком до самого края кратера. Подъем занимает около трех часов. Там «можно насладиться великолепной панорамой живописных окрестностей и представить себе огнедышащее жерло вулкана».
Мне не хотелось тащиться на гору. Мне не нужно представлять себе жерло вулкана. Я сам и есть жерло.
Жена, не без уговоров, согласилась поехать одна. А я решил посидеть на пляже в шезлонге. Почитать привезенную с собой на курорт книгу. Трактат Иоанна Молчальника о страхе и трепете. В тени.
Но почитать мне так и не пришлось. Как только разделся и уютно устроился в матерчатом шезлонге, вроде как в гамаке, — уснул и проспал два часа.
Снились мне почему-то морские львы. Я был огромным самцом и лежал на черных калифорнийских скалах вместе с другими самцами, которые то и дело кусали мне бока.
Проснулся, как это иногда бывает, с готовым решением в голове.
Решил покончить с собой. Сегодня же.
Как это сделать, не решил.
Подошел к воде. Искупаться, что ли? Нет, не тянуло меня в воду, не хотелось плавать. Мирное это занятие плохо сочеталось с моим фатальным решением.
Стоял как соляной столб и глядел перед собой…
Вокруг меня кипела жизнь.
Курортники волокли свои изнеженные тела в неправдоподобно теплую опаловую воду и плавали, лениво поднимая руки, фыркая и посматривая по сторонам. Дети брызгались и бешено визжали от радости. Декоративные собачки отчаянно лаяли. На горизонте белели холёными боками океанские лайнеры. Парусники…
И вот тогда… в разгар счастья среднего человека… когда никто не помышлял о беде, вода начала медленно-медленно отступать от берега. Потекла прочь… в невообразимые глубины.
Океан уходил, обнажая свое ужасное нёбо.
Из курортного поселка донесся тоскливый вой сирены.
Люди на пляже не сразу поняли в чем дело.
Некоторые недоуменно смотрели на уходящую воду… жестикулировали, гоготали. У особо чувствительных дам началась истерика.
А затем… все, кто в чем был — побежали в сторону суши, подальше от воды.
Кричали: «На холм, на холм, все на холм!»
Матери хватали маленьких детей, тащили их за руки, совали под мышки, как свертки, отцы несли детей на руках…
Старухи в инвалидных колясках бешено работали склеротическими руками, изо всех сил толкая увязающие в песке колеса.
Те, кто находился в это время в воде далеко от берега — не имели шанса на спасение, их унесло в открытое море. Я видел их обреченные лица.
Те же, кто плавал недалеко — отчаянно боролись за жизнь и почти все победили. Они выскакивали на берег и убегали как кенгуру от диких собак.
Я остался стоять на своем месте.
Меня тянули за руку, отчаянно кричали мне в уши: «Цунами! Цунами!»
Я благодарно кивал, но не трогался с места.
Как загипнотизированный смотрел на медленно уходящую воду.
Поражался обилием в океанском дне странных прямоугольных ям.
Через несколько минут на пляже не осталось ни одного человека.
Только примерно в километре от меня, там, внизу, где раньше была вода, бежали по обнажившемуся дну три или четыре фигурки. Они махали руками, кричали что-то, видимо, звали на помощь…
Я не мог им помочь. Позади их уже виднелась и гордо вырастала пенящаяся водяная стена.
Вот, она догнала их и беззвучно поглотила.
Сейчас она заберет и меня…
Какое удачное стечение обстоятельств!
Мне не придется нелегально покупать пистолет и стрелять себе в рот, не надо будет корчиться в петле, перерезать себе горло, доставать и принимать яд. Природа все решила сама.
Смерть мчалась ко мне со скоростью реактивного самолета.
Сейчас, сейчас, еще мгновение, еще одно дыхание и…
Закрыл глаза…
Но волна по непонятным мне причинам потеряла свою энергию, замедлила свой бег, опала. И подползла ко мне робко, как больная собачонка.
Все было как прежде.
Небо мрело, земля подрагивала.
Я стоял на безлюдном пляже и чирикал.
Потом лег в свой шезлонг и открыл книгу.
Но и на этот раз мне не удалось насладиться чтением.
Ко мне подошел высокий худощавый человек в сутане и круглых очках, посмотрел на меня скептически и проговорил низким голосом:
— Не устаю вам удивляться, Гарри! Как вам удается каждый раз так далеко заходить в ваших фантазиях? Курносая жена… курорт… пляж… вулкан… и наконец, цунами! Какой всепобеждающий эгоцентризм! Вживаться в роль и начисто забывать о том, что вы все еще находитесь у меня во дворце, на службе. Потрудитесь пожалуйста прийти в себя и переодеться, нам нужно посетить одно экзотическое место. Там холодно. Любезный маркиз отыскал для вас на складе подходящее барахло.
Он брезгливо бросил к моим ногам черные валенки с галошами, старый ватник, ватные же штаны и засаленную ушанку. Не без труда и отвращения напялил все это на себя.
Мой двойник на Луне, наблюдавший оттуда эту сцену, закрыл лицо руками.
— Так-то лучше. Однако, какая кошмарная одежда… будьте так добры, дайте мне левую руку.
И не успел я еще почувствовать ледяной холод его ладони, как мы уже оказались… на Красной площади в Москве.
Постарался понять, в какую мы попали эпоху, но так и не понял.
Покрытая льдом площадь была пуста. Прохожих и часовых не было видно. Только волки или бездомные собаки у Лобного места настороженно смотрели в пустоту. Казалось, они хотели бросится на нас и растерзать… но что-то им мешало. Я прекрасно знал, что…
Над Кремлем развивался флаг. Не разобрал, какой. В небе слабенько мерцали звезды. Часы на крепостной башне показывали три.
Мой спутник повел меня прямо к мавзолею.
Лед под моими валенками подозрительно хрустел. Мне представлялось, что мы идем по замерзшему озеру. Что лед вот-вот треснет, и мы провалимся в черную воду.
Монсеньор шел, не касаясь ногами земли.
Я промямлил:
— Прошу вас… объясните, что мы тут делаем.
Мой повелитель обернулся, презрительно посмотрел на меня, потом вдруг тихо захохотал. И его хохот был страшнее его презрения. Двойник закрыл руками уши.
— Вы не догадались? Все еще там, на пляже? В ожидании спасительной волны? Нет, Гарри, так просто приобщиться к мистерии жизни и смерти невозможно. Многие пробовали… хм… результат вы видите перед собой. Да-с… некоторые новоприбывшие члены небезызвестного вам братства святого Флориана захотели отведать копченого мяса. Особого мяса, понимаете? А я, со своей стороны, решил им посодействовать.
— Понимаю, но, ради всего святого… простите… я не вижу тут ни супермаркета, ни хотя бы мясной лавки… только этот чертов зиккурат и Кремль за ним.
— Кремль мы оставим в покое. Пока. Так же как и интересные могилы у стены. А в мавзолей зайдем и заберем лежащее там уже давно мясо. Я конечно мог бы его просто перенести в дворцовую кухню… но эта игра требует достоверности… поэтому мы тут. Вот кстати и подходящая тара.
Он подал мне большой синий полиэтиленовый пакет.
— Боже… еще раз простите… не хотите же вы сказать, что мы заберем из мавзолея мумифицированный труп этого типа… Ленина.
— Именно это я и хочу сказать. И ваша обязанность на этот раз, — доставить его во дворец в целости и сохранности, хорошенько вымыть, отмочить в винном уксусе, я не хочу, чтобы мои гости получили желудочные колики, подсушить, натереть пряностями, закоптить, нашпиговать изюмом, курагой и сухой вишней, разрезать на кусочки и сервировать на большом серебряном блюде в дворцовом актовом зале. И не забывайте — вашу работу будут оценивать самые утонченные гурманы, жившие когда-либо на этой жалкой планете. Многие из них знали Ленина лично…
— Простите, монсеньор, голову подать отдельно?
— Нет, зачем же? Видели, как сервируют жареных поросят?
— Прикажете вставить в рот помидор, лимон или морковку?
— В рот, пожалуй, положите апельсин. На плешь водрузите пятиконечную звезду из вареной свеклы. А морковку воткните ему в задницу. У нас тут не институт благородных девиц.
Ужин с копченой мумией удался на славу.
Приглашенные или вынужденные его участники-изверги были довольны. Особенно громко восторгались вкусом мяса — после шумного обгладывания ребрышек вождя мирового пролетариата и обсасывания пальцев — Хрущёв и Берия. Мне показалось, однако, что они хвалят мясо одного покойника, а сами имеют в виду другого…
Видимо, это показалось не одному мне. Сидящий во главе огромного п-образного стола монсеньор вдруг встал и хлопнул в ладоши. Пирующие в ужасе замолчали… перестали есть… потупились. Они уже знали по опыту, на какие шутки был способен их повелитель.
Монсеньор провозгласил (о, небеса, с грузинским акцентом):
— Мы тут посоветовались и решили сделать для вас сюрприз, господа. Прошу внести второе блюдо!
И он еще раз хлопнул в ладоши. Так громко, как будто из браунинга выстрелил.
Огромное серебряное блюдо внесли на подносе чернокожие мужчины.
Для него освободили место и поставили на стол, прямо перед Берией и Хрущёвым.
По праздничной зале прокатился вздох. Послышались восклицания.
— Сталин! Сталин! Тут Сталин! Иосиф Виссарионович! Сосо!
Берия ёрнически закатил глаза, сложил холеные маленькие руки на груди и заныл: «Коба, Коба, неужели это ты?»
Я видел, как дьявольски сверкнули глаза монсеньора. Он еле заметно для окружающих кивнул и тут же — копченая голова Сталина, тоже украшенная красной звездой из свеклы, — открыла свои мертвые страшные глаза и прошептала: «Я, Лаврентий…»
ДВОЙНИКИ
В середине апреля произошло что-то непонятное. Зловещее. То, что рано или поздно коснется каждого из нас.
Мне трудно писать. У меня дрожат руки и слезятся глаза.
На пастбище неподалеку тяжело вздыхает корова. Еще неделю назад рядом с ней пасся ее теленок.
Возможно это случилось — везде… во всей вселенной. Или — только со мной? Это самое страшное.
Сухо трещат кузнечики. Как они пережили зима? Наверное, ели песок.
Бог ли решил поиграть с дьяволом в дурака. И проиграл. Или — просто пошел не с той карты. И все посыпалось… И теперь, тысяча лет пройдет… и ничего не изменится к лучшему. И ласточки больше не будут гнездиться. И монеты перестанут чеканить. И сливки сбивать.
Я представил себя как другого человека, сидящего в кресле в полусвете старинной библиотеки. Стало до боли жаль прошедшую жизнь. Детство и отрочество провел в доме сумасшедшей старухи. Она все Шопена играла. И кашляла. Школа была ежедневным адом. В университете все было мертво как в морге. А в Германии гигантский крот высосал из воздуха весь кислород.
Однажды ночью, около трех, меня разбудил знакомый мужской голос.
— Просыпайся, Гарри, хватит спать. Встань, подсыпь птице корма в кормушку и полей кактусы. Затем — посмотри в окно. Увидишь знамение, не трясись и не нервничай. Это приветствие братства святого Флориана. Спокойно подготовь себя к переменам. Купи раскладушку, теплое пальто, агатовую стушу и пестик. Пригодятся на Фобосе. Там созвездия трепещут скромно и таинственно. И чертополох цветет.
— Что? Как трепещут? Где?
Никто мне не ответил. Только крик цапли донесся с далекой запруды. И ржание лошадей из конюшни. У нас тут их много. Только и делают, что ржут. Ржут, траву щиплют. И на конском бильярде играют. В три шара.
Я был очень удивлен — обычно я никаких голосов по ночам не слышу… сплю спокойно. Даже не ворочаюсь. Ворочаются те, у кого совесть не чиста. Должники, воры, алиментщики. А я никому ничего не должен. Помру тихо.
К тому же у меня нет ни птиц, ни кактусов, только жуки-олени и бабочки — калликоры. Препарированные, на иголках. Получил по наследству от одного ночного сторожа.
И на кой черт мне ступа? Черный перец толочь? От него катар желудка начаться может.
И пальто мне не нужно, у меня куртка есть. С мигающей электрической надписью на спине — The Road То Hell — на фоне одноцветного портрета Криса Ри. Бедняга Крис.
И раскладушка мне не нужна. Я гостей не принимаю. Некого принимать. Меня все забыли, и это к лучшему. Что я теперь? Чудовище. Отживший свое время тип.
Самое худшее — сочувствие пополам с отвращением.
Суставы ноют.
Если бы ко мне вернулась она, моя добрая старушка, легкая как тень…
Смахнул слезу, повздыхал, позевал, повертел перед зеркалом самому себе пальцем у виска, подошел к окну в спальной. Отдернул занавеску, уставился в темноту.
Не заметил ничего достойного внимания. Никаких знамений. Одиннадцатиэтажные панельные дома… чахлая растительность… редкие лужи посверкивают, вчера дождик шел. Все окна темные, жильцы спят как сурки. Город укутан бледной темнотой.
Хотел было уже лечь в кровать… но заметил что-то непонятное на газоне перед домом. Сначала мне показалось, что это полузасохший клен… но затем я понял, что это не дерево, а большая человеческая рука… метров шесть высотой… вылезла из земли. Как бы из кратера. Ладонь ее повернута ко мне. В середине ладони — глаз. Или звезда. Глаз этот открыт и пристально на меня смотрит. Из своей звездной бесконечности…
Хоть бы раз мигнул, что ли.
Ну вот… дожил и до галлюцинаций!
Как, в сущности, коротка, бедна и абсурдна человеческая жизнь!
Погоревал. Но чрезмерно большого значения не придал. Мало ли что ночью покажется… лег и заснул. Во сне ходил гуськом вместе с отрядом скаутов по заснеженным косогорам. Вожатый все время показывал рукой на что-то там, внизу, и говорил:
— А это, братцы, утонувшая в сумраке… атомная станция. Радиацию просто так, ложкой, не расхлебаешь. Попотеть придется. А вы расселись как сычи. На манеж, пожалуйте, на манеж! И в галоп, бездельники!
Утром открыл окно и внимательно осмотрел то место, где ночью из земляного кратера торчала рука. Ничего там не было. Трава и лужи. Пахло лопухами, крапивой и бензином. Я подумал: «Вот, все и кончилось. Теперь побегут мирные дни и станут складываться в годы и десятилетия. А я буду неопределенно улыбаться и слушать их свист и треск, сидя у окна и куря черную сигарету с золотой полосочкой».
К сожалению, рукой с звездным глазом дело не обошлось. Не пришлось мне послушать мирный свист времени. Поток его влился не в то русло. И упал темным водопадом в преисподнюю.
Неуловимый морок опустился на город. В нем начали появляться двойники.
Вначале — районов, улиц, зданий, а потом и людей.
Архитектурные двойники вырастали как грибы после теплого дождика — на огромных незастроенных пустырях, оставшихся от разбомбленных в последнюю войну кварталов, на месте бывших дачных поселков. Жители города, особенно малоимущие, приветствовали появление новых жилых районов и не обращали внимания на то, что эти новостройки не обсуждались на всевозможных комиссиях, не планировались, не строились годами, а появлялись, обычно между двумя и тремя часами ночи — как будто из ничего. Отдельные новые дома — точные копии уже существующих — тоже вырастали как из-под земли по ночам. Там, где уже больше семидесяти лет ничего не было — в проемах между домами, на пустующей земле.
В двойниках-домах жили люди-двойники.
Мне казалось, что только я — один во всем скрежещущем и ревущем мегаполисе — осознаю, что в мире происходит что-то невероятное, чудовищное, грозящее всем нам скорым вырождением и гибелью.
Уличные фонари в городе не светили вовсе. Автомобили исчезли. И велосипедисты.
А пригородные парки так мягко благоухали фиалками. В мутно-молочном тумане мерцали и пропадали болотные огоньки.
Вчера я видел на тротуаре крадущегося человека с собачьей головой. В руке его была сетка с баскетбольными мячами. Или это были тыквы? Не разобрал.
Лет десять назад недалеко от станции Цоо построили первый отель-небоскреб. Здание это, само по себе неплохое, уничтожило однако то особое, зыбкое западно-берлинское очарование, которым славилась площадь вокруг Гедехтнискирхе. Уничтожило своим размером, стилем. Всем тем, что оно репрезентировало.
И вот, несколько дней назад — как всегда ночью — на незастроенном участке рядом с отелем вырос его двойник. Я был там через несколько дней после его появления. Приехал туда африканский терпкий шоколад купить в эко-магазине.
Рядом с церковью разгуливали в ожидании приятных сюрпризов сотни людей. Никто из них на этот новый отель пальцем не показывал, не жестикулировал, не удивлялся. Зато хлоркой пахло сильно. И асбестом.
Даже то, что рядом с одинаковыми, сделанными из розового стекла и хромированной стали, вращающимися дверями отелей-близнецов, топтались абсолютно одинаковые швейцары никого не удивляло. В одинаковых, хорошо выглаженных белых перчатках и черных цилиндрах. С одинаковыми холеными фальшиво-приветливыми физиономиями скучающих негодяев. С одинаковыми темными усами. Возможно, прохожие думали, что эти не усы, а часть обязательной форменной одежды.
В вагонах эсбана мне все чаще попадались на глаза люди-двойники. Мрачные и синие как сфинксы. И коренные берлинцы, и беженцы-арабы, и турки, и циклопы. Одинаковые одноглазые люди в одинаковой одежде. Но никто, кроме меня, этого не замечал… или всем все равно?
Только коричневые оборотни кривили свои страшные волчьи пасти.
Однажды, прямо на моих глазах, два мужа-клона обменялись женами-клонами и не заметили этого. Разъехались так, как будто ничего не произошло. Только там, где это случилось, повисли в воздухе подозрительные пестрые ленточки.
Но больше всего меня поразил рассказ одного знакомого психиатра о происшествии в приемном отделении клиники Шарите.
Ночью туда заявилась компания шумных цыган, взрослых и детей. Были среди них и скрипачи, и плясуньи, и барабанщики. И даже один шпагоглотатель.
От встретившего их дежурного врача — они потребовали не медицинской помощи, а католического священника. Они хотели, чтобы священник провел — тут же, в приемном отделении — обряд изгнания дьявола из одной двенадцатилетней цыганочки, заявившей врачу на плохом немецком, что «к ней каждую ночь приходит черный дракон, кусает ее в живот, а потом заставляет ее часами отбивать с ним чечетку».
Врач священника звать не стал, а с огромным трудом оторвал визжащую девочку от матери и отца и отвел к гинекологу (барабанщики бешено стучали, скрипачи скрипели, плясуньи плясали и трясли монистами, а шпагоглотатель так переживал, что подавился шпагой, ему пришлось оказывать первую помощь).
Гинеколог раздел малышку и обследовал. Выяснил, что девочка регулярно подвергается сексуальном насилию. Вагинальному и анальному. И что она — беременна.
Отец ее не стал отнекиваться, а честно признался, что каждую ночь совершает с дочерью половой акт… но «никогда не насилует ребенка, а действует лаской и нежностью». Кроме того, он «разрешает любить ее трем своим неженатым братьям и престарелому отцу-инвалиду».
После того, как дежурный врач не без помощи прибывшей полиции отправил девочку в отделение закрытой психиатрии (это было единственной возможностью, изолировать ее от семьи хотя бы временно и подлечить), цыгане покинули приемное отделение. С угрозами, проклятиями и плевками в сторону врача. И барабанным боем.
А через час или два в приемном отделении снова появились цыгане. Новые, но как две капли воды похожие на ушедших. С двойником-отцом и двойником-девочкой. С плясуньями и барабанщиками. Только вместо шпагоглотателя пришел жонглер. Все повторилось как в страшном сне.
Больше всего в рассказе психиатра меня поразило не то, что взрослые мужчины делали с ребенком (бывает и хуже), а то, что он сказал в конце своего рассказа:
— Представляешь, два таких жутких случая за ночь — я даже не успел перекусить и выпить кофе. Уши до сих пор болят от проклятых барабанов.
То, что в больницу приходили двойники, его вовсе не встревожило.
В околоземном космическом пространстве неожиданно появилась новая орбитальная станция. Которую никто не запускал. Она была точной копией уже существующей станции.
Телевидение и другие поставщики новостей начали, как ни в чем ни бывало, давать в эфир и печатать репортажи о научных достижениях ученых, работающих на двух станциях в околоземном пространстве.
На Алексе стали все чаще появляться целующиеся лесбиянки-близнецы.
А знаменитая белая медведица Альфа в берлинском зоопарке родила медвежонка с шестью лапами.
Неделю назад рядом с Потодамской площадью сама собой выросла новая телебашня, точная копия башни на Александерплатц. И тут же начала транслировать те же каналы, что и первая. Только вверх ногами. И это не было замечено ни прессой, ни публикой.
Как не было замечено и то, что из могил в парке Сан-Суси вылезли четырнадцать легавых собак Фридриха Великого и провыли хором (я не шучу) ораторию Баха. После чего разбежались в разные стороны.
Рядом с канцлершей в правительстве Германии вдруг забегала и затараторила вторая Меркель. Казалось бы, это должно было привнести в работу правительства хаос. Отнюдь! Они мирно разделили полномочия. Например, если первая, исконная Меркель, уезжала на две недели с официальным визитом в Индию, вторая Меркель — возглавляла заседания правительства в Берлине.
Поговаривают, что есть еще две, но я не верю.
В небе над нами уже давно летают три одинаковые Луны.
А где-то между Юпитером и Сатурном астрономы обнаружили вторую Землю и даже обменялись с ее обитателями радиосообщениями. Те, далекие от солнца земляне, пожаловались на то, что там холодно и скучно. Страны европейского союза уже спорят о том, как будут распределены между ними новые беженцы.
Позавчера я, к своему вящему ужасу, обнаружил, что недалеко, за кладбищем, на заброшенном земельном участке стоит двойник моего дома.
Нашей трехподъездной бетонной коробке — около сорока лет. Краска на стенах местами облупилась, швы между блоками обнажились. Двойник выглядел точно таким же сорокалетним бетонным ветераном, ни на год не моложе. И краска также облупилась и швы обнажились. Рядом с ним я испытал что-то вроде пространственного дежавю.
Инстинктивно нашел глазами окна на седьмом этаже. Да, сомнений быть не может, занавески те же. Бежевые, с квадратиками. В окне спальни — оставленная там висеть с прошлого рождества — красная звезда.
Решил, во что бы то ни стало, повидаться с самим собой.
Но сразу зайти не решился.
Меня остановил страх. Я боялся, что если мы посмотрим друг другу в глаза, то нарушится какой-то фундаментальный физический закон и… произойдет аннигиляция. Мы исчезнем или весь мир.
Вчера переборол страх и пошел. Туда. К самому себе в гости.
Был уверен, что мой двойник меня уже ждет.
Как я и предполагал, мои ключи подошли и к подъездной двери и к квартирной.
Вошел без звонка.
Обстановка знакомая. Даже телевизор такой же. И ковер. И два кинжала на стене.
Он сидел в итальянском кожаном кресле и ел бронзовокрасную грушу.
Предложил мне жестами сесть в кресло напротив и полакомится сочной курагой, лежащей на блюде. Блюдо покоилось на изящном старинном столике эпохи рококо. У меня дома такого столика не было. Откуда он его взял?
Двойник мой вызывающе посмотрел мне в глаза, явно для того, чтобы продемонстрировать мне необоснованность моих страхов, вытер губы и руки синим платком и заговорил высоким голосом.
Вежливо, но холодновато, поприветствовал меня, а затем — чуть ли не полчаса уговаривал меня лететь с ним следующим рейсом на Фобос. Показывал уже купленные билеты. Расхваливал отель, пляжи и публику. Убеждал не забыть взять с собой раскладушку, теплое пальто и ступу. Говорил, что ступа пригодится для приготовления пряностей, потому что суп из бычьих хвостов без пряностей невозможно есть, а тамошние повара ничего в пряностях не понимают и путают иланг-иланг с агар-агаром. А на раскладушке он, так и быть, будет спать сам, потому что на двухместный номер не хватило денег, а отпуск на морском курорте нам обоим необходим как воздух.
На кой черт мне теплое пальто в тропиках — он так и не объяснил.
НОРДРИНГ
Жил я тогда в блочном доме в берлинском Марцане. Была у меня соседка по лестничной площадке, Дорит Фидлер. Тихая такая, неприметная женщина. Бывшая гэдээровка. Не высокая, но и не коротышка, не толстая и не худая.
Сколько лет ей было, когда я впервые ее увидел, — не знаю, может 55, а может и 60, но выглядела она на 42.
Ходила, гордо запрокинув голову.
Короткая стрижка. Брюнетка. Седые пряди.
На ее узком лице застыла вечная улыбка, как это бывает иногда у продавщиц, работников похоронных бюро и педиатров.
Взгляд как бы удивленных карих глаз спокойный, уверенный… но с непонятным темным огоньком.
Я говорил ей при встрече: «Халло!»
Старался, по так и не изжитой привычке мачо, вложить в это слово особый интерес.
Она отвечала сухо и кратко: «Халло».
Легкий звук падал и исчезал.
После смерти мужа она жила одна в четырехкомнатной квартире.
Другая моя соседка, все-про-всех-знающая энергичная толстуха рассказывала:
— У Дорит дома — идеальная чистота. Наверное, убирается все время. Ни пылинки, как в операционной. Кухня умопомрачительная, на стенах — фотографии породистых лошадей. В гостиной крест черный с мертвой головой. Книжки про НЛО и Атлантиду. Бюст Одина с двумя воронами. В спальне — драконы китайские бумажные на веревочках. И везде — горшки с цветами. Бегонии. Всех видов и оттенков. Красиво, но… как будто не по квартире ходишь, а по оранжерее. Или по кладбищу поздней весной.
Мы, хотя и жили дверь в дверь, не общались, как это и принято в большом городе. Я занимался своей писаниной, боролся как умел с различными хворями, а госпожа Фидлер жила жизнью молодящейся, не унывающей вдовы. Играла в теннис на платном корте неподалеку, учила английский язык на курсах, регулярно плавала в бассейне, посещала берлинское общество оккультистов «Черная лампа», принимала у себя любовника и гостила все лето в его загородном доме, окруженном ореховыми деревьями и виноградниками, где-то под Дрезденом, — все это поведала мне все та же толстуха…
Даже лифтом не пользовалась, спускалась и поднималась на седьмой этаж пешком.
Друга госпожи Фидлер я ни разу не видел, не пришлось.
Толстуха описывала его так:
— Солидный господин из Штутгарта, высокий и богатый. Вдовец. После объединения Германии купил недвижимость на Востоке. Владелец конного завода. Не иначе как колдун. Приезжает на своей шикарной черной БМВ и забирает нашу Дорит с собой. Кажется, они учились в одном классе в провинции, и она была его первой любовью. Друг в друге души не чают.
Толстуха завидовала фрау Фидлер и не скрывала этого.
— Да, завидую. Потому что она — старая, а здоровье и фигура, как у молодухи. Потому что у меня нет богатого любовника с БМВ и призовыми лошадями. Меня никто не любит, кроме моих крошек…
Крошками толстуха называла своих несносных померанских шпицев, при каждой встрече истошно меня облаивающих и норовивших укусить за ногу.
Так мы и жили — параллельными жизнями пять или шесть лет. С стороны квартиры фрау Фидлер не доносилось ни звука.
А несколько недель назад до меня вдруг дошло, что я давно не видел мою соседку. Случилось это в ванной комнате. После того, как я побрился и зубы почистил. Я посмотрел на себя в зеркало и подумал: «Давно не видел госпожу Фидлер».
Ну, не видел и не видел. Может быть, переехала.
А несколько дней назад опять встретился с толстухой. Она сажала розы на газоне. А шпицы были к ограде привязаны. Поздоровался и заговорил о нашей соседке. Та отвела взгляд, три раза копнула землю тяпкой и сказала: «Ты не знаешь? Она умерла года полтора назад. Заболела. Легла в больницу. Домой не вернулась. Похоронили ее в Грайфсвальде. А квартира стоит не тронутая, потому что наследница, дочка, не хочет разбирать вещи, выбрасывать, ремонтировать. Только бегонии сложила в огромный синий мешок и увезла куда-то. Может, выкинула… Любовник, понятное дело, пропал, может, тоже умер… Да, так все и кончается на свете. Кому мы нужны, мертвые? Могильщикам да червям. И кого теперь тревожит, знала она английский или нет… Нам с тобой тоже не долго осталось небо коптить».
Толстуха любила порассуждать о тщете человеческой жизни и о неминуемом конце.
Меня, признаться, известие о смерти соседки не расстроило. Только кольнуло что-то в горле. И моргать захотелось почему-то.
— Ну, умерла и умерла, что теперь делать? Все умрем. А дочка ее я прекрасно понимаю. Вещи матери выбрасывать — все равно что второй раз хоронить. Мучение.
Постарался поскорее выкинуть госпожу Фидлер из головы.
— Все и так паршиво. Начну рассусоливать да размазывать, — раскисну. Я себя знаю. Вроде бы, получилось.
А вечером, в постели, в полусне, задумался о соседке. Представил себе, как она лежит в гробу… а гроб стоит на сцене, на столе… позади стола — черный крест… в зале публика, все нетерпеливо ждут кого-то. Меня?
Бывает так, начинаешь вдруг думать о том, о чем думать вовсе не хочешь. И думаешь, думаешь. Какая-то неведомая сила возвращает и возвращает неприятные мысли в голову, заставляет концентрироваться на том, от чего хочешь поскорее избавиться. И это противоестественное возвращение, и концентрация, и картинки, которые как бы назло нам рисует наше воображение… причиняют боль.
Опять кольнуло в горле.
Ворочался, ворочался, принял успокоительную таблетку. Гомеопатическую.
Но как ни пытался, ни задремать, ни хотя бы перевести мысли на что-нибудь приятное — так и не смог.
Пришлось прибегнуть к крайнему средству. Помассировал член… представил себе голую грудастую блондинку на безлюдном солнечном пляже. Обычно эта пошлая картинка быстро переносила меня в розовый эротический мир, сажала на волшебные качели наслаждения и не оттекала до семяизвержения.
Нет, не помогло, тучи заволокли небо, брызнул дождь, блондинка оделась и ушла с пляжа, подрагивая от холода и превращаясь в мою умершую жену, качели не качались, а ночной домашний мир стал еще темнее и безнадежнее.
В голову лезли воспоминания о кратких встречах с этой женщиной, незаметной госпожой Фидлер.
От уха к уху каталось эхо: «Халло, халло, халло…»
Мне чудилось, что она страстно шепчет мне что-то, но я не мог разобрать, что.
То и дело она приближала ко мне свое лицо, как будто слепленное из стеарина, с приросшей к нему улыбкой. Страшное лицо.
Мертвые, наполовину вытекшие глаза… под пятнистой кожей что-то шевелилось.
Мука продолжалась до трех часов.
В четырнадцать минут четвертого… дверь моей спальни неожиданно открылась, и в нее беззвучно вошла нагая женщина.
Покойница! Я сразу узнал и узкое лицо, и улыбку, и удивленные глаза.