Напиться, когда Мари определенно поджидает подходящего момента, казалось мне слишком рискованным. Уж лучше отправиться домой, пока я еще в состоянии контролировать, возвращаюсь ли я один.

— О! Да! Давайте переместимся в другой бар. 3 музыкой, может быть, з танцами!

Мари уже покачивала бедрами, да так, что я чуть было не вылетел в окно, когда она толкнула меня.

— Да ладно, замолкай и наливай, Пол! Кто еще будет переводить для меня ход занимательной беседы об интимном? — Рука Боба по-дружески легла мне на плечо и словно клещами притянула обратно к стулу.

Выходя на морозный свежий воздух спустя еще какое-то время, я почувствовал напор, с каким решительная длань Мари обхватила мой зад. Похоже, мне открывалась тайна — теперь я понимал ощущения улитки, которую вот-вот уложат на решетку барбекю.



Каково же было мое облегчение, когда девятью или десятью часами позже я проснулся в собственной постели, да еще и в одиночестве. Крепкий кофе и отсутствие головной боли доставляли мне невероятное удовольствие. В нижней части тела, прикрытой простыней, я ощущал некую расслабленность, но это вполне нормально, учитывая ту встряску, что мой бедняга получил прошлым вечером. Я взглянул на него — да, он выглядел таким же сморщенным, как любимые сосиски де Голля.

— Un toast ou deux?[133] — раздался голос с кухни.

— Deux![134]

Звук ножа, намазывающего масло на булку, — и вот обнаженное женское тело приблизилось ко мне с подносом в руках. Было что-то забавное в том, как поднос делил туловище пополам — голая грудь сверху, аккуратно подстриженные волоски снизу. Это выглядело провальной попыткой прикрыть собственную скромность.

— Вот булка, еще кофе и un oeuf à la coque.[135]

— Спасибо, Мари.

Да, я провел с ней ночь. И кроме всего прочего, именно от меня исходила инициатива.

Второй бар, куда она нас затащила, оказался пародией на колониальный стиль. Там я остро ощутил, что с моей стороны будет честно объяснить Мари, что она обратилась не по адресу, рассказать ей обо всем — об Алексе, Жан-Мари и maison. И вместо того чтобы тащить меня на танцпол, она села и спокойно выслушала меня.

— О! Не вижу в эдом никакой проблемы, — сказала она, когда я подошел в своем рассказе к истории с атомной электростанцией. — Я работаю ва-банк.

— Ва-банк?

— Да. В «Креди де Франс».

— Ах, в банке! Ну да, конечно. — Клянусь, в тот момент мне показалось, что в голове у меня щелкнуло, как будто кто-то нажал на выключатель, включая лампочку. — Ты работаешь в банке? — Неожиданно я воспрянул духом, представив себе открытый сейф, из которого непрерывным потоком сыпались деньги; на эти деньги я мог бы и десятипроцентный депозит вернуть, и найти кандидата, способного обойти Жан-Мари в избирательной гонке, и, возможно, построить безопасную для экологии города Тру ветряную электростанцию.

— Да, и могу даать тебе… как ты говорил? Conseils?

— О! Совет. — Значит, все-таки не деньги. Паруса моих надежд сдулись, как автомобильная шина, по которой прошелся нож пьяного охотника.

— Да.

Мари пустилась в объяснения, и все это казалось мне вполне убедительным. С каждой минутой я обожал ее все больше и больше.

Мне оставалось выяснить только одно: участвует ли она в завтрашнем марше против войны в Ираке?

– Бледная.

— Нет, я не иду. А что? Ты тумаешь, что американцев и бриитанцев остановит какой-то марш протеста в Пари? Ну нет. «Паришане не хотят войны, мы должны остановиться!» — так они не подумают. — Мари производила впечатление военного стратега-американца, которому абсолютно наплевать на мнение французов о надвигающейся войне в Ираке.

— Но ты на чьей стороне: вашего Ширака или нашего Блэра?

Неужели он всё знает? От Накамура-сан информация не просочится – это точно. А вот Татьяна, пожалуй, сказала по секрету Агнессе, та по секрету – Аске. А та по секрету танцорам. Ну ладно, японские парни скупы на слова, секретов не разглашают.

Аракава, я не ем лягушачьи лапки! Выпрямив спину, я выпалила:

— Пффф! Quelle différence?[136] Все политики одинаковы, отличаются только цветом, как, например, дерьмо отличается оттенком. Фу! — Она сплюнула, будто пытаясь отделаться от неприятного вкуса во рту.

– О, благодарю! Отдохнула! А ты?

– Угу, – с иронией промычал Аракава, спеша выйти первым из лифта.

Я рассмеялся и, признав, что хоть еще и рановато — около одиннадцати, — спросил, не хотелось бы ей заглянуть ко мне и предаться amour.

На днях Татьяна сообщила мне по секрету, что у Аракавы мама умерла пять лет назад, отец загулял, и Аракава один растит братишку-школьника.

Она захотела. И мы так и сделали.

* * *

Только мы зашли в квартиру, Мари ловко стянула одежду с нас обоих и настояла на совместном принятии душа. Мы проделали все эти сентиментально-возбуждающие процедуры, балуясь мыльной пеной в тесной скрипучей душевой кабине, и, ополоснувшись, я понял, почему она так хотела, чтобы мы помылись вместе. Она отлично продемонстрировала мне свои мотивации. Какая выдумщица, эта Мари, и не только в сфере банковских стратегий!

По длинному кулуару, покрытому роскошной ковровой дорожкой, Аракава уходил в мужскую гримёрную. Я же, проверяя, потеряла или нет ключи от снятой для меня квартиры, на несколько секунд задержалась у входа в нашу комнату, находящуюся возле лифта. Из неё слышалось шуршание целлофановых пакетов и голоса танцовщиц, тоненькие, коверкающие слова, будто там был детский сад. Они веселились, шутили, и места у зеркал были уже распределены.



Татьяна показала мне на две плоских подушки с шёлковыми кисточками, лежащие на циновках. Значит, я получила место между Агнессой и девушкой, которая, как хирург, протирала антисептиком щипчики для бровей. Гримёрка была довольно просторной. У противоположной стены пустовал длинный ряд вешалок. В углу находилась кабинка для переодевания.

Дождавшись первого рабочего дня — а мой банк, как и большинство магазинов во Франции, не работал по понедельникам, — я отправился на встречу с управляющим.

Мою соседку справа, похожую на хирурга, звали Мива. За ней сидела Каори, сосредоточенно наклеивающая ресницы. Дальше раскладывала на столике грим, пузырьки с лосьонами и баночки с кремами Рена. И в глубине, на почётном угловом месте – Аска, примеряющая бижутерию. Сама Татьяна, сидевшая по-турецки слева от Агнессы, пыталась кому-то дозвониться по мобильному.

В восемь сорок пять утра, во вторник, я уже стоял у дверей его кабинета.

Все дружно поздоровались со мной, затем продолжили лепетать словно маленькие девочки, обсуждая вопросы быта в гримёрной.

Как и советовала Мари, объяснив, почему maison в итоге оказался не таким уж и привлекательным объектом для инвестиций, я попросил его выдать отрицательное заключение в ответ на мой запрос о кредитовании. Он предупредил, что я вынужден буду заплатить frais de dossier — административные расходы, — как выяснилось, на эту сумму можно было купить разве что бутылку приличного шампанского. «Класс, — подумал я, — отпраздную событие одной бутылкой шампанского вместо двух». Управляющий проверил, заглянув в promesse de vente, что срок отказа еще не истек, и сказал, что уведомит адвоката продавца о расторжении сделки.

Я села на подушки, так и этак вытягивая ноги на циновке и боясь смотреть на себя в зеркало. Достала коробочку с гримом, косметическую вату, лосьоны, и посадила у зеркала плюшевого петушка, которого мама прозвала Думкой, потому что его можно было подкладывать под щёку во время дневного отдыха. Тут налетели девушки, стали тискать маминого петушка, пищать: «Какой миленький!» В гримёрной возникла тёплая уютная обстановка, словно все мы были знакомы вечность и связаны узами старой дружбы и взаимовыручки. Татьяна позвала меня получить у реквизитора сценические костюмы и парики.

Мы обменялись рукопожатием и улыбками, и я вышел из банка свободным человеком, и это всего за десять минут.

– Давай сначала сцену покажу! – возбуждённо предложила она.

Единственной сложностью был вопрос: «А как себя вести с Жан-Мари?»

Мы блуждали по извилистым кулуарам, прошли на цыпочках мимо гримёрных господина Нагао и Моеми Фуджи – «самих», как я их прозвала. Из гримёрки Самого высунулась голова господина Кейширо. Он спросил:

– Ну что, девушки, устроились?

Прошествовать по офисному коридору с улыбкой триумфатора на лице? Нет, он сочтет меня hystérique.[137]

– Ага, устроились, – закивали мы с Татьяной.

– Скоро премьера! Ух-х-х! – воскликнул Кейширо-сан.

Спросить, почему он решил надуть меня, своего верного английского протеже? Нет, в этом случае он примет меня за наивного кретина.

* * *

Сказать ни с того ни с сего, что я решил не покупать дом, который его друг Лассе подыскал для меня? Нет, Лассе расскажет ему о нашем разговоре, и в итоге Жан-Мари примет меня за труса.

Один из лифтов доставлял актёров прямиком к первой левой кулисе. Отодвинув чёрный занавес, мы вышли к яркому свету, на планшет сцены. За арьерсценой рабочие крутились вокруг подъёмно-спусковых механизмов, давая указания тем, кто работал на колосниках. Все до одного они замерли и глазели на Татьяну и меня, как на опасных пришельцев из космоса.



Основной занавес из драгоценной парчи был распахнут в зрительный зал на тысячу мест, выполненный в стиле рококо. Это была совершенная гармония бархата и позолоты. С правой стороны сооружался подиум, ведущий из глубины зрительного зала к сцене. Режиссёр Сато-сан, кажется, задумал огорошить зрителей головокружительной близостью к шоу-звёздам.

Вернувшись из своих загадочных разъездов, Жан-Мари сам не поднимал этот вопрос, и я поступил так, как это сделал бы любой уважающий себя парижанин, который едва избежал гибели, вырвавшись из лап лжеца и вероломного мошенника.

Я подошла к краю сцены. Таня сзади потянула меня за капюшон:

Я просто пожал плечами и промолчал. C\'est la vie.[138] Жизнь в Париже и все сопутствующее ей лицемерие продолжали идти своим чередом, с присущей этой жизни обходительностью и неторопливостью.

– Эй, смотри не упади в первый ряд! Я сейчас вернусь…

Возможно даже, наши отношения несколько улучшились — покровительственная манера общения моего шефа несколько видоизменилась, и сам он, казалось, стал проявлять больше уважения к человеку, перехитрившему его. (Слово «казалось» является здесь ключевым.)

Глядя в ещё пустующий зрительный зал, я ничуть не оробела. Это была моя стихия. Мой огонь, мой воздух, моя вода и земля. А где-то там, в партере, в ложах, на балконах или за кулисами наверняка таился и пятый элемент: любовь. Трезвеющая после всех потрясений, я чувствовала, как сцена вдруг стала для меня лекарством от похмелья, глотком шампанского, притупляющим головную боль, раздражительность и тошноту. Я представляла сотни глаз, и зрительских, и продюсерских, устремлённых на меня… и вновь пьянела, забыв на миг о трауре, катании по гостиничной койке и о волчьем вое… Жар поднимался от ступней ног к проясняющемуся мозгу. Пьяный угар бурлил в голове, возрождая неутолённую жажду блистать, покорять, нравиться, властвовать над сердцами. Либидо моего тщеславия требовало наслаждений – оваций и криков «Браво».



– Идём вниз, за платьями! – помешала мне вдоволь опохмелиться Таня.

Мы с Мари не преподнесли друг другу «валентинки», ведь мы, как она заметила, были не влюбленными, а любовниками. По ее словам, мы были друг для друга cinq à sept, то есть людьми, которые спешат на интимную встречу между пятью и семью вечера, прежде чем отправиться домой ко второй половине. Хотя в нынешние времена, когда длительность рабочего дня каждый определяет сам, этому занятию можно было предаваться когда вздумается. Все это, как поведала мне Мари, являлось одной из специфических традиций сексуальной жизни Франции.

Выйдя в кулуар, мы опять вдалеке увидели Кейширо-сан, выглядывающего из гримёрки Самого. Уж не занимался ли он слежкой? Таня хмыкнула, и мы побежали вниз по лестнице за реквизитом.

Например, небольшую сумку с дорожными принадлежностями французы называли baise-en-ville[139] — «секс на скорую руку в городе», — подразумевая, что в нее вмещается ровным счетом то, что может потребоваться, когда ты отправляешься в Париж ради ночи порочной любви.

В «подземке» хлопали двери множества подсобных помещений. Одно из них, с аукционом отрубленных голов, сильно смахивало на мертвящую тюрьму Консьержери[46]. Строгая дама-реквизитор любовно тронула за шею пластиковый манекен головы с париком из каштановых завитков, увенчанных королевской диадемой. Я ахнула. Да это же шелковистые локоны и корона казнённой королевы Франции!

В счетах за телефонные переговоры приводится распечатка звонков с указанием только первых цифр абонентов. Цель — защитить жен и мужей, необдуманно названивающих своим любовникам и любовницам с домашнего телефона. Хорошая идея.

Реквизитор ошибочно приняла моё аханье за возглас восхищения:

А есть еще и порно.

– Великолепно, не так ли?

– Что правда, то правда, – промямлила я, щупая корону.

Конечно, в свое время я брал подобные фильмы напрокат и во времена особо затянувшегося одиночества рылся в Интернете в поисках бесплатно выложенного домашнего видео. Но во Франции вся эта индустрия была в куда более открытом доступе. Порножурналы выставлялись в витринах киосков. Комиксы с неприличными изображениями продавались в каждом книжном магазине. Практически каждую неделю откровенные, оставляющие жуткие впечатления постельные сцены транслировались на центральном телевидении, на одном из шести главных каналов. У Мари была целая видеоподборка, записанная ею с этого самого канала. Там имелась и новостная программа, в которой рассказывали о съемках новых фильмов или о восходящих звездах порноиндустрии, недавно дебютировавших в той или иной картине. Также вниманию предоставлялись релизы режиссеров, от просмотра которых бросало в дрожь (мы перематывали их на высокой скорости), рекламные видеоролики с полдюжины фильмов, готовящихся к выпуску, и пространные интервью со звездами, не прекращавшими мастурбировать, дабы не терять тонус в перерывах между съемками.

– Парики ежедневно после спектаклей сдавать сюда!

Благоговейно положив парик и диадему в корзину поверх предназначенного мне реквизита, дама выдала сценическое имущество и Татьяне.

Именно для этого — ради поддержания тонуса (моего) — Мари и прибегала к помощи порнофильмов. После пары раз мне, может быть, и хотелось, но не моглось. Не то чтобы я совсем не мог, но чего-то не хватало для нового прилива сил. Тогда Мари запускала диск, и мы смотрели вместе.

У Тани было два парика. Один делал её похожей на пуделя, а второй, для сцены приёма у хозяина Мураниши, белый, почти седой, был смастерён в виде тыквы, с «гулькой» на макушке.

Иногда бывало, что фильм шел прямо по телеку. Однажды в субботу, далеко за полночь, мы включили телевизор и увидели групповое интервью со всеми уже знакомыми нам актерами; на экране мелькало слово «Liberté».[140] Участники интервью, разумеется, снимались обнаженными, но меня удивил ведущий — казалось, его нисколько не смущало, что, читая за телесуфлером, он одновременно прилюдно получал свою порцию оральных ласк. Около дюжины порнозвезд расположились на неимоверных размеров кровати (с пологом на четырех столбиках). Девушки демонстрировали искусство пирсинга, выполненного в интимных местах, а парни, не занятые в интервью, выставили напоказ орудия своего труда, смотревшие им прямо в пупок. Монотонный голос ведущего, скорее, навевал сон (парень был куда более одарен в сфере публичного совокупления, нежели в сфере витийства). В итоге выяснилось, что актеры собирались объявить двухнедельную забастовку в связи с планами руководства французского телевидения запретить трансляцию порнофильмов на основных каналах.

– Да-а… Не повезло мне с париками… У тебя-то хоть корона скрашивает… А я? Дама из Амстердама, лет под шестьдесят… – бурчала Татьяна.

Мы обе были предупреждены своими менеджерами о том, что капризы и пререкания с реквизиторами насчёт сценических костюмов и париков недопустимы.

— Дэто ужасно! — воскликнула Мария, спрыгивая с меня. А мне так нравились эти поглаживающие движения ее ягодиц, возвышавшихся надо мной…

В нашей гримёрке девушки корпели над наклеиванием антитранспирантных прокладок[47] в проймы только что полученных бальных платьев. Я небрежно водрузила свой парик на бедного Думку и вытащила из корзины вечернее платье из тонкого струящегося атласа. Странное дело, оно и вправду было не из чёрной, а из золотой ткани. Видимо, опьянение при виде зрительного зала вылечило цветовую слепоту, которой я страдала уже две недели.

Говорящий заявил, что запрет на показ порно по телевизору символизирует собой конец французской liberté d’expression.[141] А женщина, чья голова не отрывалась от нижней части его тела, только кивнула в знак согласия. Что более чем понятно — вербально выразить свое мнение она не имела возможности.

В кабинке для переодевания я с подозрительной лёгкостью влезла в наряд, который при первой примерке трещал по швам. Это означало одно – я сильно похудела. Выйдя из кабинки и накинув шлейф на руку, я посмотрела в зеркало. Платье-дезабилье, в голливудском эротическом стиле, оголяло мне донельзя грудь, а также всю спину до копчика, плечи и руки. И прокладки в проймы не наклеишь. С помощью зеркальной пудреницы я осмотрела себя сзади. Похожа на осу. Японские девушки с любопытством зыркали в мою сторону. А Таня, щедрая душа, произнесла:

– Хороша-а-а!

Выступление закончилось, экран погас, и Мари выключила телевизор. Затем она на полном серьезе заявила, что в знак солидарности на все время забастовки отказывается смотреть порнофильмы, записанные ею с этого канала.

Если быть честным, я почувствовал внутреннее облегчение.

На спине возле шеи у меня были дефекты: несколько веснушек, оставшихся ещё с тех времён, когда я увлекалась шоколадным загаром и бездумно жарилась под палящим солнцем. Придётся замазывать их гримом. Капроновую сетку под парик я так и не приобрела. Заплетя косу, я уложила её на макушке, закрепила шпильками и надела парик. Под ним у меня топорщилась безобразная инопланетно-энцефалитная шишка моих волос, указывающая на моё внеземное происхождение.

Ничего возбуждающего в этих фильмах я не находил. Проблема состояла в том, что, как и в любой другой сфере французского общества, в порноиндустрии были заняты одни и те же, а потому ты все время видел уже знакомых до боли людей, которые выполняли работу как на конвейере. (Будучи французами, они вынуждены были предаваться бесконечным беседам, прежде чем перейти к делу.) Так что спустя какое-то время тебе уже казалось, что ты смотришь порнушку с участием собственных кузенов, а это лежит за пределами эротики в тех местах, откуда я родом. В общем, мне бы больше понравилось, если бы актеры, одевшись, снимались в фильмах, несущих что-то новое для общественности. Например, рассказывали бы об очередях в магазинах или о том, как быть вежливым по отношению к клиенту. В этом был бы глоток чего-то нового и сексуального.

Аска тут же сделала мне замечание:

Как бы там ни было, Мари явно не нуждалась в помощи порнозвезд, и она все же была способна собственными силами завести мужчину.

– Парики надеваются на сетку. А так они быстро запачкаются.



– А где тут в Осаке приобрести сетку? – извиняющимся тоном спросила я.

Однажды в пятницу, после непродолжительного cinq à sept, случившегося в моей квартире, она зазвала меня в ресторан в квартале Марэ, известный настоящей кухней острова Мартиника. Сама Мари была родом с островов Вест-Индии, которые когда-то были колонией Франции, а в этом ресторане, по ее словам, еда была отменной — блюда напоминали вкус дома и детства.

– Надо было купить ещё в Токио, – начальственно журила меня Аска.

Каори пришла на помощь:

Китч чувствовался во всем, и прежде всего в интерьере заведения. В глаза сразу бросалась стена, украшенная фресками с изображением рыболовецких шхун, парящих над неспокойным морем. Звучала ритмичная музыка креолов, представлявшая собой оживленный регги, исполняемый в очень быстром темпе. Музыка застревала где-то между плеч, невольно приводя их в движение, даже если ты был английским мальчиком, у которого полностью отсутствовал слух, как это было в моем случае.

– Если хочешь, сходим после обеда вместе – я покажу, где купить… Слушай, а накладные ресницы у тебя есть?

Подошел официант, молодой чернокожий парень, чьи непристойные намеки на мою дружбу с жительницей Антильских островов показались мне странными, но абсолютно безобидными с его стороны. Казалось, так он добродушно подшучивал, пытался заработать чаевые. Если я хочу удовлетворить свою женщину, то должен заказать острую свиную колбасу с рисом, — это был его совет. А если мы закажем к этому блюду еще и какой-нибудь коктейль, то мое мужское достоинство будет гордо возвышаться, словно бокал, в котором этот коктейль подадут. (Мне только оставалось надеяться, что у моего достоинства не появится такой же бумажный зонтик, что венчает коктейльные бокалы.)

И ресниц у меня не было. Тогда доброжелательная Мива подарила мне парочку из своих запасов. Но она пока не знала, что у меня не руки, а крюки, и вдобавок дырявые. Накладные ресницы прямо-таки выпрыгивали из моих трясущихся пальцев и валились на циновки. А если мне и удавалось приложить их к верхнему веку, то всё шло наперекосяк. То внешний угол глаза со свисающими ресницами делал меня похожей на грустного арлекина, то внутренний угол полз к бровям.

Наконец Мива любезно положила конец моим косметическим мукам. Она аккуратно, ровненько, по самой кромке моих природных ресниц твёрдой рукой хирурга приклеила накладные. И подкрасила их тушью, слегка отклоняясь назад и любуясь своим творением. Очи мои превратились в садовые ромашки с чёрными лепестками на пол-лица. Глупый вид нимфетки, удивлённо распахивающей глаза на безжалостный мир, претил направленности на естественную красоту. И я отважно произнесла про себя: «Клеить не буду. Они у меня и так длинные! Правда, мам?»

Мы с Мари до отвала наелись, съев по сосиске, gratin de christophine (запеканка из овощей, напоминающих кабачки) и accras (острые пирожки с треской). Еще была красная фасоль, рис, свинина с карри, жареная рыба и кокосовое мороженое. И вот, когда я помыслил отправиться домой и занять горизонтальное положение для лучшего переваривания, Мари заявила, что я приглашаю ее пойти потанцевать.

Теперь настал черёд разобраться с париком. Ну очень не хотелось натягивать его каждое утро, а затем сдавать строгой даме-реквизитору! Предусмотрев парикмахерские незадачи, я прихватила из дома накладной длинный «хвост» из волос, максимально приближенных к натуральным, пшеничного цвета.

Пока девушки примеряли бальные платья, кокетничая и делая друг другу сладкозвучные комплименты, я соорудила на голове что-то вроде переспелого ананаса, вытягивающего меня к космосу. Перед ананасом я водрузила диадему, надела на уши и шею «бриллиантовые» подвески и ярко накрасила рот.

Она протащила меня через весь Марэ, и в итоге мы очутились в малюсеньком китайском квартале, в третьем округе Парижа.

Одна лишь Мива поприветствовала мой профессионализм в «выращивании» ананасов. Рена спросила, как называется такая укладка.

Через несколько улиц уже начинало казаться, что вокруг средневековый Шанхай. За стенами старых парижских зданий скрывались китайские рестораны, меню в которых было исключительно на китайском языке, продуктовые магазины, в которых я бы счел за еду только зеленые бутылки китайского пива «Циндао». Тут же были оптовые торговцы дамскими сумочками, почти не заметные за высоченными горами упаковочных коробок, только что выгруженных из самолета. Несмотря на поздний вечер, некоторые из них вовсю пересчитывали и разбирали товар.

– Pineapple[48], – не моргнув глазом дала я причёске название.

В центре этого миниатюрного Китая, в здании с выцветшим фасадом из плитки, находилась афро-карибская дискотека. Внутри жара стояла как в тропиках, было тесно и людно. Музыка была схожа с той, что и в ресторане: ритмичная, быстрая, легкая, с высокими гитарными нотами. Все танцевали парами. Движения напомнили те, что выделывала молодежь под джазовые мелодии в баре, где мы как-то оказались с Алексой. Разница была в том, что эти парочки так соприкасались телами, что между ними не мог бы пробиться и лучик света. Темнокожие ребята в обтягивающих одеждах толкали своими упругими задницами — такими, что не грех и позавидовать, — девчонок, которые, похоже, не видели в этих движениях ничего оскорбительного. Надо, однако, признать, что эти толчки четко совпадали с ритмом музыки.

Каори с Реной расхохотались. Однако сладкозвучных комплиментов я почему-то не получала… Таня безучастно скользнула по мне взглядом и отвернулась. Агнесса ушла в уборную. Мива поправила на мне корону. А Аска не терпящим возражений тоном заявила:

Если девушек, как темнокожих, так и светлокожих, было примерно поровну, то практически все мужчины были выходцами… с юга. Те немногочисленные парни, что выделялись светлым типом кожи, танцевали исключительно с темнокожими девушками, которые выглядели как с обложки журнала. Во мне заговорил циник, предположив, что без кабриолета «BMW» здесь не обошлось.

Мы сдали верхнюю одежду, и Мари потащила меня на танцпол.

– Тебе выдали парик? Вот его и надевай.

— Я не умею танцевать под такую музыку, — умоляюще простонал я.

— Взе легко, представь, ты санимаешься сексом з музыкой, — ответила Мари, продолжая увлекать меня за собой.

Место у большого зеркала освободилось. Я глянула на себя. В зеркале не я, а та, другая – высокомерная английская леди приоткрыла рот, произнося слово «сы-ы-ы-р». Похоже, исследовала белизну зубов, подчёркнутую губной помадой кораллового оттенка. Ростом она была под метр восемьдесят с «ананасом». Его расположение на макушке вынуждало аристократку держать голову высоко поднятой, чтобы ананас не свалился. Плечи прекрасной дамы были не опущены, как у меня, а державно расправлены. Спина идеально пряма, подбородок горделиво поднят. Леди походила на золотую рыбку, стоящую на хвосте. Всё искрилось и сверкало в ней фальшью: и золотистый атласный шёлк, и поддельные бриллианты, и ананас, держащийся на хрустальных заколках. Сияло всё, кроме глаз. Зрачки дамы были тусклыми, невидящими. Взгляд – мрачный, подёрнутый пеленой беспросветности.

Она была права. Вместо того чтобы пытаться попасть в такт, подпрыгивая невпопад, нужно было просто переносить тяжесть тела с одной ноги на другую — раз-два, раз-два — и подталкивать тазом партнера по танцу. Были среди нас и опытные танцоры, которые выдавали куда более сложные движения, но предложенная Мари техника давалась мне с легкостью и удовольствием.

Ослеплённая её внешним блеском, я надумала без проволочек предупредить леди:

Какой прикольный клуб, подумал я. И как здорово, что сегодня с утра мой выбор пал на сверхобтягивающие боксеры — в таком месте даже мужчине нижнее белье добавляло уверенности в себе.

– Мэм! Вы прекрасны – спору нет. Но учтите – у вас есть один изъян: несмотря на блеск ваших губ, ювелирки, заколок в причёске, мерцание пудры на обнажённых плечах, внутреннюю боль выдаёт зрачок. Ваш взгляд, затуманенный, одичавший от траурного затворничества, не воспринимающий более реального мира, вызывает у одних жалость, у других – злобное торжество. В нём даже великолепие реквизита не отражается. Не дайте гостям хозяина Мураниши позабавиться! Сияние глаз сыграть трудно. А вы блефуйте! Наденьте контактные линзы… Закапайте пузырёк капель… Come on[49], мэм! Играйте! Из глаз у вас брызжет фонтан счастья… Его подпитывает любовный жар… Эйфория удаляет горькие складки у губ… Амур придаёт глазам форму сердечек…

Но вот незадача — перемешанный и теперь уже взбитый в неимоверный коктейль ужин постепенно превращался в неистовый тропический шторм. Спустя два-три танца я почувствовал, что мне просто жизненно необходимо присесть на пару минут.

Английская леди исчезла из зеркала на пару минут. Затем вернулась. С расширенными зрачками, пылающими небесным огнём.

Мари разыскала для нас свободный столик и пару напитков, после чего я пулей метнулся в уборную, надеясь избавиться от возрастающего с каждой минутой давления в районе живота.

Вернувшись пять минут спустя, я обнаружил за столом все те же напитки, но не Мари.

Аска с перекошенным лицом покинула гримёрную. Интересно, по какому праву она делает мне замечания? И почему выходит из себя? Наверное, рано или поздно придётся объяснить ей устои демократии…

Интересно, ее фамилия случайно не Селеста?[142]

Ах нет, вон она! Какой-то высокий пластичный эфиоп в щегольской рубашке серебристого цвета отделывал ее, выписывая кренделя своей пятой точкой, притягивающей восхищенные взгляды.

Чтобы не надевать парик, мне требовалось заручиться поддержкой режиссёра Сато-сан. И я пошла его искать походкой негритянки, несущей на голове корзину с фруктами.

Я осмотрелся в поисках подходящей красотки, которой, возможно, придется по вкусу пара прижавшихся к ней британских ягодиц.

На пути мне встретилась Аска, идущая из туалета.

– Скажи, что за силиконовые вкладыши ты используешь в бюстгальтере? Они здорово увеличивают и поднимают грудь, – приятельски сказала она, держа руку за спиной, как будто приготовила мне нож.

Но нет, от одиночества никто не страдал. Зато вдоль барной стойки выстроились парни, готовые наброситься на первую попавшуюся бедняжку, которую, хоть и на несколько секунд, покинул кавалер, не вовремя подкошенный опьяняющим пивом. Похоже, в этом-то и была моя ошибка. Здесь ни на шаг нельзя отходить от своей дамы. А если естественная потребность позвала вас в туалет, видимо, следует закинуть подружку себе на плечо и унести из зала с собой.

– Я не использую никаких силиконовых вкладышей, – таким же приятельским тоном отпарировала я.

– А какая у тебя чашечка? – пытала меня Аска, уже почти зайдя в гримёрку.

Я видел, что Мари изредка бросает на меня взгляд, улыбается, наслаждаясь танцем, и едва заметно пожимает бровями (если, конечно, ими можно пожимать), как бы объясняя, что ее похитили из моих воображаемых владений, воспользовавшись минутным отсутствием.

– Чашечка С вообще-то…

Я изобразил свое отчаяние ввиду полнейшего отсутствия свободных женщин на танцполе, и она вроде бы кивнула в сторону дальнего угла.

Вывод был один: с этой язвой нет смысла садиться «за стол переговоров» о демократии, а сразу пустить в ход гранатомёт, то есть недавно купленный французский бюстгальтер с гениальными подъёмными штуковинами, навороченными в чашечку D!

Несколько парочек в том самом углу были поглощены распитием напитков или сами собой, и да, одна девушка сидела в полном одиночестве. У нее была темная кожа и пышный шиньон из светлых волос, заколотый высоко на макушке. Она безучастно смотрела на танцующих, посасывая неимоверного цвета коктейль через соломинку. Судя по отсутствию других бокалов на ее столике, она и правда была одна.

Ожидая лифта, я уткнулась лбом в стену. Мама! Как мне тяжко говорить с этими людьми, выслушивать их бред и улыбаться!

Я изо всех сил всматривался в полумрак, пытаясь со столь дальнего расстояния найти хоть какие-то визуальные причины ее одиночества.

Из лифта выходили Аракава и Джун. В первый момент они замешкались, не узнавая меня. Потом Аракава вообще онемел и потупил очи, а шустрый Джун «отвалил» мне спонтанный комплимент:

Крепкого телосложения, девушка красила губы черной как смоль помадой, а глаза оттеняла фиолетовым. Ложбинка между грудей показалось мне чересчур выпуклой, так бывает, когда естественный объем невелик. И тем не менее все было выставлено напоказ, чему способствовала обтягивающая футболка. Может, она проститутка? Но я ведь не собирался затащить ее в постель, а только лишь пригласить на танец за неимением других кандидатур.

– Вот это да… Такого парика я ещё не видел! Клёвый, правда, Аракава?

Я пробрался к ней, миновав препятствия из бесконечных рядов столиков.

– Угу, – промычал тот, ковыряя ногой ковровую дорожку.

— Voulez-vous danser avec moi?[143] — спросил я.

Уже подходя к кабинету режиссёра, на перекрёстке кулуаров я столкнулась с госпожой Фуджи, держащей в руке толстый журнал. Она ойкнула, осмотрела меня с ног до «ананаса» и, как старая добрая знакомая, ласково заговорила:

Она выпустила изо рта коктейльную соломинку и, смерив меня взглядом с головы до ног, равнодушно кивнула:

– Это для сцены помолвки, да? Красиво… А у меня тёмно-синее платье… Я в нём как тумбочка!

— О’кей.

– Ну что вы, Фуджи-сан… Вам всё к лицу!

– Восхитительно! Будешь говорить с милым акцентом… это… как там… «Вы на удивление сладкая парочка…» Так? Зрители будут в восторге, вот увидишь! Только не простудись – становится холодно… Береги себя…

Когда девушка поднялась из-за стола, я увидел, что обтягивающая мини-юбка наравне с футболкой, едва способной вместить две гирьки, с трудом выполняла отводившуюся ей функцию — попа девицы не умещалась под отведенными сантиметрами ткани. Будь юбка чуть покороче, держу пари, я смог бы прочесть слова «сдается в аренду», вытатуированные на ягодицах.

У меня выступили слёзы от её заботы. Поклонившись примадонне, я постучалась к режиссёру. Сато-сан с пристрастием подверг контролю «продукт», только что выпущенный в его мастерских, и поставил знак качества:

«Ну что ж, теперь уже слишком поздно», — подумал я.

– Превосходно! Одежда и реквизит соответствуют образу! Парик выполнен госпожой Ойкава на пять с плюсом. Только вот он увеличивает вас в росте. Распоряжусь, чтобы заменили обувь на высоком каблуке – низким. Какой у вас размер, напомните-ка…

– 25. Но… Но… Сато-сан, к такому великолепному платью нужна красивая обувь на каблуке…

Она протянула руку и театрально продефилировала в сторону танцпола в моем сопровождении. Все парочки, что сидели за соседними столиками, вскинули взоры, дабы не пропустить ее показательный выход. А что, это такое уж невиданное событие, когда белый парень приглашает темнокожую проститутку на танец?!

– Ничего, под шлейфом не видно…

Девица прильнула ко мне, и вот уже наши бедра заходили в ритм музыки.

Ой-ой, Ойкаве-сан, кажется, хорошенько влетит от режиссёра! Пожалуй, он пойдёт разбираться с ней за недосмотр, то бишь «парик» на пять с плюсом. Высоким омега-актрисам не положено, как Эйфелевым башням, возвышаться над альфа-статусами!

Мари по-прежнему чувственно танцевала со своим красавчиком. Перехватив ее взгляд, я заметил, как она улыбалась, очевидно, дивясь моей удаче.

– Прошу прощения, это не парик, выполненный Ойкава-сан! Причёска из моих волос.

Надо сказать, подобные взгляды я ловил не только от нее. Парочка темнокожих парней, улыбаясь, кивнула. В их жесте был некий налет покровительственного одобрения, будто они свысока выражали свое согласие на то, что я вступил в их игру. И тут мне пришло в голову: а может, это один из тех свингерских клубов, которыми знаменит Париж? Если так и есть, чур, я сматываюсь отсюда, как только закончится звучащая мелодия. Обычно я все-таки привык сам выбирать, кого мне трахать.

– Не может быть! И это вы сами соорудили?

Но тут, когда музыка на секунду стихла, Мари вырвалась из цепких объятий танцора и подошла ко мне:

– Да, за пять минут. Пожалуйста, Сато-сан, позвольте мне выходить на сцену приёма у господина Мураниши без парика. У меня от него начинаются головные боли.

— Идем выпем.

– Головные боли? От кого? От Мураниши-сан или от парика? – пошутил режиссёр.

Достаточно грубо по отношению к моей партнерше, решил я.

«От обоих» – хотелось ответить режиссёру.

— Dans une minute, je danse une danse encore,[144] — был мой ответ.

Сато-сан по-хозяйски оглядел «ананас» с боков и сзади, затем пощупал его.

И кроме того, мне казалось, что в компании проститутки у меня лучше получается уловить дух самого танца. Похоже, девица питала надежды куда большие, чем просто потанцевать, и потому ее телодвижения становились все более затейливыми. Периодические касания моего паха она проделывала с какой-то особой утонченностью.

– М-м-м-да-а… Хорошо получилось… точно в образ… Ну что ж, завтра проверим, как это будет выглядеть на сцене. Сделайте такой же шиньон и на завтрашний прогон. А пока реквизитор подберёт вам туфли без каблука.

— Нет, мы подем выпем прямо сейчас! — Мари улыбнулась и, как бы извиняясь, вырвала меня из рук соперницы.

На четвёртом этаже мне преградили путь два разгорячённых лондонских денди. Один из них раскинул руки, пытаясь заключить меня в объятия:

— Au revoir, — только и успел сказать я.

– Где это ты была, дорогая? Я по тебе скучал!

Моя партнерша смиренно кивнула и молча улыбнулась на прощание.

– Ну-у, прямо Мэрилин Монро! – разглядывая меня, вторил ему друг.

— Ты что, не идел, что ли? — спросила Мари, пока я взглядом следил, как моя проститутка вразвалку возвращается на место.

– Ты с коронации? Глянь-ка, Джонни, моя супруга будет королевой бала! – патетически голосил «honey».

— Не видел? Что?

– Congratulations! – не унимался Джонни, обвивая меня за талию.

— Ты не почуствал?

– Да ладно вам, парни… See you[50]…

— Не почувствовал что?

Их смех и шуточки раздражали. А от громких голосов и тряски даже «ананас» закачался и чуть не сполз мне на плечо.

В ответ Мари скользнула рукой вниз и сделала несколько характерных движений.

Подойдя к гримёрной, я колебалась объявить или нет девушкам о том, что режиссёр почти разрешил мне выходить на сцену без парика. Но все шестеро были очень заняты. Они сбились в кучку возле кипы толстых журналов. Там, в кулуаре, заботливая Фуджи-сан держала такой же.

— Конечно, чувствовал, — ответил я, — но я что-то не заметил, чтобы ты сама уклонялась от трущегося о тебя члена того парня. Разве не так?

– А вот я! – веселилась Рена, водя пальцем по страницам.

– Ой, а я на фото как моська… Ошейника не хватает! – восклицала Каори.

Она расхохоталась:

– Аска-сан, вы очень фотогеничная! – сдержанно льстила Мива.

— Ты чувствуешь, но не знаешь!

Таня протянула мне журнал, шепнув:

— Не знаю чего?

– Вот… Только что принесли буклеты… Посмотри! Я ж тебе говорила? Напечатали целую кучу материала о репетициях, а нас, четверых иностранцев, как-будто там и не было! Ни одной фотографии!

Мари развернулась и показала глазами на ту девушку.

Я пролистала яркий буклет «Камелии на снегу». И правда в нём было множество красочных фотографий участников труппы. Всех, кроме Марка, Джонни, Татьяны и меня.

— У нехо пенис, — сказала она.

– А зачем тогда фотограф крутился вокруг да около, делая наши крупные планы?

— Нет… — Я смотрел на стройные ноги своей недавней партнерши, на ее красивые ягодицы, так сексуально покачивающиеся при ходьбе… Я начал припоминать нежность кожи (кожи щек, я имею в виду). — Мужчина? Да быть этого не может!

– Решает не фотограф! – заключила Таня.

— Но ты разве не почувствал ехо пенис? Нет? — настаивала Мари.

Нас, видимо, «затирали». Две недели назад меня бы это возмутило. А теперь было всё равно.

Я вновь мысленно вернулся к нашему танцу. Так вот что означают улыбки Мари и других танцующих… Оказывается, они вовсе не выражали восхищение моими танцевальными способностями, а просто наблюдали, как трансвестит делает мне массаж… И только теперь до меня дошло, что для девушки размерчик ее трущейся области и правда был великоват. Но с другой стороны, я ведь еще был совсем новичком в премудростях этого танца сообщающихся гениталий…

Я распотрошила «ананас» и переоделась в ядовито-зелёное платье с длинным рукавом, для начальной сцены. К нему прилагались твидовое пальто в форме эклипса, шляпа-колокол и сумочка из крокодильей кожи. Две пары колготок лежали на дне корзины. В таком наряде я была похожа на английское судно «Faith» – вся по горло покрыта тяжёлой обшивкой. Но зато получила от девушек радующие слух комплименты: «Очень идёт!» Даже Аска высказалась:

— Но это ты показала мне на нее, — укоризненно напомнил я Мари.

– Тебе так лучше… А вон то, давешнее сексапильное неглиже – прямо жуть!

— Я же пошутила, ты, гууупый и не в меру серьезный хангличанин!

Танцовщицы, все в одинаковых пышных капроновых платьях и с бантами на головах, хлопали наклеенными ресницами. У Аски они были до того увесистыми и длинными, что она еле поднимала веки. Как дюймовочки, они принялись кружиться в танце, репетируя свою сцену.

— О’кей, — признав свое поражение, сказал я. — С этого самого момента единственной, кто будет допущен к массажу моих брюк, будешь ты, договорились?

Татьяна собрала сумку, готовясь уходить. Я тоже затолкала Думку в целлофановый пакет, отклеила ресницы и стёрла яркую помаду с губ.

Вышли мы из театра вместе. И снова наткнулись на Кейширо-сан, будто он караулил нас:

Мари кивнула. Похоже, слово «массаж» она восприняла буквально. В перерывах между танцами она продолжала увлеченно атаковать меня дразнящими движениями рук. Что же касается танцев, особенно мне нравилось, когда африканки выходили на традиционный hélicoptère, в котором они наклоняются вперед и заставляют бедра часто-часто ходить ходуном, практически занимаясь сексом со своими мужчинами.

– Ну что, подружки, на сегодня всё?

Заметив, что этот танец вызвал во мне неподдельный интерес, Мари решила еще больше подогреть интерес, прибегнув к помощи пальчиков.

Попрощавшись с «разведчиком», мы направлялись в сторону метро. Таня показала вдаль:



– И меня, и Агнессу поселили вон там, в дешёвом отеле. И что за логика у руководства? Почему мы должны оплачивать жильё в Осаке из собственного кармана?

К тому времени, когда мы вернулись ко мне, было яснее ясного, что я ни за что на свете не завалюсь сейчас же спать.

– А мне агентство арендовало квартиру. Отсюда на метро одна остановка. Придётся заплатить десятую часть гарантий.

После часа физических нагрузок я наконец-то дал себе передышку и со спокойной душой закрыл глаза, готовясь улететь в мир грез, а Мари продолжала нежно поглаживать меня по животу.

– Ну-у, у тебя хоть квартира! И стирать и готовить можно. А мне целый месяц в тесном номере тусоваться. Ну я пойду… Докупить надо кое-что из косметики…

— Вот видишь, даже хангличане могут научиться amour, — заключила она. — А февраль — это месяц сплошной amour.

* * *

«Мне повезло, что этот год не високосный», — подумал я и погрузился в уже наваливавшийся сон, в котором я видел себя монашкой.

Мне тоже требовалось многое купить из предметов гигиены, но на магазины у меня не было сил.

Я шла к входу в метро, качаясь на ветру и отшатываясь, как битая кляча, от прохожих. В тонких колготках у меня застыл весь низ. Мамочка! Ты ведь всегда тревожилась, что я застужусь «по-женски»? Обещаю тебе, мама, непременно куплю «вниз» тёплое нижнее бельё! Рейтузы с начёсом тут, пожалуй, и не найти… Поищу тёплые леггинсы. Завтра… мама… а сегодня я до потери сознания вымотана от притворства! Мне бы только добраться до кровати, не упав по пути…

В метро не вошла. Остановила такси и за несколько минут добралась до жилого комплекса. Квартирка у меня была игрушечная. В десятиметровой комнате стояли впритык кровать, холодильник и письменный стол. Проходя между ними с втянутым животом на крошечную кухню, я без конца ударялась об углы двуспальной кровати. Единственное окно выходило на железные лестницы и мусорные баки. Но зато светлый паркет в коридоре был начищен до блеска, в комнате было тепло, и в ванной стояла стиральная машинка. А в туалете – фешенебельный унитаз с множеством кнопок и сиденьем с подогревом.

Меня сильно тошнило. Жизненно важной стала элементарная бытовая вещь – снова начать есть. Из такси я заметила, совсем рядом с домом, круглосуточный мини-супермаркет «Seven Eleven». Побрела за ланч-боксом и соками. Заодно и вход в метро нашла – в двух шагах от дома.

Времени было пять часов. Давясь рисом и жареным лососем, я любовно поставила на стол семейную фотографию: молодые мама и папа, мы с Алексом и две бабушки. Мне на фотографии лет четырнадцать – гляжу в объектив с надутыми губами. Кажется, тогда папа отругал меня за распущенные волосы, требуя, чтобы мне заплели косу.

Наконец-то вокруг никого. И мне не надо насиловать себя, играя «прекрасную маркизу».

Заведя будильник на пять часов утра, я выпила первую из трёх таблеток снотворного. Затем обняла маминого петушка, и минут тридцать, до того момента, пока подействовало лекарство, мы с Думкой катались по кровати и выли.

Глава 2

МАРТ: Удовольствие, которое могут доставить суппозитории[145]

Проснувшись, первым делом я, как обычно, стала соображать чистые у меня волосы или надо мыть. Затем силилась вспомнить расписание предстоящего дня. Вроде бы какой-то прогон спектакля… Пальто-эклипс… Размер обуви 25… Маме я вчера не звонила… Ну, значит, позвоню вечером…



И вдруг разбуженный мозг, голосом тёти Лики, жахнул: мамы больше нет! И так каждое утро… Безотрадность, бессилие что-либо изменить нарушали работу моих мозговых клеток, мешали им управлять ситуацией, принимать решения, корректируя расшатанную до предела нервную систему. Мозг заходил в тупик от своего безвластия: повернуть время вспять не под силу, избежать тяжёлой утраты невозможно, вернуть маму нельзя.

Я знакомлюсь с неимоверно щедрой системой медицинского обслуживания во Франции и даже опробую метод лечения, воздействующий, так сказать, сзади

Тогда он посылал электрический импульс в опорно-двигательную систему – буйствуй, расшвыривай подушки и одеяло, бей ногами матрац. Что я и делала. Затем пила успокоительное.

* * *



Всю ночь я проспала верхом на Думке – у него даже клюв вдавился в красный гребешок на затылке. В ванной у зеркала потренировалась, не улыбаясь, поднимать уголки губ, чтобы складки горечи не выдали коллегам моей драмы. А вот сияние глаз никак не удавалось. Сознание ругало «Не притворяйся! Ты тут одна!»

Считается, что французы двуличны, но в некоторых вещах они более прямолинейны, чем мы, англосаксы. Например, в выборе названий для предметов.

Благодаря напутствиям Тамаки-сан я села в метро на правильную ветку, потому что она была одна. И в нужном направлении. Вышла на следующей станции, ища выход № 2. У театра, возле служебного входа собралась толпа поклонников. Видимо, до начала спектаклей уже караулили звёзд. На меня посмотрели удивлённо, недоумевая, зачем это чужестранка входит в японский театр.

«Soutien-gorge» — это бюстгальтер, но если переводить буквально, то — «опора для груди». Мне кажется, подобный перевод наводит на мысли о некоем хирургическом приспособлении, благодаря которому женские груди не свисают у наших леди до колен. Во французском варианте слова «пожарный» заложена куда меньшая прыть — «pompier» означает «оператор насоса». А месяц «март» звучит по-французски «mars», прямо как планета или бог войны. И в этом году такое название как нельзя лучше описывало происходящие события. Раз уж март — это месяц войны, я решил, что пришло время называть вещи своими именами.

В вахтерной сидела худенькая пожилая дама. Мне требовалось «расписаться» в своём присутствии. Для этого я повесила деревянный жетон со своим именем на панель в форме пагоды, с выгравированными на ней ветвями елей, а также японским котом Манеки-неко, который своей поднятой лапой загребает счастье, удачу и большие доходы. Затем дама показала мне обувной шкаф с ячейкой под номером 29. Мне требовалось сменить уличную обувь на «домашние тапочки», то есть тенниски.

Миновало уже полгода с тех пор, как я начал работать в Париже. К марту в моем распоряжении имелись разработанные варианты меню, образцы униформы и тексты объявлений о вакансиях. Казалось, все готово к запуску сети чайных.

* * *

Но все, что мы реально имели в наличии, это наша болтовня.

Меня это не особо волновало, пока я решал проблемы с maison, но теперь, когда я с головой погрузился в работу, я все чаще чувствовал приближение неприятного запашка, характерного для стремительно развивающейся гангрены, — над проектом нависла смертельная опасность.

В гримёрной все были в сборе. Ресницы наклеены. Грим наложен. Девушки одевали костюмы и парики для начальной сцены. Аска вкладывала в бюстгальтер силиконовые вкладыши. Таня сидела у зеркала в одном нижнем белье. Агнесса ела шоколадное пирожное.

До самого конца первой мартовской недели я никак не мог собрать всю команду на совещание.

У моего зеркала, на бумажной тарелочке, расписанной ягодами клубники, лежало такое же пирожное под прозрачной плёнкой. Сидящая рядом Агнесса, с шоколадной крошкой на губах, произнесла:

— Ладно, взгляните на наши результаты, — сказал я и раздал графики хода работ, отражающие в пяти цветах зияющие промахи стратегии.

– Аска-сан угостила всех! Вкусные-е-е!

Марк, Бернар, Стефани и Николь отодвинули кофейные чашки и уткнулись в сетку, состоящую из пустых и отмеченных галочкой квадратиков.

Аска мило улыбнулась мне:

– Кушай, пожалуйста! Только что купила! Во французской кондитерской.

Держа свой экземпляр прямо перед собой, будто это руль, Жан-Мари отклонился на спинку стула. Я заметил, что к кофе он не притронулся. Мой шеф только что вернулся с делового обеда, проходившего в стенах министерства сельского хозяйства. Возможно, качество кофе, который варит наша машина, не отвечает строгим министерским стандартам.