— Да, отличная мысль. Ты с нами? — спросил я Флоранс.

Для Саньки, следовавшего в последнем возке поезда, не осталось незамеченным, как выбрался кардинал из кареты невесты и побрёл в свою колымагу. Санька сказал Фрязину:

— Нет, вы оставайтесь здесь, а я принесу, — предложила Карла.

- Смотри-ка, Иоанн, святой отец не в духе. Чем же его царьградская невеста озадачила?

Пока Карла добывала нам кофе, Флоранс успела немного рассказать о своей работе в компании. Она трудилась в бухгалтерии. По ее словам, работа не самая интересная, но в данный момент ей не хотелось ничего менять. Как я со временем выяснил, такую позицию занимали тысячи высококвалифицированных специалистов. Если дела в компании идут хорошо, ваши шансы быть уволенным равны нулю. Поэтому для многих не оставалось ничего иного, как зависнуть на своем посту, помирая от тоски и однообразия, но быть уверенным в завтрашнем дне. На мой взгляд, это то же самое, что остаться на необитаемом острове с огромным запасом сухого экстракта куриного бульона.

Я уже втайне начал мечтать о скорейшем возвращении Карлы, способной избавить меня от этой грустной истории, различных версий которой я и так наслушался на уроках. Но Флоранс, словно прочитав мои мысли, в мгновение сменила тон беседы.

- С чего ты взял, Александр? Кардинал своё исполнил, скоро передаст Софью государю и небось получит от него богатые дары.

— Почему же ты не позвонил мне? — спросила она, нацепив игривую улыбку.

— Ну, так вышло…

— Нашел кого-то еще? — Она кинула быстрый взгляд в сторону Карлы, которая уже болтала со сворой парней, или, вернее, отбивалась от них, еле сдерживавших слюнки.

- Может, и так, но опасаюсь, не заставил бы нас великий князь ответ нести, исправно ли мы вели посольство?

— Карла? Нет, мы просто коллеги. У нее есть бойфренд.

— Тогда… кто-то еще?

12 ноября 1472 года.

— Нет, нет, ни с кем я больше не встречался, — сам того не желая, грустно признался я.

Но это было правдой. Даже с Николь я не предпринял попытки. Вместо того чтобы предложить ей частные занятия по l’anglais de l’amour[166] я предложил ей рассмотреть вариант, чтобы «ВьянДифузьон» платила непосредственно школе за ее обучение. (Андреа пообещала мне выплачивать по десять процентов с каждого приведенного в школу клиента.) Николь же слегка расстроилась, увидев в моем приглашении слишком прямой намек на то, что отныне за свое общение я хочу получать деньги. Из ее последующих реплик я сделал вывод: Николь не настигло бы огорчение, предложи я ей перенести наши еженедельные посиделки из ресторана в ее спальню. Но к тому времени как эти мысли посетили меня, было уже слишком поздно. А для кратковременных, ни к чему не обязывающих отношений она, со своей ранимостью и чувствительностью, явно не подходила. («Временами ты бываешь таким занудным моралистом», — говорил я сам себе несколькими часами позже, лежа в одиночестве в кровати и бессмысленно перелистывая журнал. В то время у меня еще была собственная комната.)

Полдень. Стихла вьюга, и проглянуло солнце. Сначала робко оно показалось в просвете туч, а вскорости небо очистилось, и солнце заиграло совсем не по-зимнему.

То ли мой вид, то ли какая-то реплика вызвали смех Флоранс. Она смеялась с задором, от всего сердца.

— А что такого произошло?

С самого утра московский люд запрудил улицы, толпился на Красной площади у кремлёвских соборов. Гомон, выкрики неслись отовсюду.

«У нее красивые зубы, без пломб», — отметил я про себя.

— Ничего, — ответила она, все еще продолжая смеяться.

Но вот враз заблаговестили во всех московских храмах. Басовито гудели именитые многопудовые, им торжественно отвечали разной величины колокола и колокольца.

— Эй, ты ничего не заметила? — спросил я ее.

Она огляделась, обвела взглядом соседние пустующие столики — народ постепенно расходился, ведь время обеда близилось к концу — и еще раз посмотрела в сторону Клары.

— Нет, — удивленно ответила она.

Москва встречала византийскую царевну, невесту великого князя Московского Ивана Васильевича.

— Ты говоришь на французском, а я на английском. Не забавно ли?

— Я заметила, — сказала Флоранс.

Кремль Софья и взглядом не успела окинуть, как её со спутниками провели в собор, заполненный людьми. Все они были в дорогих нарядах, шубах неизвестного Софье меха, в украшениях из золота и сияющих камней в оправе.

— Раньше мне не приходилось общаться подобным образом. Обычно я говорил на английском, а мой собеседник коверкал язык, вынуждая меня разбирать его ужасный акцент.

Подошёл седой митрополит, заговорил, и голос его был успокаивающий. Софья поняла: он благословляет её. Постепенно речь его сделалась строгой, и Софья не спускала глаз с митрополита.

— Как в случае с Мари?

— Да. — На этот раз мы рассмеялись вместе. — Или иногда еще я пытаюсь говорить на французском, но с трудом нахожу слова, чтобы выразить хотя бы половину того, что хочу сказать.

— А что ты хочешь сказать? — спросила Флоранс.

А как ей хотелось посмотреть на женщин, на великого князя, который стоял с ней рядом! Улучив мгновение, она повернула голову и обомлела. Она не ожидала увидеть такого. Перед ней стоял высокий статный мужчина с внимательными глазами под тёмными бровями и аккуратно подстриженной бородой.

«Типично женский вопрос, — подумал я, — да еще заданный с характерным игривым огоньком в глазах. А глаза красивые, карие», — вдруг заметил я. В какой-то момент я понял, что не хочу, чтобы Карла возвращалась.



— О! Боюсь, это слишком заурядно, — ответил я.

Он взял её руку, чуть прижал, и была та рука горячей, так что кровь вдруг прихлынула к сердцу Софьи. Она покачнулась, но князь Иван поддержал её.

— Да?

— Но у тебя такая шелковая кожа.

Всю службу правил митрополит. Когда Софья пришла в себя и чуть повела очами, она заметила в стороне братьев великого князя и здесь же, ближе, увидела его сына, Ивана Молодого, разительно похожего на отца, разве только без бороды. Он внимательно разглядывал будущую мачеху. Она почувствовала этот изучающий взгляд и поёжилась.

— А что в этом заурядного?

— Напоминает восточный шелк.

— Ах, это. Тогда да, заурядно. — Флоранс рассмеялась и чмокнула меня в руку, которая быстро скользнула по ее оголенному плечику и вниз по линии груди. — Но это не шелк. Это тысячи литров крема и молочка, которые еженедельно выливаются на мою кожу.

Отстояв службу, Софью провели к матери великого князя. Невеста государева остерегалась этих смотрин больше всего. Ещё по дороге в Москву приставленная к ней боярыня рассказала, что великий князь любит мать и послушен ей.

— Ммм… Ты права, я чувствую приятный запах молочка.

Ее спина и правда источала нежный запах кокоса. «Меня вынесло волной на берег необитаемого острова, — подумал я, — но рядом уже нет наскучившего куриного бульона».

Когда Софью ввели в покои княгини-матери, она ожидала увидеть старуху. Но перед ней предстала женщина с царственной осанкой, которую и старой не назовёшь. Её глаза смотрели по-доброму.

Флоранс посмотрела на меня, перевернувшись на бок:

— Вообще-то не в моих правилах приглашать мужчин к себе в первый же день знакомства. Ты осознаешь это?

Я утвердительно кивнул и чуть осмотрелся. Перед тем как мы нырнули в ее огромную кровать, у меня было не так много времени насладиться интерьером. Если бы не присутствие Флоранс, вносившее ощущение реальности, можно было подумать, что ты находишься в выставочном зале восточных предметов интерьера — так обильно была украшена ее спальня. Ярко-красные обои и кашемировые шторы были, очевидно, высланы родственниками из Пондишерри, в прошлом Франция владела этими территориями на юге Индии.

Софья заметила румяна на её щеках и улыбку. Она что-то говорила, но Софья не поняла. Потом ей перевели. Старая княгиня сказала:

- Эта византийка недурна, была бы лишь умом достойна великого князя…

— Думаю, что, как минимум, мужчины хотя бы угощают тебя ужином. — Мы встретились сразу после работы и отправились к ней. Флоранс жила в двадцатом округе, неподалеку от кладбища Пер-Лашез. В шесть тридцать мы уже были в кровати.

Когда Иван Молодой увидел царьградскую царевну, он сразу понял, что отец получил достойную невесту. Она была не то что красива, но властна и потому не могла быть доброй к нему, молодому великому князю…

За это оскорбительное предположение она бросилась на меня с кулаками, но я сковал ее настойчивыми объятиями и крепко прижал себе. Полагаю, я поступил правильно.

— А когда твой парень возвращается из Ирака? — спросил я, лишь отчасти шутя.

Иоанна Фрязина великий князь не судил. Он предал его на собор священников.

— Дурачина, у меня нет бойфренда. А я… я для тебя не просто игрушка? Не просто подвернувшаяся кандидатура для секса за временным неимением других?

Всего один вопрос задал итальянцу митрополит Филипп:

— С твоей стороны было бы разумней сначала задать этот вопрос, а потом раздеваться.

И вот мы уже в новой схватке, а затем впопыхах ищем на полу очередной презерватив из купленных в ближайшей к ее дому аптеке.

- Как мог ты, Иоанн, опуститься на колени перед латинянином?



Ничего внятного не ответил Фрязин.

Я открыл глаза — темно, и только блеск зрачков Флоранс, неотступно следящих за мной. Я повернулся, чтобы лучше видеть эти глаза, и долго вглядывался в них, что в других обстоятельствах доставляло мне чувство дискомфорта.

Суров был приговор: дом монетного мастера Иоанна Фрязина разрушить, а его самого, заковав в железы, с женой и детьми сослать в Коломну на поселение…

После чего мне в голову пришла безумная идея.

И было у неё, Софьи, венчание, и был свадебный пир с обильными столами и множеством гостей, когда молодые красивые девушки пели застольные песни.

— Знаешь что, Флоранс? Давай в этот уикэнд пойдем и сдадим кровь на СПИД.

Чуть приподнявшись, она наклонилась, чтобы поцеловать меня.

А ещё утром, на рассвете, её водили в баню, купали в душистых травах, гребнем расчёсывали распушённые волосы, и боярыня, одевавшая её, поведала, что невеста обязана перед первой брачной ночью разуть мужа.

А ведь в наши дни это одно из самых романтичных предложений, которые ты можешь сделать девушке.



Всё выдержала греческая невеста, и когда в спальню вели, и когда раздевали, снимали с неё всё, обнажая бесстыже, а когда вошёл великий князь Московский Иван, она встала на колени, стащила с него мягкие, расшитые жемчугом сафьяновые сапоги и отдалась его ласкам.

Результаты были отрицательными, хотя нервная дрожь, охватившая каждого при вскрытии конвертов, возможно, и сказалась на работе сердца. Нам требовалось немедля отправиться домой и заняться любовью — иного способа успокоиться не существовало.

Пожалуй, «успокоиться» — не самое подходящее в данном случае слово. Оказалось, что в свободное от работы время Флоранс преподавала нечто под названием пилатес[167] — по ее словам, что-то среднее между йогой и растяжкой. Все известные ей позы мы испробовали и в постели. Часа два в таком режиме — и ты начинал испытывать тянущие боли в тех местах, о существовании которых даже не догадывался. Однако новые ощущения еще на пару шагов приближали к состоянию нирваны.

А утром за трапезным столом слегка разрумянившаяся Софья покосилась на великого князя Ивана Молодого. Тот вспыхнул под её взглядом и отвернулся.

Я разорвал на мелкие кусочки свой билет на поезд (честно говоря, предварительно обналичив его) и перевез свои вещи к Флоранс. Педру, Луиш и Васку лаконично, без лишних церемоний попрощались со мной, и мы пожелали друг другу удачи (мне так показалось). Эта малюсенькая loge и правда была своего рода оазисом для кочевников, готовых бесстрашно пробираться сквозь парижскую пустыню.

Мысленно сказал князь Иван, обращаясь к Всевышнему: «Господи, не введи мя во искушение, но избави от лукавого…»

Квартира Флоранс не шла ни в какое сравнение — просторная, необъятная. Она занимала два верхних этажа дома, имела три комнаты, а окнами выходила на кладбище. По всему периметру последнего этажа шел балкон. Погожими днями можно было вылезти из постели и, показывая солнцу пяточки (как и любые другие части тела), наслаждаться жизнью.

Встал и вышел из-за стола, чуть слышно прошептав:

Человек циничный скажет, что я решил по полной использовать представившиеся мне бонусы. Ведь в результате я улучшил свои жилищные условия и удовлетворил сексуальные потребности. В ответ на такое заявление я бы выбрал следующий метод: обратился бы за помощью к месье да Кошта, способному одним ударом свалить наповал этого циника. После чего, оставляя его, размозженного, на верную смерть, я бы пожелал ему Bonne journée.[168]



- Прости мысли мои греховные…

Как-то в субботу журналисты решили прекратить забастовку, несмотря на то что в ходе избирательной кампании не изменилось ровным счетом ничего — она по-прежнему была скучна и занудна. Как и в случае с остальными многочисленными забастовками во Франции, перманентно присутствующими в жизни страны, кардинальных изменений не произошло. Остановка рабочего процесса была здесь своего рода выражением народного творчества — забастовка ради забастовки.

В то субботнее утро мы с Флоранс сидели на скамейке кладбища. Может, вы усмотрите в этом что-то мрачное, но нет — кладбище Пер-Лашез напоминало скорее малюсенький городок, просторный и светлый. Широкие аллеи, похожие на городские трассы, делили пространство на кварталы. А большинство надгробий смахивали на небольшие домики. К тому же это был тихий городок, густо засаженный зеленью: ни тебе пробок, ни толкотни. Отличное место, если вы хотите побездельничать и прочувствовать негу первого по-настоящему теплого весеннего утра.

В полночь над Москвой повис тревожный набатный гул. Его подхватили малые звонницы, понесли через ближние леса, будоража окрестные сёла и деревеньки.

В этот час нас разделяли только пара кофейных стаканчиков, взятых по дороге в одном из кафе, и пакет с круассанами. Я читал английский журнал, посвященный музыке, а Флоранс впервые за несколько недель взяла в руки французскую газету. На первой же полосе красовался заголовок: «ЗАБАСТОВКА ЖУРНАЛИСТОВ ПОДОШЛА К КОНЦУ». По-моему, это и так было очевидно.

Мы с Флоранс были на кладбище не одни: кто-то пришел отдать дань памяти родным и возложить цветы на могилу, а кто-то относился к числу туристов, желающих взглянуть на могилу Оскара Уайльда, Фредерика Шопена или Джима Моррисона.

Этой ночью случился в Кремле пожар. Началось у церкви Рождества Богородицы. Не успели загасить, как огонь перебросился на митрополичий двор. Деревянные строения горели ярко. Сбежался весь московский люд. Трезвонили колокола, а пламя бушевало.

— Глянь-ка, это случайно не твой бывший шеф? — спросила Флоранс.

Великого князя Ивана Молодого пробудил набатный гул и крики:

Оторвав взгляд от журнала, я посмотрел на приближающуюся группку: молодые люди в неряшливо свисающих джинсах, глаз не видно из-под длинных челок, за спиной болтаются рюкзаки. Пол можно было отличить только по открытой полоске живота у девушек. И ребята, и девушки попеременно смотрели то в карту, то на указатель с названием аллеи.

- Москва горит!

— Если только он увлекся пирсингом и проколол живот…

Иван знал, много бед причинили пожары Руси. В сутки-другие огонь сжигал целые города. Дотла сгорали рубленые княжеские и боярские хоромы, ремесленные посады, в пламени рушились бревенчатые крепостные стены. Но едва уляжется дым и не успеют просохнуть бабьи слёзы, как на пепелище люди рубили новый город…

— Да нет же, вот. — Она подсунула мне газету.

Натянув сапоги, князь выскочил из дворца. Пылали палаты митрополита. Из палат, из боярских хором, что в Кремле, челядь волокла кованые сундуки, лубяные коробья.

На внутреннем развороте было опубликовано фото Жан-Мари в компании мрачных фермеров. Подзаголовок сообщал, что фермеры прибыли в Париж, гонимые желанием наполнить фонтаны в садах Трокадеро, по другую сторону реки от Эйфелевой башни, гниющей клубникой: не французской — испанской. Короткая заметка рассказывала о протесте фермеров против дешевой импортной клубники, наводнившей рынки, которая препятствует развитию сельского хозяйства Франции. В статье умалчивался тот факт, что к середине апреля клубника во Франции вряд ли вызреет, но это, похоже, меньше всего беспокоило и фермеров, и поддержавшего их Жан-Мари.

Князь Иван кинулся на пожарище. Услышал голос князя Холмского:

Мой бывший шеф, герой в глазах фермеров, обещал сделать все от него зависящее, когда он наконец-то займет некий пост, способный наделить его полномочиями запретить импорт всех иностранных товаров, но в особенности продукцию испанских спекулянтов и англосаксонских интервентов.

- Торопись, мужики, эвон, огнище перекидывается! Рушь, не давай пламени волю!

Внешний вид Жан-Мари соответствовал идеальному образу французского политика — безупречно сидящий дорогой костюм, отглаженная рубашка с галстуком, эффектная улыбка. Liberté, égalité, vanité.[169] Фермеры окружили его дружной стайкой, и создавалось впечатление, что они только что прикончили всех политических оппонентов своего кумира — такие алые (от сока клубники) были у них руки. Сам Жан-Мари оставался безупречно чистым.

Иван увидел митрополита. Тот стоял, воздев руки. Князь крикнул топтавшимся рядом с Филиппом чернецам:

К нам подошел человек из банды клонов французского Джима Моррисона.

- Уведите владыку с пожарища! К утру справились с огнём.

— Где… — начал он.

Митрополит так и не ушёл с пожарища. Только к рассвету вернулся он в покои, долго умывался над тазом, чернец поливал. Владыка тёр подгоревшую бороду, думал, отчего гневен Бог на Москву, что карает её огнём?

— Вам налево, — ответила Флоранс.

Позвал служек, попросил отвести его на Троицкий двор. Так владыку причастили и соборовали.

— Спасибо, мадам, — вежливо поблагодарил парень, и банда устремилась в нужном им направлении. Один из них начал напевать: «Всадники грозы…»

Он лежал на широкой лавке, и в очах у него бушевало пламя.

— Ну, он и идиот, — сказал я. — Я имею в виду Жан-Мари. Как он может заявлять подобное? Что он запретит ввоз иностранной продукции? Во Франции собираются выращивать кокосы?

К утру вошедший чернец увидел скончавшегося митрополита…

— Но во Франции действительно выращивают кокосы, — сказала Флоранс.

На Вербной неделе съехались в Москву епископы со всей русской земли и на соборе был возведён на митрополичий стол епископ коломенский Геронтий.

— Где, в гигантской подземной теплице, подогреваемой теплом ядерной энергии?

Боярская дума тихая, благостная. Сошлись бояре степенные, расселись по своим местам на скамьях вдоль стен, споры до поры не затевали.

— Нет. Франции принадлежат несколько островов в Карибском море и Тихом океане.

Иван Васильевич с сыном Иваном Молодым сидели в креслах, что на помосте, на бояр поглядывали.

— Это ее колонии?

Наконец Иван Третий заговорил:

— Нет, некоторые из них являются частью Франции, просто департаменты, как, например, Дордонь. Таким образом, у нас выращивают и кокосы, и бананы, и манго. И если уж быть к Жан-Мари справедливым, хотя я согласна, что он идиот, надо заметить, он говорит, что Франция и ее заморские территории, а к ним нужно добавить и издавна дружественные нам страны Западной Африки, могут самостоятельно обеспечить себя продовольствием. Знаешь, все-таки мы не ведем себя, как Англия. Франция до сих пор не признает, что утратила статус империи. Мы говорим, что против глобализации, но на самом деле мы и не прекращали этот процесс.

- Ахмат во гневе, дань требует, через посла спрашивает, аль забыл великий князь Иван Васильевич, что Московская Русь данница ордынская?

— О! — только и сказал я.

Бояре сначала робкие голоса начали подавать, потом зашумели:

Выходит, у Жан-Мари была разработана четкая и убедительная стратегия. Вынужден признать, он славно поработал. Его шалости с ввозом британской говядины говорили о том, что недовольство французских фермеров заботят его меньше всего. Масштаб его лицемерия был сопоставим с его безразличием.

Но наверняка в избирательной кампании моего бывшего шефа была какая-нибудь брешь.

- Сколь веков платить? Аль Ахмат мыслит, что Золотая Орда на веки вечные на шею нам села?

— А что насчет икры? Ведь она приходит сюда из Ирана или России, так?

- Доколь унижаться?

— Думаю, во Франции уже есть свои фермы по выращиванию осетровых, — ответила Флоранс. — Конечно, его предложения никогда не увидят свет, но звучит интересно. Из лозунгов Жан-Мари становится понятно, что Франция с большим удовольствием будет получать продукцию от собственных колоний, нежели чем покупать у соседних стран. На самом деле мне в голову пришел только один продукт, который он не сможет раздобыть на территории Франции. Я, конечно, не говорю о таких специфичных товарах, как русская водка или канадский кленовый сироп. Так вот, этот продукт — чай.

Иван Молодой прикрыл ладонью глаза, слушал. Бояре распалялись, одни кричали - платить, не доводить до греха, другие - против.

— Ну, конечно, чай! Это же так логично!

Государевы братья долго выжидали, отмалчивались.

— Да, чай в основном идет из бывших колоний Англии, верно? Какое-то количество выращивается во Вьетнаме, который когда-то был нашей колонией, но масштабы все равно не те.

Князь Холмский подскочил, взмахнул рукой:

- Да, было время, собирали дань, но ныне не позволим!

— Значит, Элоди была права. Чай станет наркотиком.

Иван Третий повернул голову к молодому великому князю Ивану, будто совета ждал. А тот недоумённо заметил:

- Разве Русь Московская всё ещё та, какой её татары видели двести лет назад?

— Элоди?

Мялся государь: и те правы, и эти. Но ведь Золотая Орда в силе. А что воевода Юрьев в Сарае побывал, так то случайный набег, татары не ожидали. Но воевать с Ордой?..

Но Дума, кажется, уже определилась: дань в Сарай не давать, повременить, посмотреть, что Ахмат предпримет.

— Это дочь моего босса. — Флоранс заинтересовалась этим персонажем, но я-то знал, что у нее нет ни малейшего шанса узнать что-либо, кроме уже открывшегося ей факта о существовании этой девицы. — Я хотел сказать, что, стань Жан-Мари президентом, французам запретят пить чай. Это будет караться законом строже, чем курение травки. Люди будут изготавливать значки в форме чайного листа, и Англия станет своего рода Амстердамом, куда французские наркоманы будут приезжать за своей порцией кайфа, который способен подарить только лапсан соучон.

Приговорили бояре, однако не расходились, выжидали, что государь скажет. А Иван Васильевич по палате очами повёл и сказал:

- Бояре думные, с того дня, как вступили мы в родство с византийским домом Палеологов, высоко вознеслась Московская Русь. Чую, настанет время и великие князья московские цесарями назовутся.

Насторожились бояре: что ещё вздумается государю? А Иван Молодой на них с любопытством и насмешкой взирает.

Государевы братья ровно на дичь стойку сделали, склонны кинуться на старшего брата: чего ещё взалкал? Угличский Андрей и Волоцкий Борис готовы выкрикнуть: «И так всю власть под себя подмял, аль того мало?»

МАЙ: 1968 год, и все такое

Видно, учуял это Иван Третий, смягчился:

- Что цесарями зваться, так то ещё впереди, а вот печать наша и герб византийскому должны соответствовать, с двуглавым орлом византийским быть. И будут они означать величие Руси Московской.



Иван Молодой смотрел на отца с уважением. С той поры, как тот связал себя браком с греческой царевной, молодой великий князь Иван знал, что отец свою власть, величие князя Московского приумножит властью Палеологов…

Первым подал голос князь Даниил Ярославский:

В череде бесконечно долгих уик-эндов, накопившихся отпускных, которые нужно использовать, и неизбежных забастовок французы знают, что, если ты не закончил все свои дела до первого мая, ты — в дерьме

- Слова твои, государь, истинные. Земля русская превыше иных государств, так почто там цесари правят, а у нас великие князья? Негоже достоинства наши умалять!



Бояре одобрительно зашумели:

В мае шестьдесят восьмого года студенты выкорчевывали камни из мостовых Парижа и закидывали ими выставленные полицией баррикадные заграждения до тех пор, пока не было свергнуто ультраконсервативное правительство Шарля де Голля. Любой француз скажет вам, что mai soixante-huit[170] в корне изменил дальнейшую судьбу Франции. Я не имел возможности убедиться в этом лично, но тут же вспомнил слова Джейка: «Они по-прежнему плывут в том же направлении». Те, кто когда-то в студенческую пору закидывал полицию камнями, сами стали ультраконсервативными правителями, политическая верхушка осталась той же, и даже президентский пост занимает сторонник политики де Голля. Единственное существенное отличие состоит в том, что теперь все камни в мостовых забетонированы.

- Прав князь ярославский!

Но май играет огромную роль во французских календарях. Потому как если год во Франции начинается в сентябре, то заканчивается он в мае.

- Кому как не Москве великолепие Царьграда принять? И герб и печать наши должны соответствовать византийским!



Первое мая во Франции — официальный выходной (забавно, но на французском это звучит так: fête du travail[171] как будто бы во время fête du vin[172] вы занимаетесь чем угодно, но не распитием вина). Также государственные праздники — восьмое мая (в честь Дня победы во Второй мировой войне) и двадцать девятое мая (Вознесение Господне). В этом году все они выпали на четверг, поэтому каждый раз служащим предоставлялось то, что во Франции называется pont, то есть своеобразный мост: можно взять пятничный день как дополнительный выходной за свой счет, и таким образом выходные длились целых четыре дня. Если еще учесть, что во Франции рабочая неделя длится тридцать пять часов, то представьте, какая уйма счастливого времени была дарована нам с Флоранс. Многочисленные майские утра, проведенные в кровати, были великолепны!

Воеводы Беззубцев с Нагим-Оболенским крикнули в один голос:

Но и в июне, надо заметить, работе отводилось не особо много времени.

- Тем паче что дочь последних Палеологов Софья Фоминична в Москве ныне! А она единственная наследница величия империи Византийской!

В дополнение к официальному выходному, выпавшему на понедельник, многим еще предстояло до конца месяца израсходовать положенные им отпускные. Поэтому служащие брали недельку-другую до того, как начнутся основные летние отпуска.

В любом случае, июль был на носу, и я не видел особого смысла развивать бурную деятельность вплоть до la rentrée в сентябре.

Тут молчавший до этого митрополит Геронтий посохом пристукнул:

Как правило, во Франции считается, что если ты не выполнил все запланированное до тридцатого апреля, то ты по уши в merde.

- Яко ты государь Руси православной, то и брать ей под своё крыло всех христиан, на каких иноверцы замахиваются!

- Воистину! - загудела Дума. На том и порешили.

В довершение ко всему в том мае, события которого я воспроизвожу, учителя решили объявить забастовку сразу после первого мая. Из года в год им предоставлялся практически четырехмесячный отпуск, но они были лишены ponts, что заставляло их чувствовать себя ущемленными. В связи с этим офис той фирмы, где работала Флоранс, был переполнен детишками, снимающими ксерокопии с собственных физиономий и прокалывающими скобками свои пальчики. Следовательно, объем выполненной работы сократился еще больше.

Великий князь Иван Молодой намерился выехать в Торжок, когда вдруг случилось событие, изменившее его планы.

А раз забастовки являются своего рода народной забавой французов, каждый решил присоединиться к бастующим учителям — работники почты, продавцы, водители грузовиков, актеры, служащие ресторанов, занятые в раскрытии устричных раковин, работники сыроварен, закройщики жилеток для официантов, формовщики багетов, работники ферм по изготовлению сосисок и представители любой отрасли французской промышленности, какая только могла прийти вам в голову.

Вы можете счесть такую обстановку не самой удачной для начала реализации нового проекта. Но именно тогда я и начал воплощать в жизнь свою идею.

В один из майских дней 1474 года стали рушиться стены нового Успенского собора, уже возведённые до второго яруса.

Где-то в начале мая я отказался от преподавательской деятельности. Все равно больше половины моих учеников прекратили посещать занятия в силу бесконечной вереницы выходных. Так что я сказал «до свидания» своей начальнице (которая на прощание спросила, нет ли у меня среди детей, или друзей, или домашних животных знакомых, которые могли бы стать учителями английского) и отправился на встречу со своей бывшей подружкой Мари. Это было как раз за неделю до того, как банковские служащие объявили забастовку.

Бойфренд Мари опять отсутствовал, но Флоранс заверила меня, что я вне потенциальной опасности стать жертвой сексуальных домогательств. Но на всякий случай я все же назначил встречу в офисе Мари: стеклянный фасад, выходящий прямо на улицу, придавал мне уверенности. Если случится что-нибудь плохое, то это произойдет на глазах у многочисленных прохожих.

Что было тому причиной, Бог ведает.

Надо признать, я льстил себе. Со слов Флоранс я понял, что Мари видела во мне исключительно объект, которому требовалась ликвидация сексуальной неграмотности. Англичане такие coincé (скованные, или в буквальном смысле слова забитые), что я, собственно, и доказал, сбежав из ее постели в нашу первую встречу, а потому она хотела раскрепостить меня. Теперь, когда я сам стоял на ногах, Мари была счастлива за меня, как может быть счастлив французский родитель за сына, впервые вышедшего на забастовку.

Иван Третий дознание самолично вёл. Зодчие на камнетёсов валили, те на зодчих. И когда государь, окончательно запутавшись в поисках виновных, спросил сына, что делать, великий князь Иван возьми и посоветуй:

Я и прежде видел Мари в строгой одежде или наблюдал, как она снимала ее, но сейчас мне было слегка не по себе сидеть напротив в качестве клиента, обратившегося за помощью к финансовому консультанту. И еще более не по себе, когда по окончании переговоров мой финансовый консультант завершил сделку, откровенно поцеловав меня в губы. Даже во французских банках не всегда встретишь такой широкий спектр услуг.

Мари открыла мне займ сроком на год с абсолютно нулевым залогом.

— А что, если я не смогу его выплатить?

- Надобно италийского мастера поискать, в той стране зодчие славные. Эвон какие дворцы и храмы возвели!

Она пожала плечами:

— Не задавай глюпых вопросов. Ты выплатишь. Ты ведь хороший парень. И мой друк.

В то время в Венецию отправлялся к дожу русский посол Семён Толбузин, человек рода честного.

В Париже вы не пропадете, если у вас есть друг. Мари сказала, что деньги появятся, как только закончится забастовка.

Дед его воеводой у великого князя Василия Дмитриевича служил.

Позвал его Иван Третий и поручил сыскать такого мастера, какой бы на века строил.

Деньги нужны были конечно же для того, чтобы открыть чайную. Родственные связи Флоранс — а значит, и прямые поставки дешевого чая — помогли мне осуществить эту идею. С какой стати я буду отказываться от рентабельного проекта только потому, что абсолютно недееспособная команда, от которой я хотел избавиться, наконец-то распрощалась со мной?

Ответственное и деликатное поручение Семён Толбузин выполнил с трудом. За большие деньги, десять рублей в год, согласился приехать в Московию знатный архитектор Аристотель Фиораванти, проложивший впоследствии дорогу на Русь великим иностранцам.

Вместе с Флоранс мы бегло проанализировали проект с экономической точки зрения. Благодаря ее знанию бухгалтерии, она быстренько сварганила продуманный бизнес-план. По ее подсчетам, в течение следующего года она смогла бы уйти со своей рутинной работы и присоединиться ко мне. Готовность француженки, имеющей стабильную работу, бросить ее ради моей идеи послужила окончательным доводом. Мы просто обязаны победить!

Единственную потенциальную угрозу нашему детищу я видел в лице Жан-Мари. Ведь я собирался воспользоваться проделанными им исследованиями рынка, его опросниками. Попытается ли он призвать меня к юридической ответственности за конкурирование с бывшим работодателем? Или, с формальной точки зрения, с нынешним работодателем? Официально я до сих пор числился в его штате.

Теперь-то я уже понимал, что он оставил идею с чайными ради политической карьеры. Правые силы и партии фермеров дали ему понять, что он может далеко пойти, если будет действовать разумно. Так что он взялся за ум и покончил со своим «англосаксонским» продовольственным проектом.

Однако на его беду, если я захочу раскрыть общественности всю известную мне информацию (достоверность которой я мог доказать с помощью сохранившейся переписки) о махинациях с ввозом говядины, я могу с легкостью вышвырнуть своего бывшего шефа из рядов бизнесменов и поставить жирный крест на его политической карьере.

Раскрывать тайну их романа со Стефани, протекающего преимущественно на рабочем столе, не было смысла, потому что обвинения в супружеской неверности только прибавят ему популярности. Так, Миттерана, бывшего президента, французы зауважали с новой силой, после того как на его похороны пришла незаконнорожденная дочь. Во Франции политик без любовницы — все равно что мериф без оружия: люди думают, что он лишен реальной власти.



Глава 2



Также не было смысла утверждать, что мэр Жан-Мари планировал строительство атомной электростанции ради собственной выгоды. Это все равно что разоблачить проститутку в том, что она имеет свою выгоду, занимаясь сексом. Каждый и так знал это.

Но я знал, что если наброшусь на него с доказательствами об импорте английской говядины, то застану его врасплох.

Как-то повстречался на княжьем подворье Ивану Молодому Санька. Князь спросил насмешливо:



- Поди, вспоминаешь, как в отрочестве голубей пугали?

Выборы были назначены на третье воскресенье мая, таким образом, у меня оставалось не так много времени, чтобы надавить на Жан-Мари, пока он еще был уязвим.

- Нет, княже, недосуг мне о голубях думать. Я ноне насилу вину с себя скинул за Фрязина.

Я позвонил в офис за неделю до выборов и убедил Кристин соединить меня с боссом. Она сказала, что ей вполне реально грозит получить нагоняй за это, но решила рискнуть, потому что «во все времена я вел себя с ней как истинный джентльмен». Так что, оказывается, есть свои плюсы в том, что вы в свое время не переспали с девушкой.

Молодой великий князь пристально посмотрел на Саньку:

— Да? — в трубке раздался недовольный голос Жан-Мари.

- То так. Мог бы и ответствовать за грехи, в каких неповинен.

— Мне нужно поговорить с тобой.

Промолчал Санька. Встреча с бывшим товарищем не слишком обрадовала его. Видел, в какой власти князь ныне. А Иван Молодой продолжал:

— А мне не нужно.

- Время настало, Александр, сын Гаврилы, суетное. Ровно тучи какие-то сгущаются и грозой пахнет. Ну как громыхнёт? Смекаешь ли?.. Как ту грозу отвести? Вот и думаю. - Взглянул на Саньку. - И мыслится мне, к посольской избе надобно поворотиться. Послам ноне следует за рубеж больше выглядывать… Решили посла к Ахмату нарядить. Задумал государь и с крымским ханом Менгли-Гиреем урядиться. А с посольством к нему тоже надобно слать боярина и дьяка необычного, такого, чтоб сумел Крым с Москвой заодно связать. Как видишь, Александр, сын Гаврилы, ноне не то время, когда Дмитрий Донской или Александр Невский полчищами на полчища вставали и бились. Теперь на воевод равняться должно. С разных сторон над недругом нависать, как на Казань ходили…

— Возможно и так, но мне нужно.

Великий князь Иван Молодой выговорился, уже отошёл, однако повернулся:

Мне повезло, что он не сказал «а мне не нужно» еще раз. Иначе мы могли бы продолжать в том же духе, пока один из нас не умер бы от голода.

- К Настёне заходил я, сына твоего Саньку поглядеть. Проворен он!

— Говори, — сказал он и зашуршал какими-то бумагами, давая мне понять, что не особо настроен внимательно слушать.

Иван Третий озадачил Посольский приказ, велев найти дьяка разума недюжинного и на язык воздержанного. И чтоб мог без толмача с татарами общаться.

Мне не хотелось прибегать к открытым угрозам в дальнейшем шантаже по телефону. Что ж, на самом деле именно это я и сделал, полагая, что Жан-Мари оборвет меня как неотесанного дилетанта и пошлет. Без лишних упоминаний об английской говядине я дал ему понять, что намерен встретиться с ним во что бы то ни стало в понедельник, ну, в крайнем случае, во вторник.

Долго подбирали, наконец остановились на Никите Васильевиче Беклемишеве. Хоть годами ещё и молод, но разумен от Господа. А уж на язык воздержан!

Повстречал его как-то молодой великий князь Иван, посмотрел да и скажи:

Мы договорились встретиться в его квартире в Нейи, в среду в семь вечера.

- Как мыслишь, Никита? Ахмат Москве враг - то известно, но друг ли ей Менгли-Гирей?

— Чуть позже у меня назначен деловой ужин, — уточнил Жан-Мари, чтобы я не обольщался перспективой провести приятный вечерок в его компании и получить гостеприимное приглашение остаться переночевать.

Дьяк Беклемишев враз понял, на кого пал выбор, его в Орду пошлют, и исполнить поручение великого князя будет мудрено. Москва попытается искать сторонника против Ахмата, а таким может быть только крымский хан.

— И у меня, — ответил я. Вместе с Флоранс и Мари мы договорились встретиться в недорогом кафе с индийской кухней и отметить наше начинание. Но это в том случае, если Жан-Мари не спустит меня с балкона, выслушав мое предложение.

Путь послу московскому избрали необычный, степью. Доном опасались: ордынские татары перехватят. Оно, правда, и в степи небезопасно. В степи разгульные казаки подстерегают…



Перед самым отъездом дьяка привели к государю. Посмотрел он на Беклемишева изучающее, брови поднял:

В ту среду всеобщая забастовка достигла своего апогея, и в городе воцарился хаос: повсюду груды грязи, обозленные люди, автомобильные пробки, отсутствие электричества и свежих багетов. Люди, ставшие свидетелями такого коллапса, говорили, что даже в мае шестьдесят восьмого все было не так мрачно.

- Не молод ли, поручение-то необычное?

Но в какой-то момент, побив предыдущий рекорд зафиксированных разрушений, бастующие, все как один, вернулись на свои рабочие места, ведь им нужно было израсходовать положенные отпускные.

- Я, государь, на то и дьяк приказа Посольского.

Дверь открыла жена Жан-Мари. Она, как и в нашу первую встречу, была в отличной форме. Корни подкрашены — галочка. Свежий налет загара — галочка. На руке браслет из последней коллекции Dior — галочка. Бюстгальтер держит груди на заданной высоте, под углом в восемьдесят градусов — галочка, галочка.

- Коли так, то слушай и запоминай. Хан Ахмат орду на Москву пошлёт и захочет князя литовского Казимира в союзники заполучить. Ты, Никита, разумен и знать должен, как вести себя перед ханом крымским. Нам бы с ним урядиться в дружбе жить. Уразумеешь, дьяк? И ещё: коли случится лиху на Русь пойти, то стоять бы нам на врага заодно с ордой крымской. Друг другу другом быть, а недругу недругом…

Она протянула мне руку и проводила в гостиную, не удостоив при этом приветственными репликами или хотя бы улыбкой. Если такой прием не связан с только что вколотыми инъекциями ботокса, то, боюсь, я стал персоной нон-грата в этом доме.

Поклонился Никита Васильевич, а Иван Третий продолжил:

Гостиная, как и прежде, завораживала своей изысканностью и открывающимся видом на Булонский лес (интересно, много ли парижских квартир, расположенных на верхних этажах, смотрят окнами исключительно на верхушки деревьев?). Но со времени моего последнего визита здесь кое-что все-таки изменялось, и изменялось коренным образом. На каминной полке, выполненной из мрамора, теперь стоял эффектный глиняный бюст Марианны. Нет, нет, не администратора из офиса Жан-Мари. Не знаю, кому захочется постоянно натыкаться на ее взгляд, придирчиво наблюдающий за всем происходящим с каминной полки, даже если бедняжка облечена в глину. Эта Марианна была революционной героиней, кем-то вроде французского дяди Сэма. Франция оставалась самой собой: вместо бородатого пожилого дядюшки с рекламы жареных цыплят образ страны воплощала полуобнаженная женщина.

- Подпиши, дьяк Беклемишев, с Менгли-Гиреем такую ряду, чтоб не бывать мира между ордой Ахмата и крымцами…

На мой неискушенный взгляд, бюст являлся настоящим произведением искусства. Имя «Марианна» было выведено фигурным древним шрифтом от руки. Приглядевшись, можно было разглядеть даже отпечатки пальцев скульптора, умело доводившего свою работу до совершенства. Похоже, эта антикварная вещица была единственной в своем роде. Да, Жан-Мари усердно инвестировал в свою новую политическую карьеру.

С тем и отправился дьяк Беклемишев, посол московский, к хану Менгли-Гирею.

Будь я серьезным шантажистом, я бы немедленно схватил бюст и, символично размахивая им в воздухе, как будто ставлю под угрозу будущее Жан-Мари, грозился бы разбить его вдребезги, если мои требования не будут выполнены. Но я довольствовался разглядыванием шедевра с близкого расстояния, хотя и рискнул кончиком пальца коснуться неимоверно упругих сосков Марианны.

Далека степная дорога в Крым.

Ехали с остановками и ночлегами. Костров не разводили, чтоб не привлечь лихих людей.

— Ты далеко не первый. — Из-за неожиданной реплики Жан-Мари я чуть было не смахнул статую с полки. В роскошной голубой рубашке, но пока еще без галстука, он незаметно появился из соседней комнаты, что была за моей спиной. — Если приглядеться, там, где дотрагивались до ее груди, осталось маленькое — как это по-вашему — темное местечко. Мне кажется, большинство предпочитает правую. — Он самодовольно усмехнулся собственному мастерству в политической сатире. По сравнению с его настроением во время нашего телефонного разговора мой бывший шеф казался куда более веселым. И тут мне пришло в голову, что он мог попросить своего приятеля и по совместительству охранника с функцией взломщика дверей приготовить для меня какую-нибудь особо мучительную смерть, поджидающую меня сразу же за этими дверьми.

Всё продумал дьяк Никита Васильевич: как станет убеждать Менгли-Гирея, чтоб заодно быть, а коли не согласится, так хотя бы короля польского и великого князя литовского в страхе держал. Крымцы своими набегами страшны.

Жан-Мари стоял, не сходя с места, и ждал, пока я пересеку гостиную. Потом спешно пожал мне руку, еще раз подчеркивая ту разницу, с какой принимал меня у себя в первый раз. Тогда можно было подумать, что вот-вот в его руках окажутся документы по усыновлению и он объявит меня своим единственным сыном и наследником.

Мы присели на стоящие друг против друга антикварные кресла с позолоченными ручками, и Жан-Мари в процессе нашего пока еще пустого разговора, вытащив из кармана брюк увесистые запонки, начал отворачивать манжеты рубашки — решил сыграть роль «Месье Безразличный».

Уже до Перекопа добрались московские послы, когда узнали, что Менгли-Гирей свергнут и брошен в Манкуйскую крепость. Не успели послы московские одну новость переварить, как прослышали, что к крымским берегам причалили турецкие корабли, освободили Менгли-Гирея и снова посадили на ханский стол. Менгли-Гирей признал себя вассалом Турции…

— Полагаю, теперь в квартире Элоди живет кто-то другой? — сказал я, желая хоть как-то сдвинуть разговор с мертвой точки.

А московского посла дьяка Никиту Беклемишева, ограбив и избив, татары отпустили на Русь, пригрозив вдругорядь продать его в рабство…

Он пожал плечами. Мертвая точка не подвергалась воздействию.

Басенкова, посла государева, в Сарае бесчестили. Хан Ахмат даже на порог дворца его не пустил, узнав, что он не привёз требуемой дани, да ещё сказывал, что о ней ему ничего не ведомо.

— Мне просто интересно, Жан-Мари, какое тебе до этого было дело? Ведь я платил за аренду.

Озлился Ахмат и велел кинуть посла в темницу и держать, пока великие князья московские не одумаются и не вернут долги.

Он сделал глубокий вдох, подыскивая слова, которыми можно было бы закрыть эту тему:

Сидит посол в темнице, а за глинобитной стеной базар шумит, мулла с минарета на утренний и вечерний намаз правоверных скликает.

— Иногда друг может нуждаться в твоей помощи.

В первый месяц дьяк всё себя успокаивал, что хан вспомнит посла и освободит. Но Ахмат забыл о нём.

— Понятно.