Сид с улыбкой поймал лопату. Корабельная кочегарка его не пугала. Он и так находился в аду. Тем поздним вечером, когда Индия пришла к нему в «Баркентину», ему подумалось, что их любовь – проклятие. Сейчас он был убежден: так оно и есть. С ней он познал рай. Теперь будет познавать ад – бесконечную вереницу лет, тянущихся год за годом. Лет без нее.

– Энди Маккин, – представился второй кочегар. – Мы будем работать в первую смену. Советую раздеться. Скоро здесь будет жарко.

Сид поднялся на борт «Аделаиды» полчаса назад. Его ждали. Задержка с выходом судна – самая пустячная любезность, какую мог ему оказать капитан. В свое время Сид обогатил этого человека, скупая у него контрабандный опиум. Едва Сид оказался на борту, буксир потащил судно от причала в открытое море. Сид успел закинуть сумку с вещами на койку и спуститься в кочегарку, как с мостика последовала команда «полный вперед».

– Давай, приятель! Начинаем! – крикнул ему Энди.

Сид сбросил куртку, стянул через голову рубашку. Через десять минут с него ручьями катил пот. Они с Энди перестали быть людьми, превратившись в винтики корабельной машины. Топка огромного пароходного котла пожирала каждую лопату угля, брошенную в ее пасть, и требовала новых. Огонь опалял Сиду кожу. Мышцы поврежденной руки возмущались всякий раз, стоило ему поднять лопату. Рана под лопаткой отзывалась волнами боли. Сид не возражал. Он приветствовал боль, поскольку она вытесняла все остальное: каждое воспоминание и обещание, каждую надежду.

Боль вытесняла слова приглашения, которое он увидел на каминной доске в кабинете Фионы. Это была последняя ночь в доме сестры. Ему не спалось. Сид встал и отправился бродить по дому. Зашел в кабинет. Разглядывал фотографии, поднимая их и вновь ставя на место. Листал книги Фионы и ее деловые записки. Тогда-то ему на глаза и попалась карточка цвета слоновой кости с текстом, напечатанным каллиграфическим шрифтом.

Граф и графиня Бернли рады сообщить о браке их младшей дочери, леди Индии, с лордом Фредериком Литтоном, вторым сыном леди Бингэм и покойного графа Бингэма. Частная церемония бракосочетания состоится в имении семьи Бингэм Лонгмарше в субботу, 24 ноября. После краткого медового месяца на севере Шотландии чета возвратится в Лондон, где будет жить в доме № 45 по Беркли-сквер.

Приглашаем оказать нам честь и почтить своим присутствием бал, который будет дан в субботу, 15 декабря…

Читая эти слова, Сид чувствовал, будто кто-то проник к нему в грудь и вырвал сердце. Все это казалось настолько нереальным, что у него закружилась голова. Быть такого не может, думал он. Оказывается, может. Ну почему из всех мужчин она выбрала Литтона? Индия знала, что́ он за тип. Знала, чего он хочет: не ее, а ее денег.

– Почему, Индия? Почему? – спрашивал вслух Сид.

Почему после всех мерзостей, устроенных ей Фредди Литтоном, она собралась выйти за него замуж?

Из-за тебя, бывший Сид Мэлоун, мысленно ответил он себе. То, что сделал с ней Сид, было хуже. Полюбил ее, а потом предал их любовь, покусившись на жизнь Джо Бристоу и убив Джемму Дин. Если даже Фиона поначалу верила в это, то Индия тем более.

В последующие дни его злость на Индию полностью иссякла, сменившись жутким горем. Сид был не вправе упрекать Индию в принятом решении. Она всего лишь вернулась в знакомый мир, где был Фредди, аристократический брак, безопасность, надежность. Если кто и заслуживал упрека, так это он сам. Упрека за то, что позволил себе поверить в любовь, когда жизнь учила его обратному.

Больше он никогда не сделает такой чудовищной ошибки.

«Аделаида» везла плужные лемехи и другой фермерский инвентарь в Момбасу, порт в Британской Восточной Африке. Оттуда их путь лежал на Цейлон, в Коломбо, за грузом чая. В Коломбо Сид планировал сойти на берег и устроиться на плантацию. Чайную или каучуковую – ему было все равно. Он согласится на любую честную работу за скромные деньги. Тяжелый физический труд, когда в конце дня так выложишься, что никаких мыслей в голове не остается. Когда не остается сил вспоминать и горевать.

Он всегда хотел отправиться в море. Море отмоет его дочиста, как он когда-то надеялся. Уже отмыло. Сид Мэлоун умер и исчез. Теперь он был Сидом Бакстером, скромным кочегаром. Невидимым. Анонимным. Человеком без прошлого, без истории. Человеком, у которого есть только будущее – бесконечное и беспросветное.

– Сбавь обороты, приятель! – крикнул ему Энди. – Найди себе подходящий темп. Это же дьявольская работенка. На такой скорости ты и дня не продержишься, не говоря уже про все плавание до Коломбо.

Сид улыбнулся.

– Это обещание? – крикнул он в ответ и еще быстрее заработал лопатой.



Глава 79

– Индия! Ты как себя чувствуешь? Что ты там застряла? – спросила Мод, настойчиво стуча в дверь уборной.

– Мод, я в порядке. Сейчас выйду, – откликнулась Индия, хотя чувствовала себя ужасно.

Она стояла, склонившись над унитазом, в крохотном туалете при церкви Лонгмарша. Утром Индию дважды стошнило в комнате. И вот опять.

– Нервы, только и всего, – соврала она сестре.

Индия вытерла рот, побрызгала лицо водой и открыла дверь.

Ее сестра, только что вернувшаяся из Парижа, стояла перед туалетом с дорожной сумкой в руке.

– Успела в последнюю минуту. Леди Бингэм сказала, что ты здесь. Индия, как это понимать? Что вообще происходит?

– Я выхожу за Фредди. По сути, уже через десять минут.

– Это мамочка мне рассказала. Три дня назад, когда мне взбрело в голову позвонить ей из отеля и спросить, не привезти ли ей отрез шелка из Парижа, – сердито произнесла Мод.

– Я не хотела, чтобы ты знала. Думала, начнешь меня отговаривать. Мама была того же мнения.

– Естественно, начну! – пробормотала Мод, бросая сумку на пол. – Помнится, месяц назад ты заявляла, что больше не желаешь видеть Фредди. Рассказывала обо всех его пакостях. И вдруг – такой поворот. Чем это вызвано?

– Ситуация и так непростая. Пожалуйста, не усугубляй ее. У меня на то есть причины. Вряд ли ты их поймешь.

– А я очень постараюсь понять.

Индия посмотрела на сестру. Хотя бы сейчас Мод не насмешничала.

– Тогда слушай. – Индия присела на скамью, расправила юбку своего белого костюма с глухим воротником. – Я беременна. Ребенок не от Фредди. Он согласился признать ребенка своим в обмен на приданое. Мир очень жесток, и я не хочу, чтобы мой ребенок страдал от обстоятельств своего появления на свет.

– А куда делся отец ребенка? Почему ты не вышла за него?

– Я собиралась. Не здесь. В Америке. Но он… умер.

– Чертовщина какая-то.

– Согласна.

– И кем он был?

– Этого я сказать не могу. И поверь, тебе лучше не знать.

– Индия, это твоя жизнь. Как бы ты ни желала защитить будущее ребенка, ты уничтожаешь собственное. Понимаешь?

– Понимаю.

Мод ходила перед ней взад-вперед, качая головой:

– Мама здесь? Отец тоже?

– Они уже в капелле, вместе с Литтонами. Приехали вчера из Лондона, после улаживания финансовых дел с Фредди.

Не дожидаясь подписания брачного контракта, Фредди нанял архитектора и декоратора для преображения их дома на Беркли-сквер.

– Через год это будет самый красивый и блистательный дом в Лондоне, – сказал он Индии. – Успей до свадьбы заказать себе новые платья. По возвращении из медового месяца нас ожидает бал на двести гостей. Там будут Кэмпбелл-Баннерман, лидеры обеих партий и просто известные люди. Будь я проклят, если не верну себе представительство от Тауэр-Хамлетс.

Индия и раньше знала об амбициях Фредди, но тогда его сдерживала нехватка денег. Теперь, получив от тестя обещанную сумму, Фредди развернется по-настоящему. Его амбиции сделаются безграничными. Индия подумала о бесконечной череде обедов. О планировании меню и рассаживании гостей, об утомительных церемониях знакомства и отупляющей светской болтовне. И ни в одном зале, ни в одной комнате она уже не увидит лица Сида, не услышит его голоса и не заглянет ему в глаза. Ее обдало волной неутихшего горя. Индия наклонилась, чтобы сестра не увидела ее слез.

– Этот костюм покупала мама, – сказала она, теребя оборки на манжетах. – Правда, жуткий?

Мод села рядом, помолчала, потом сказала:

– Помнишь, как летом мы здесь собирались? Уиш еще был жив. Я процитировала тебе строчки из Теннисона: «Уж лучше полюбить и потерять любовь, чем никогда ее не знать». – Мод невесело рассмеялась. – Ты тогда назвала его дураком.

– Я понесла заслуженное наказание. Любовь, которую я потеряла, – единственная любовь, какая у меня была. Другой такой уже не будет. Но Теннисон оказался прав. Какой бы краткой ни была моя любовь, я рада, что познала ее.

– Все не так уж и плохо, – сказала Мод, касаясь руки Индии. – Это только кажется. Ты же знаешь, жизнь можно… компенсировать. Есть способы отвлечься.

– Ты о каких способах? – печально улыбнулась Индия. – О тех, что я видела в притоне Тедди Ко? Нет, Мод, благодарю покорно.

– Ты не угадала. Вообще-то, я думала о твоей больнице.

– Больница для меня закончилась. Таково было одно из условий Фредди. Я должна стать добропорядочной женой члена парламента, целиком преданной его интересам.

– Но тебе никто не запретит заниматься детьми, – сказала Мод. – Один на подходе. Наверняка появятся и другие.

– Да. Я найду, чем еще себя занять, – смело заявила Индия. – Для начала займусь французским. Всегда хотела выучить этот язык и вечно не хватало времени. И за итальянский возьмусь. Смогу читать великих поэтов. Попробую рисовать. – Индия закрыла глаза, ее лицо болезненно сморщилось. – Боже мой, Мод! – прошептала она.

В дверь постучали. Она приоткрылась, и в щель просунулась голова священника.

– Прошу прощения, леди Индия. Вы готовы? Ваш жених уже здесь.

– Да, ваше преподобие, – решительно ответила Индия. – Ты встанешь со мной? – спросила она Мод, беря сестру за руку.

– Индия, ну должен же существовать другой способ. Ты не обязана жертвовать собой. Уезжай отсюда. Немедленно. С Фредди я разберусь сама.

Индия поднесла палец к губам Мод, остановив ее возражения.

– Сегодня я буду засыпать с мыслью, что мой ребенок не узнает жизненных тягот. Для меня сейчас это главное.

Сид умер, но оставил ей частичку себя. Он будет жить в их ребенке. Индия увидит его в улыбке малышки, в ее глазах. В смехе дочери услышит его смех.

Она назовет дочь Шарлоттой. Сид рассказывал, что когда-то его звали Чарли. Шарлотта. Ее ребенок. Не дочь Фредди. Ее дочь. Она будет любить малышку так, как любила отца девочки: всем сердцем и душой.

Индия взяла букет. Фредди сам выбирал цветы. Ярко-красные розы.

– Для меня немыслимо, чтобы ты несла белые розы, – сказал он, отдавая ей букет. – Они для девственниц, а не для шлюхи Сида Мэлоуна.

Индию шокировала его жестокость, но она быстро оправилась.

– Сегодня ты получишь от моего отца чек на триста тысяч фунтов, – шепотом ответила Индия. – Так кто из нас шлюха?

Фредди помрачнел и быстро ушел. Такими будут наши отношения, подумала она. С этим человеком она проживет остаток жизни. С этим человеком она будет делить постель. От последней мысли у нее едва не сдали нервы.

– Идем, Мод, – сказала Индия. – Пора.

Они вышли в притвор и прошли в капеллу. Как только сестры появились в начале прохода, заиграла одинокая арфа.

Фредди стоял возле алтаря и торжествующе улыбался. Лощеный, элегантный, в серой визитке и полосатых брюках. Рядом с ним стоял Бингэм. Индия глубоко вдохнула и двинулась к нему.

Священник лучезарно улыбнулся ей, но она почти не видела его и не слышала его слов. В голове звучал голос Сида, говорившего, что любит ее и что их любовь была ошибкой. «Не была, – мысленно ответила ему Индия. – И никогда не будет».

Началась церемония бракосочетания. Священник прочел молитвы. Жених и невеста произнесли слова брачной клятвы. Фредди надел на палец Индии кольцо, она надела кольцо на его палец. Потом он целомудренно ее поцеловал. Вот и все, они обвенчались. Лорд Фредерик и леди Литтон, муж и жена.

За стенами церкви догорал закат. Близился вечер. По обе стороны паперти собрались фермеры, арендующие землю у Литтонов. Они поздравляли новобрачных, бросая под ноги горсти риса. Мать Фредди повела их в дом, где ждал свадебный ужин. Фредди взял Индию под руку. Ее радовало, что люди заняты разговорами, а значит, ей не придется произносить учтивые фразы. По пути к дому она смотрела на Лонгмарш. Поздней осенью здешние поля и леса превращались в мозаику оранжевых, охристых и коричневых пятен. С таким же успехом сейчас могла быть зима. Ей окружающий пейзаж казался серым.

Дорога сделала поворот к дому, и здесь новобрачных и гостей ждал сюрприз. В двадцати ярдах стоял крупный олень-самец с великолепными развесистыми рогами.

– Боже мой! Где этот чертов егерь? Бинг, позови этого лежебоку! Пусть принесет нам ружья, – сказал Фредди.

Фредди выпустил руку Индии. Он прицелился в оленя из воображаемой винтовки и губами сымитировал звук выстрела. Животное услышало звук, но не вздрогнуло. Олень смотрел на Индию.

«Беги, – мысленно приказала она оленю. – Убегай отсюда и никогда не возвращайся».

Олень моргнул, нагнул свою красивую голову и убежал.

– Сбежал, поганец, – вздохнул Фредди.

– В другой раз, – сказал Бингэм, хлопая брата по спине. – Ты теперь женатый человек, старый крот. Скачки с препятствиями закончились.

Послышался смех и подтрунивания. Сестра Фредди взъерошила ему волосы. Бинг велел поторапливаться, поскольку умирал с голода. Процессия двинулась дальше, но Индия осталась стоять. Она смотрела, как олень пересек поле и перепрыгнул через каменную стену.

К глазам подступили слезы, но Индия справилась с ними. Она не будет плакать. Возможно, потом, но не здесь и не сейчас. Вместо этого она произнесла клятву. Настоящую. Не те бессмысленные слова, которые она одеревеневшим языком бубнила Фредди. Эти слова шли от сердца. Я люблю тебя, Сид. И всегда буду любить.

– Дорогая, ты идешь?

Индия едва не вздрогнула. Разумеется, это был Фредди. Он ждал ее на дороге. Остальные ушли вперед. Индия посмотрела на него. Улыбка, нацепленная им, чтобы произвести благоприятное впечатление на свою и ее семьи, исчезла. Глаза Фредди были холодными. За его спиной мрачно высился замок Лонгмарш. Индия в последний раз оглянулась на оленя, но тот исчез.

– Да, Фредди. Иду.

Часть третья




Лондон, 1906 год




Глава 80

Сэр Дэвид Эрскин, парламентский пристав палаты общин, посмотрел в окно на лужайку, где стоял памятник Кромвелю, и нахмурился. Официальная церемония открытия парламентской сессии закончилась. Собравшиеся разошлись, король уехал, а члены обеих палат занялись своими делами. Тишина в Вестминстере соответствовала такому же тихому пасмурному февральскому дню, что должно было бы радовать парламентского пристава, но не радовало.

– Слишком уж нынче тихо, – обратился он к своему помощнику. – Не нравится мне это, мистер Госсет. Совсем не нравится.

– Сэр, вполне вероятно, что он… перевоспитался, и на этот раз нас ждет сессия без каких-либо потрясений, – ответил помощник парламентского пристава.

– Бывает, и корова летает, – усмехнулся Эрскин. – Он что-то задумал. Нутром чую, так оно и есть. Попомните мои слова: еще до конца дня мы обязательно о нем услышим.

Эрскин стоял прищурившись, приложив руку к груди. Сейчас он был похож на старинного главаря шотландского клана, защищающего свою крепость. Отчасти так оно и было. Являясь парламентским приставом, Эрскин отвечал за поддержание порядка в палате общин. За время пребывания на этом посту ему приходилось разбираться с разными людьми и ситуациями: от заблудившихся туристов и душевнобольных посетителей до крикливых заднескамеечников и бомб. Но поведение уважаемого члена палаты от Хакни всегда застигало его врасплох и загоняло в тупик.

– Он теперь министр, – сказал Госсет. – Премьер-министр поручил ему заниматься трудовыми отношениями. Возможно, это заставит его вести себя сообразно новой должности.

– Сомневаюсь, – возразил Эрскин. – Премьер-министр еще не раз пожалеет об этом назначении. Он рассуждает так: некий человек пинает дверь клуба, потому что этого человека туда не пускают. Достаточно впустить, и все будет в порядке. Нашему премьеру невдомек, что этот человек пинает дверь, поскольку хочет разнести в щепки сам клуб.

– Сэр, мне кажется, утром он вел себя вполне благопристойно.

– Именно кажется, – подхватил Эрскин. – Но я наблюдал за ним во время королевской речи и видел его взгляд. Такой взгляд у него бывает всякий раз, когда он злится. Едва король уехал, он тоже улизнул. То и другое меня настораживает.

Утром состоялось официальное открытие сессии парламента, что всегда происходило при новом составе правительства. Церемония была помпезной и зрелищной. Короля Эдуарда встречали толпы приветствующих. Он проследовал по Королевской галерее и занял свое место на троне в палате лордов. Затем, по установившейся традиции, король отправил герольдмейстера за парламентариями палаты общин. И тоже по традиции, парламентарии захлопнули дверь перед самым носом герольдмейстера, утверждая свое право заседать без вмешательства лордов и монарха. Герольдмейстер постучался трижды, после чего дверь открылась, и парламентарии отправились в палату лордов слушать тронную речь короля. В таких речах излагались цели, которые предстояло достичь новому правительству.

– Думаете, его что-то возмутило в королевской речи? – спросил Госсет.

– Зная его, скорее всего, он возмутился тому, о чем не услышал. Король ни слова не сказал о домах престарелых, школах для сирот и приютах для бездомных шелудивых кошек. Одному Богу известно, что́ его возмутило на этот раз. Но я знаю… – Эрскин осекся, услышав негромкое тарахтение мотора; Госсет тоже услышал. – Ну вот, легок на помине. Госсет, так я и знал. Так я и знал!

– Где же он, сэр?

– Там, – ответил Эрскин, махнув в северном направлении.

Человек в инвалидной коляске пересекал Парламентскую площадь. Его коляска двигалась гораздо быстрее, поскольку была снабжена мотором. Коляску изготовила фирма «Даймлер». Максимальная скорость достигала двадцати пяти миль в час. Эрскин знал это по собственному опыту, поскольку часто был вынужден бежать за коляской.

Плохо было одно то, что уважаемый член палаты от Хакни возвращался в Вестминстер. Но еще хуже было другое. За ним шел целый батальон, насчитывавший триста женщин, вооруженных плакатами и транспарантами. Процессию сопровождали газетчики. Они зарабатывали на этом человеке. Он всегда что-то демонстрировал, против чего-то протестовал, постоянно был готов устроить спектакль. Вот и сегодня о нем напишут больше, чем о премьер-министре, подумал Эрскин.

Для многих этот человек был героем, бойцом, святым. Как и все, Эрскин знал его историю. Уроженец Восточного Лондона, сумевший преуспеть. И очень преуспеть. Намереваясь кардинально улучшить жизнь в Восточном Лондоне, он почти шесть лет назад решил участвовать в парламентских выборах от лейбористской партии и, к удивлению всей страны, победил. Но спустя несколько недель после победы один известный бандит стрелял в него. Пуля, застрявшая в позвоночнике, парализовала ему ноги. Будучи не в состоянии выполнять свои обязанности, он сложил с себя полномочии, и после дополнительных выборов его место занял Фредди Литтон, прежде уже занимавший этот пост.

Многие считали, что выходец из Восточного Лондона распрощается с политикой и будет жить так, как живут инвалиды. Но они ошиблись. Он не позволил увечью помешать его политической карьере. О ее прекращении не было и речи. Весной 1901 года он вернулся в политику и занял вакантное место представителя от Хакни, победив на дополнительных выборах. Люди восхищались его подвигом, восклицая, что ничего подобного в парламентской практике еще не было.

Но, как думал Эрскин, сделанное мало интересовало этого человека. Его интересовало только то, что не сделано.

Госсет прищурился, глядя на плакаты.

– «Избирательные права для женщин – немедленно!» – прочел он вслух. – «Честные и равные права для всех!». – Госсет оглядел толпу. – Черт бы его побрал, сэр! С ним и миссис Панкхёрст!

– Вы заперли двери?

– Конечно, сэр.

– Молодец. Если он думает, что сумеет провести этих ведьм внутрь, действительность обманет его ожидания.

Эрскин и Госсет не тронулись с места, продолжая наблюдать за «силами вторжения». Те двигались по Сент-Маргарет-стрит, направляясь к входу для посетителей.

– Сэр, вы помните капусту? – спросил Госсет.

– Разве такое забудешь? – усмехнулся Эрскин.

Тогда уважаемого члена парламента возмутил закон, поддержанный тори. Этот закон обязывал уличных торговцев платить налог со своих тележек. Бунтарь назвал такое предложение «гнилым, как старые кочны», и призвал торговцев протестовать. Те отправились в Вестминстер, привезя туда двадцать телег гнилой капусты. Вход для членов парламента утопал в осклизлых кочнах. От зловония щипало глаза. Возникший хаос устранили далеко не сразу, но закон был отклонен.

– А орущих младенцев помните? – задал новый вопрос Госсет.

– Еще бы, – проворчал Эрскин.

Эту выходку уважаемый член парламента устроил, когда отклонили его запрос на финансирование бесплатной больницы для женщин и детей в Уайтчепеле. Он собрал толпу рассерженных и крикливых матерей Восточного Лондона. Те взяли своих еще более крикливых младенцев и заполонили галерею для публики. Поднявшийся шум сорвал заседание. Пришлось вызывать полицию. Женщин удаляли силой. Газетчики раструбили об этом по всей стране, обвиняя правительство Бальфура в жестоком безразличии к нуждам бедняков. Когда члены парламента собрались вновь, больница получила деньги.

– И не забудьте про гору навоза! – усмехнулся Госсет. – До сих пор помню выражение лица премьер-министра, когда он это увидел.

– Вас, мистер Госсет, никак, забавляют подобные выходки? – спросил Эрскин, сердито посмотрев на помощника.

– Ничуть, сэр, – ответил Госсет, поспешив сделать хмурое лицо.

Да уж, гора навоза! – подумал Эрскин. Никто не посмел обвинить в этой дерзкой выходке уважаемого члена палаты от Хакни, но его почерк явно прослеживался.

После всеобщих выборов новое правительство Бальфура представило на рассмотрение «закон Тафф Вейла», обязывающий профсоюзы возмещать работодателям ущерб, который те понесли в результате забастовок. Возмущенный таким отношением к профсоюзам, уважаемый член парламента встал и во всеуслышание назвал закон навозной кучей, вонь от которой распространяется до небес. Спикер и премьер-министр тут же вынесли ему порицание, однако новости о готовящемся законе и возражениях парламентария появились едва ли не во всех вечерних газетах. Тем же вечером лондонские извозчики съехались к Парламентской площади и стали опорожнять там телеги с навозом, пока не образовалась целая гора. На нее водрузили фигуру Бальфура.

С «законом Тафф Вейла» премьер-министр и его партия и впрямь вляпались в навоз. Насколько глубоко – это стало понятным лишь около месяца назад, когда тори объявили всеобщие выборы, которые они проиграли. Либералы не только победили; они победили с разгромным счетом. Генри Кэмпбелл-Баннерман стал премьер-министром. Лейбористская партия тоже получила достаточно мест в парламенте. Новый премьер-министр поступил в высшей степени прагматично, признав растущее влияние молодой партии и сделав нескольких лейбористов министрами своего кабинета. В их числе оказался и уважаемый член палаты от Хакни.

Пока Эрскин и Госсет наблюдали за упомянутым парламентарием, он подъехал к входу для посетителей и заглушил двигатель.

– Здравствуйте, пристав Эрскин! Здравствуйте, помощник Госсет! Всегда рад вас видеть, – сказал он, его улыбка была широкой и теплой, но в глазах читался вызов.

– Взаимно, мистер Бристоу, – сухо ответил Эрскин.

– Можно нам войти? Я привел группу женщин, желающих поговорить со своими представителями, хоть и не избранными ими, но для них.

– Все в свое время, сэр. Вначале хотел бы высказать свое пожелание. Я желаю, чтобы мы оба начали новую сессию надлежащим образом.

– И я хочу того же, сэр.

– Рад слышать. В таком случае, мистер Бристоу, мы поймем друг друга. На сей раз не должно быть никакой гнилой капусты, орущих младенцев и навозных гор… – Эрскин сердито посмотрел на миниатюрную женщину в длинном пальто и широкополой шляпе. – И никаких миссис Панкхёрст!

Бристоу разочарованно посмотрел на Эрскина. Миссис Панкхёрст не собиралась отступать и затеяла с парламентским приставом словесную перепалку. Эрскин слушал и морщился, а миссис Панкхёрст изливала свое возмущение. Она говорила, что ни в сегодняшней речи короля, ни в прочих выступлениях не прозвучало и намека на намерение правительства предоставить женщинам право голоса. Это было пощечиной всем британским женщинам, отрицанием их титанических усилий в борьбе за равные права, вопиющим предательством их надежд. А потому она и все женщины, пришедшие сюда, требуют объяснений от своих представителей.

– Вот что, миссис Панкхёрст, я не пропущу вас в Центральное лобби. И остальных тоже. Ничего подобного не будет, – начал Эрскин.

– Миссис Панкхёрст имеет все права встретиться со своим представителем, – сказал Бристоу. – Будучи британской гражданкой, она может беседовать с ним в Центральном лобби. То же касается и остальных женщин.

– Сэр! – донеслось из толпы. – Вы отказываетесь впустить женщин?

Эрскин посмотрел на задавшего вопрос. То был репортер «Таймс», держащий наготове блокнот и самопишущую ручку. Еще дюжина репортеров последовала примеру собрата. Эрскин вздохнул. Будучи военным до мозга костей, он умел признавать поражение. Лучше благородное отступление, нежели кровавое побоище.

– Я не могу впустить всех разом, – сказал Эрскин, вновь поворачиваясь к Бристоу. – Их слишком много.

– Скольких вы можете впустить?

– Пятерых.

– Пятьдесят.

– Тридцать.

– Договорились.

Эрскин и Госсет принялись открывать двери входа для посетителей. В это время пошел дождь.

– По-моему, нам стоит вынести ожидающим зонтики, – сказал Бристоу. – И угостить их горячим чаем. Что скажете?

– Мистер Бристоу, разве я похож на дворецкого? – спросил Эрскин.

– Я все организую сам. Я лишь спрашивал вашего разрешения. Погода на дворе ненастная, а женщины – создания хрупкие.

– Угу, – язвительно хмыкнул Эрскин. – Хрупкие, как тигры.

Бристоу въехал в зал Святого Стефана, поднявшись по пандусу, специально устроенному для него, затем сделал резкий поворот в сторону столовой, чтобы распорядиться насчет чая.

– Следите за скоростью! – крикнул ему вслед Эрскин.

Бристоу махнул рукой, показывая, что понял.

– В прошлом году вы сбили троих швейцаров. И повредили пьедестал статуи Кромвеля!

Когда собравшиеся выделили из своих рядов тридцать делегаток, Госсет сопроводил их в Центральное лобби. Эрскин смотрел на оставшуюся толпу мокрых, забрызганных грязью женщин. Сердитыми голосами они скандировали лозунги, требуя избирательных прав. По крайней мере, кому-то из них достанется чашка горячего чая и зонтик. Бристоу об этом позаботился, а затем вернулся к толпе, чтобы выслушать жалобы женщин своего округа, пешком пришедших к Вестминстеру из Хакни. И как он что-то слышит в этом гуле? – удивлялся Эрскин.

– Это только первый день, – устало заметил он вернувшемуся помощнику. – Парламент едва успел вновь открыться, а нас уже атакуют.

Госсет улыбнулся:

– У меня друг служил в Китае во времена Боксерского восстания. По его словам, когда китайцы хотят пожелать зла, они говорят: «Желаем вам жить в интересные времена».

– Можете не сомневаться, мистер Госсет, нас впереди ждут очень интересные времена. Пока мистер Бристоу заседает в парламенте, недостатка в интересных временах не будет.



Глава 81

– Что, Мэггс, еще налить? – спросил Сид Бакстер.

– Хотя и не надо бы, но я выпью, – сказала Мэгги Карр.

– Вот и умница.

Сид плеснул в стаканы. Каждая капелька была на вес золота и стоила почти столько же. Виски, когда он мог себе это позволить, привозили сюда из Найроби, а это два дня пути на воловьей упряжке. Кто-то дрожал бы над бутылкой, но не Сид. Он наливал не скупясь.

Большинство людей, проявляя щедрость, делали это, потому что считали жизнь скоротечной и торопились взять от нее все. Сид Бакстер был щедр, поскольку знал, что жизнь длинна. Когда она стала тебе бесполезна, то будет тянуться еле-еле. Это счастье скоротечно, а вовсе не жизнь, и когда оно тебя посещает, подарив прекрасный вечер с другом, такое надо ценить. И Сид ценил эти мгновения.

– Недолго нам осталось протирать штаны, – вздохнула Мэгги. – Дожди не за горами. Давно пора. Осточертело пыль глотать.

Сухой сезон превратил красноземы Тики в мелкую пыль. С дорог и полей она неслась в дома и амбары, покрывала людей и животных, придавая всему слабый терракотовый оттенок. Но сейчас в высоких травах вельда шелестел ветер, а на горизонте, к северу от горы Кении, мелькали молнии и грохотал гром, басовые раскаты которого звучали зловеще.

– Вскоре будем сажать днем и ночью. Думаю, еще неделька, и начнется жаркая пора. – Мэгги отхлебнула виски, потом окинула взглядом свою плантацию. – Сейчас под кофе у меня семьсот акров. Еще двести распахано. Если бы не видела собственными глазами, то ни за что бы не поверила. Ты, Бакс, прямо дьявол, а не работник.

– Это потому, что ты босс дьявола.

Мэгги похлопала его по руке и допила виски. Маргарет Карр была хозяйкой и подругой Сида Бакстера. Владелица кофейной плантации пятидесяти с лишним лет от роду, ростом пять футов и два дюйма, она производила впечатление хрупкой женщины. Но стоило услышать ее голос и прочувствовать ее характер, как это впечатление сразу исчезало. Она овдовела десять лет назад. Детей у нее не было. Фермой она управляла одна, нанимая рабочих на посадку и сбор урожая.

Мэгги сидела по-мужски. Сейчас ее ноги покоились на перилах крылечка хижины Сида. По-мужски она ругалась и работала. Сид привык видеть ее на плантации от зари до зари, сажающей растения под дождем и собирающей красные кофейные ягоды под жгучим солнцем. Во время работы Мэгги носила широкий белый пробковый шлем, мужскую рубашку с закатанными рукавами и брюки, подпоясанные одним из ремней покойного мистера Карра. В отличие от жен здешних поселенцев, она вообще не надевала юбку, даже во время поездок в город.

Сид повстречался с ней пять лет назад, вскоре после того, как торговое судно «Аделаида», на котором он отплыл из Грейвзенда, бросило якорь в Момбасе, старинном арабском торговом порту на побережье Британской Восточной Африки. Сид сошел на берег, намереваясь вскоре вернуться на корабль и плыть дальше, к Цейлону, но сильно напился, завернул в бордель, где и заснул мертвецким сном. Пока он спал, его обобрали подчистую. Когда Сид добрался до порта, поддерживая брюки руками, так как ремень у него тоже украли, «Аделаида» превратилась в маленькое пятнышко на безбрежной глади Индийского океана.

Забористо ругаясь в бессильной злобе, Сид расхаживал по причалу. Рядом стояла женщина, наблюдавшая за разгрузкой плужных лемехов, четырех ящиков с курами и шести коров. Груз увезли с причала, а женщина подошла к Сиду и спросила, все ли у него в порядке.

– А что, по мне не видно, в каком я порядке? – заорал на нее Сид.

Он находился в отчаянии. Плавание на «Аделаиде» позволяло ему забыться. Работа кочегара была изматывающей. Корабль попадал в бури. Сид часто страдал от приступов морской болезни. На корабле все было подчинено выживанию. На суше у него появится время думать и вспоминать.

– Что случилось? – спросила женщина, и он рассказал. – Воловьей упряжкой когда-нибудь управляли?

– Нет.

– Сажать кофе доводилось?

– Нет.

– Сил у вас много?

– А вам-то что, миссус? – огрызнулся Сид.

– Мне нужен помощник. Мой муж давно умер, а распорядитель – пьяница. Много платить не могу, но еды у вас будет вдосталь, а также постель и своя хижина. Скромненькая, зато крыша прочная и крылечко есть.

– Вы хотите, чтобы я отправился с вами? – спросил ошеломленный Сид.

– Мне нужен новый распорядитель, а вам, если не ошибаюсь, нужна работа.

– Согласен, – не особо раздумывая, сказал Сид.

– Я владею кофейной плантацией. У меня тысяча двести акров земли в Тике, к северу от Найроби. Не стану скрывать: работа тяжелая, но это лучше, чем голодать. Вам ведь нужна работа?

– Да.

– Тогда идемте. Поезд отходит через полчаса. – Женщина пошла к станции, обернувшись всего один раз, чтобы спросить: – Как вас зовут?

– Бакстер. Сид Бакстер.

Механик на «Аделаиде» задавал ему тот же вопрос. Назваться Мэлоуном он не рискнул, а фамилия Бакстер, придуманная им, когда они с Индией снимали квартиру на Арден-стрит, сорвалась с его губ раньше, чем он успел спохватиться. Жаль, что он не назвался Смитом, Джонсом, да кем угодно, но только не Бакстером. Ему хотелось забыть Индию, забыть все, что у них было. Теперь каждый день жизни станет напоминать ему об этом.

Мэгги не посчитала нужным сказать Сиду, что второй пассажирский билет ей не по карману. Сиду пришлось ехать в товарном вагоне, сидя на ящике с курами. Рельсы были уложены без балласта. Поезд отчаянно трясло, и когда они прибыли в Найроби, Сид был весь в синяках. Хозяйку встретили воловья упряжка и двое высоких чернокожих молодых людей, вся одежда которых состояла из коротких красных рубашек.

Сид засмотрелся на них, пока Мэгги не сказала:

– Это мои работники из племени кикуйю. Правда, красивые?

Еще через пару дней, после ночлега под открытым небом, они добрались до Тики, состоявшей из горстки хижин на берегу неширокой речки. Оба устали и стерли ноги. Отсюда до фермы Мэгги было еще десять миль. Когда пришли на место, Мэгги показала Сиду его новое жилище – деревянную хижину на четырех столбах, после чего отправила вскапывать землю. Он сказал, что деньги ему не нужны, по крайней мере сейчас, и попросил виски. Мэгги принесла бутылку, предупредив, чтобы растянул подольше.

Виски давало ему забвение по вечерам. Днем он искал забвение в работе, доводя себя до изнеможения. Сид работал, пока одежда на нем не промокала насквозь от пота, а на ладонях не появлялись кровавые мозоли и его не начинало тошнить от жары. Он работал до захода солнца и продолжал работать в темноте… пока не валился на кровать и не засыпал без сновидений.

Как-то вечером, через несколько недель такого самоистязания, Мэгги отправилась в поля и увидела Сида. При свете керосиновой лампы он пытался выкорчевать пень. Поначалу она молча смотрела, скользя глазами по его обгоревшей, покрытой волдырями коже и изможденному телу, потом сказала:

– С меня довольно. Хочешь лезть из кожи вон, делай это на другой ферме, но не на моей. – Они стояли, сердито глядя друг на друга, затем Мэгги уже мягче добавила: – Что бы ты ни сделал там, в Англии, и что бы ни сделали с тобой, работа на износ ничего не изменит. Тебе придется научиться с этим жить, как и все мы живем.

Сид швырнул кирку и поплелся к себе в хижину, злясь, что Мэгги удалось заглянуть к нему внутрь. После этого он нашел другие способы затеряться и забыться. На ферме бывали промежутки, когда не требовалось ни сажать, ни снимать урожай. Надобность в его присутствии на время отпадала. Сид стал путешествовать, отправляясь на сафари в одиночку. Он странствовал днями, а то и неделями. Идя на север, он добирался до горы Кении; его крайней западной точкой стал Мау-Резерв, а восточной – берег реки Таны.

Сид брал с собой палатку, фляжку и винтовку. Стрелял только для пропитания; ему было ненавистно видеть умирающих животных. Он вдоволь испил свою чашу боли. Сид пересекал равнины, взбирался на холмы и видел такие уголки, где еще не ступала нога белого человека. Он наблюдал за львами, слонами и носорогами, шел следом за бесчисленными черными стадами антилоп гну.

В хорошую погоду он ночевал под открытым небом, глядя на звезды и слушая ночные звуки. Где-то на задворках сознания теплилась надежда, что ночью к нему подкрадется лев и оборвет его жизнь. Днем он брел под безбрежным африканским солнцем и вел разговоры с Индией. Задавал ей один и тот же вопрос: «Почему?» – спорил, обвинял. Иногда он впадал в гнев и кричал на нее. А однажды, это было года через три после его приезда в Африку, когда бушевал ливень, Сид разделся, лег на землю и заплакал по Индии. Ему хотелось, чтобы неумолимый дождь содрал мясо с костей и утопил его в раскисшей земле. Но этого не случилось. Сид встал, грязный, озябший, и побрел на ферму Мэгги. К моменту возвращения его била лихорадка.

Мэгги намочила тряпку в холодной воде, приложила ему ко лбу и заставила проглотить дозу хинина.

– Ну что, закончил свои художества? – спросила она, и Сид кивнул. – Вот и хорошо. Кем бы она ни была, она этого не стоит.

– То-то и оно, Мэггс, что стоит, – возразил он.

После того случая он оставил попытки покончить с собой, но не прекратил выпивать. Почти все заработанные деньги он тратил на виски, вино и другие крепкие напитки, какие мог купить в Найроби у торговца Джеванджи. Он пил с Мэгги, с ее соседями-плантаторами, а когда было некому составить ему компанию, пил один.

– Поскорее бы пролетели эти недели, – сказала Мэгги. – Обожаю время, когда цветет кофе. Белые цветки похожи на снег. А затем появляются бобы. Среди зеленых листьев они – точно ягоды остролиста. Это напоминает мне рождественскую пору в Англии.

– Только без пресловутого фруктового торта, – заметил Сид.

Мэгги засмеялась, потом кивком указала на газету, лежавшую на столике. Она сама принесла ему днем одну из лондонских газет почти двухмесячной давности. По местным меркам, газета считалась свежей. Новости добирались до Тики не спеша. Заголовки трубили о победе либеральной партии на всеобщих выборах.

– Читал? – спросила Мэгги.

– Нет, – ответил Сид.

Зачем ему газеты? Они соединяли его с миром, с которым он порвал раз и навсегда.

– Напрасно. Стоило бы прочесть. У нас теперь новое правительство, – сказала Мэгги. – Управление всем африканским протекторатом перешло от Министерства иностранных дел к Министерству по делам колоний. Министром по делам колоний назначен лорд Элджин. Ходят слухи, что губернатор просил, чтобы заместитель лорда Элджина побывал в здешних краях.

Сид нахмурился. Он предпочитал говорить на сельскохозяйственные темы, тогда как все местные плантаторы обожали говорить о политике.

– Мне-то что? – пожал плечами Сид. – Я держусь подальше от политики. И от политиков.

– Я тоже стараюсь, но они сами лезут. Если Лондон подумывает прислать сюда своего человека, что-то затевается. Это я гарантирую.

– Все это прекраснодушные мечты, Мэггс. Даже если кто-нибудь сюда и приедет, что это изменит? Ну, поохотится на львов, в газетах появятся его фотографии, а потом он вернется домой и напрочь забудет про Африку.

– Не сможет. Не те нынче времена. Кто-то должен ответить на жгучие вопросы, и поскорее. Сюда постоянно приезжают новые переселенцы. Где им обосноваться? А что делать с племенами? Масаи совсем не жаждут быть вытесненными в резервации, да и кикуйю тоже. Нанди – те вообще в ярости. Они уже воевали с нами и снова готовы напасть. Земельное управление в замешательстве. Районные уполномоченные тоже. Говорю тебе, Сид, добром это не кончится. Подожди, сам увидишь.

– Что будешь делать ты, если так случится?

– Останусь, – ответила Мэгги, испустив протяжный вздох. – А что, у меня есть выбор? Муж привез меня сюда и вскоре умер, оставив мне ферму, четыреста кофейных деревьев и ни пенса денег. Десять лет я сводила концы с концами, и только сейчас плантация начала приносить доход. Ты-то сам что намерен делать?

Сид подумал о своей маленькой уютной хижине, о дружбе с Мэгги, о труднопроходимой, красивой, равнодушной стране, которую он за эти годы привык считать домом. Подумал о хрупком мире, обретенном здесь. Это все, что у него было.

– Пока остаешься ты, останусь и я, – сказал он.

– Ты мог бы подать заявку на получение земли.

Сид покачал головой. Подай он заявку, ее бы удовлетворили. Британское Министерство иностранных дел выделило бы ему в аренду шестьсот акров земли в провинции Кения сроком на девяносто девять лет и за символическую плату: в год – полпенни за каждый акр. Кто-то уцепился бы за такой шанс. Сид не хотел марать руки. С воровством он покончил.

– Британское правительство забирает землю у одного народа и отдает другому. Попробуй сделать это в Англии, и тебя обвинят в воровстве. А здесь это называется прогрессом.

– Называй это как хочешь, парень, – сказала Мэгги. – Но постарайся, чтобы в нынешнем году у нас был хороший урожай. Иначе мы с тобой, повариха, детишки и все работницы будут голодать.

С политики разговор перешел на местные дела. Мэгги велела Сиду построить изгородь на северном поле, напомнив о прошлогоднем нашествии газелей, повредивших кусты. Сид ответил, что ему достаточно сказать один раз, а изгородь почти готова. Он налил еще, и они поговорили о недавней вспышке мастита у коров, о козьем приплоде и о том, что вблизи курятника видели кобру. Спустились сумерки. Вдали перемигивались огоньки соседней плантации Томпсонов.

– Ты когда собираешься в Найроби? – спросила Мэгги.

– Через пару недель. У нас кончаются запасы зерна, да и керосина тоже. Нужно новое удило для лошади. Элис уже составила целый список разных кухонных надобностей. Длиннющий, как моя рука.

– Да, пока не забыла, – сказала Мэгги, продолжая смотреть в сторону фермы Томпсона. – Почему бы тебе не привезти какую-нибудь приятную безделушку для Люси Томпсон? Слышала, она чуть ли не на шею тебе вешается.

– Разве что от отчаяния, – усмехнулся Сид.

– Не говори ерунды. Девчонка она хорошенькая, сам знаешь. А у Томпсонов две тысячи акров.

Сид вздохнул. Мэгги не впервые пыталась его сосватать. Ее нынешнее поползновение он решил задушить в зародыше.

– Для меня существует лишь одна женщина, но она разбила мне сердце.

Мэри подалась вперед. В глазах вспыхнуло любопытство.

– Что, в самом деле есть такая? И кто она?

– Ты, дорогуша. Пойдешь за меня?

– Ах ты, негодник! – воскликнула Мэгги, но на ее обветренном лице появилась улыбка.

– А что, Мэггс, давай поженимся. Такая пара будет. Что ты на это скажешь?

– Скажу: «Нет уж, премного благодарна». С меня хватило одного мужчины. Мои отношения с вашей породой закончились. Я люблю спокойную жизнь. Почитать книжечку на сон грядущий и уснуть одной.

– Вот и я тоже. Вспомни об этом, когда в следующий раз надумаешь меня сватать.

Мэгги прищурилась:

– Я иногда думаю о женщине, сделавшей тебя холостяком.

– А кто тебе сказал, что она была?

– Мужчине не свойственно жить одному. Без женщины вы все беспомощны, как котята. Все до единого. Если мужчина холост, на то обязательно есть причина. И однажды, Сид, я эту причину найду.

Сказав это, Мэгги тяжело поднялась со стула и пожелала ему спокойной ночи. Сид смотрел ей вслед и улыбался. Он знал: эту причину Мэгги никогда не найдет. Могло показаться, что она любит совать нос в чужие дела, но то было не более чем игрой. Мэгги старалась не заходить слишком далеко. Сид не любил говорить о своем прошлом, она – о своем. Оба это понимали и потому прекрасно ладили. Мэгги знала лишь, что он из Лондона и у него ни жены, ни детей. Сид знал, что в свое время Мэгги с мужем покинули Девон, отправившись в Австралию, но там не прижились и перебрались в Африку. И больше ничего.

Нынешняя жизнь Сида состояла из многих неизвестных. Он не знал, приживутся ли посеянные им саженцы, а если приживутся, то какой дадут урожай. Он не знал, ждать ли нашествия газелей и обезьян на плантацию, не пострадают ли кофейные кусты от какой-нибудь болезни, засухи или чрезмерно обильных дождей. Он не знал, как поведут себя племена кикуйю: будут и дальше терпеть вторжение поселенцев или однажды восстанут, сожгут фермы и поубивают белых в постелях. Он не знал, любит он Африку или ненавидит, проживет здесь до смерти или на следующий год сорвется и уедет. Он не знал, как по утрам ему удается вставать, когда не для кого жить и некого любить. Наконец, он не знал, почему до сих пор жив, не имея ни одной мечты.

В африканской жизни Сида Бакстера бывали дни, много дней, когда он чувствовал, что ничего не знает о земле, туземцах, кофе и себе самом. Но одно он знал наверняка, знал как тяжкую, неизменную истину. Он знал, что Индия Селвин Джонс ушла из его жизни и больше он ее никогда не увидит. Хотя бы в этом у него не оставалось сомнений.



Глава 82

– Это проклятая бездонная яма, поглощающая деньги! – заявил премьер-министр Генри Кэмпбелл-Баннерман. Разговор происходил в его кабинете на Даунинг-стрит, 10.

– Наоборот, это предприятие начало приносить прибыль, – возразил лорд Элджин, министр по делам колоний.

– И какую же?

– В нынешнем году мы рассчитываем получить не менее сорока тысяч фунтов.

– Сорок тысяч? Я не ослышался? Сорок тысяч? Эта чертова железная дорога стоила нам свыше пяти миллионов! Нужно повысить ее доходность. Мне теперь приходится еженедельно отчитываться в палате общин обо всех расходах. Настырный Джо Бристоу ест меня поедом, требуя отчета, почему пять миллионов ушло на финансирование какой-то железной дороги в Африке, когда в Британии дети голодают. И что я могу ему ответить? Он буквально держит меня за горло. Извольте взглянуть. – Премьер-министр указал на кипу газет, которыми был завален его стол. – Сегодня имя Бристоу красуется на каждой первой полосе, напечатанное крупным шрифтом!

– За это, Генри, вы можете винить только себя, – сказал Элджин. – Вы сделали его министром. Он ваша креатура.

– Он своя собственная чертова креатура! – раздраженно возразил премьер-министр. – К сожалению. И он еще не главная наша проблема. А главной проблемой остается упомянутая железная дорога. Я хочу от вас услышать, каким именно образом мы можем заставить ее приносить ощутимую прибыль.

– Прибыли железной дороги напрямую зависят от прибылей поселенцев. Не будет одного – не будет и другого. Поселенцы дадут продукцию с плантаций и ферм. Продукция пойдет на экспорт. Экспорт даст прибыль и тем, кто выращивает урожаи, и тем, кто их перевозит. Дайте мне больше поселенцев, и тогда обещаю: прибыль подскочит с сорока тысяч до четырехсот.

– Вам нужны поселенцы? Так идите и найдите. Что вам мешает? – спросил Кэмпбелл-Баннерман.

Элджин повернулся к Фредди Литтону, недавно назначенному помощником министра. Для Фредди это была поистине золотая возможность, за которую он и ухватился.

– Сэр, это не так-то просто, – начал Фредди, подаваясь вперед. – Многих пугает перспектива стронуться с насиженных мест и отправиться чуть ли не на другой конец света. Прежде чем поселенец станет фермером и начнет получать прибыль, он хочет иметь определенные гарантии от правительства. К сожалению, никто таких гарантий не дает, и британцы это знают. Люди пишут письма на родину. Кто-то возвращается и рассказывает, насколько трудно получить земельный надел. Проволочки с земельным управлением тянутся годами. Строительство дорог и мостов ведется с черепашьей скоростью. Добавьте к этому постоянные препирательства на разных уровнях власти. Губернатор сердит на Министерство по делам колоний. Районные уполномоченные жалуются на провинциальных уполномоченных. А поселенцы сердиты вообще на всех.

– И как вы предлагаете исправить положение?

– Во-первых, мы отправим в Африку посланника от нового правительства.

– Полагаю, этим посланником будете вы?