— Так громыхнуло, я думала, конец света! — подхватила супруга. — Весь дом ходуном пошел, думала не выстоит. Вот тогда-то они и хлопнулись.

Женщина кивнула на часы. Стрелки показывали без четверти три.

— Когда я утром рассказала об этом репортеру, он очень возбудился! — продолжила Тамара Николаевна, радуясь возможности отвлечься от пережитого нападения. — Что его так поразило — до сих пор в толк не возьму. Все повторял: «Вот так но-о-омер» — и вспоминал какого-то Котова.

— Клотова? — догадался сыщик.

— Да, пожалуй, — согласилась хозяйка дома.

— Фамилия репортера была, случайно, не Чептокральский?

— Я, к сожалению, не запомнила… — с виноватой улыбкой призналась женщина. — Он приехал из Петербурга наутро после взрыва.

Ардов достал газетный обрывок, найденный у репортера, и задумался. Кажется, он опять провалился в одну из своих «римских комнат», которые сотнями оставались открытыми в его памяти, сохраняя все подробности состоявшихся встреч и событий. В любое мгновение они готовы были принять сыщика, привыкшего бродить по ним в поисках упущенных деталей. Очень часто эти детали помогали Илье Алексеевичу обнаружить ту главную улику, благодаря которой удавалось взять след преступника.

— Ну что, все живы? — раздался чей-то бодрый голос.

Ардов ощутил на языке вкус пряного рассола. Голос показался знакомым. Уже зажженные лампы давали достаточно свету, чтобы сыщик признал в вошедшем с веранды офицере Третьего отделения Собственной Его Величества Канцелярии полковника Брусникина. С этим господином Илья Алексеевич познакомился полгода назад, когда в расследуемом деле оказались замешаны народовольцы.

— У меня сложилось впечатление, что целью налета был господин Ардов, — поделился мнением Петр Павлович.

— Почему вы так думаете? — живо отозвался Брусникин, подкручивая черный бретцельский[58] ус.

— Люди были подготовленные, с оружием явно знакомы, — пояснил свой вывод криминалист. — На отпор не рассчитывали, но не растерялись. Пока двое держали нас с господином полковником на прицеле и не давали поднять головы, третий обходным маневром проник в дом и попытался прикончить Илью Алексеевича.

— Думаете, ваши жизни их не интересовали? — уточнил жандармский офицер.

— По крайней мере тот, что ушел, имел возможность пустить в меня пулю без помех — у него еще оставалась пара во втором барабане.

— А он что же?

— Не стал… — поежился Жарков, припомнив наставленное на него дуло. — Ушел без выстрела.

Брусникин подошел к трупу и носком перевернул его навзничь. Ардов взглянул на мертвеца: на месте левого уха белел безобразный шрам наподобие приклеенного куска грязного засохшего теста.

— Безухий? — удивился Брусникин. — Вот и задержали… Все концы в воду.

— Это Демьян Зверев, отставной фельдфебель, — сыщик поднял глаза на Мосина, — участник организации взрыва у вас на заводе, Сергей Иванович.

Услышав фамилию преступника, Брусникин украдкой взглянул на вошедшего рослого вахмистра, чтобы убедиться, что тот услышал. Вахмистр едва заметно кивнул в ответ.

Жарков наскоро осмотрел убитого, разорвал на его шее гайтан и снял подвеску в виде медвежьей лапы.

— Печать Велеса, — повертев вещицу, заключил он. — Славянский оберег. Весьма популярен у болгар…

— Судя по возрасту, вполне мог воевать с турками в последнюю войну, — предположил Мосин. — Странно… Что могло заставить такого человека пойти на преступление? Убеждения?.. Нужда?.. Обман?..

Ардов невольно обратил внимание на наколку на тыльной стороне кисти убитого, выпростанной из рукава, — подобие картуша с саблями и надписью в центре щита «Шипка 1877»[59]. Сам рукав был изодран. Сыщик достал клочок ткани, что снял с гвоздика под окнами квартиры Лундышева, и приложил к прорехе. И по цвету, и по выделке кусок совершенно совпал с материалом поддевки.

Брусникин дал задание своим людям убрать покойника, а сам увлек Жаркова на веранду, где принялся что-то обсуждать. Ардова это не удивило, он знал, что Петр Павлович иногда оказывал бывшим коллегам посильную помощь. Чем же еще можно объяснить настойчивое нежелание криминалиста видеть картину преступления в доме Лундышева в объективном свете?!

Илья Алексеевич вспомнил, как изменился в лице Жарков во время разговора у парадного подъезда в доме на углу Гороховой и Садовой после осмотра квартиры капитан-лейтенанта. Сыщик мысленно возвратился в то место и, повернувшись, попытался проследить за направлением взгляда криминалиста, желая понять, что его так обеспокоило. Присмотревшись к неподвижной черной карете, Илья Алексеевич приметил, как в приоткрытой двери мелькнула рука в белой перчатке под треугольным обшлагом голубого кителя. Вынырнув из «римской комнаты», Илья Алексеевич невольно перевел взгляд на полковника Брусникина, который продолжал разговор с Жарковым, энергично жестикулируя рукой в белой перчатке под таким же треугольным обшлагом.

Глава 26

Единственная ниточка

Накинув на плечи сюртук, Ардов, прихрамывая, вышел на веранду. Жандармы уже вернули под абажур исправленную керосинку.

— Я бы желал получить разъяснения, господа, — сказал сыщик как можно увереннее.

— О чем вы? — обернувшись, удивился Брусникин.

— Вы осуществляли надзор за Лундышевым, не так ли? В чем вы его подозревали?

— Это дело касается государственных секретов, я не могу разглашать.

— Меня только что пытались убить, — напомнил сыщик. — Думаю, причина — участие в этом расследовании. Вы обязаны посвятить меня в действия, которые предпринимаете со своей стороны.

— Сергей Николаевич, полагаю, господин Ардов прав, — вступил в разговор Жарков. — Дело отнюдь не закончено. Опасность не миновала.

Полковник некоторое время поиграл желваками, после чего энергично тряхнул головой.

— Хорошо, — согласился он. — Как вам, наверное, известно, мы осуществляем негласный надзор за всеми, чьи занятия касаются чувствительных сторон устойчивости и благополучия нашего государства. Лундышев был замечен нами в компании советника турецкого посла. Мы не исключали, что турки, не желая допустить укрепления русского флота, попытаются склонить Лундышева подделать экспертизу, чтобы расстроить сделку по лицензированию крупповской брони на русских заводах.

Илья Алексеевич хотел было что-то возразить, но сдержался.

— Одноухий несколько раз встречался с Лундышевым, — продолжил Брусникин, — и мы полагали, что он мог выполнять функции связного. В день убийства мы успели отследить, что он явился к Лундышеву на работу и сопроводил до дома. Потом пропал. Этого было вполне достаточно, чтобы предположить его участие в устранении капитан-лейтенанта.

— Вы увидели, что Лундышев вернулся домой с портфелем, и потому попросили Петра Павловича вернуться и найти его? — подсказал Ардов то направление сюжета, которое его сейчас интересовало.

Брусникин переглянулся с Жарковым.

— Да… — признался полковник. — После обнаружения карты с местами закладки мин в Сестрорецке наше понимание роли Лундышева в турецком деле изменилось. Стало очевидно, что он сам был одним из верховодников этой шайки и лично организовал взрыв здесь, на заводе.

— А как же быть с броней? — не выдержал Ардов.

— Заведомо зная, что немецкая броня низкого качества, он сознательно стремился внедрить ее в производство по приказу турецких покровителей, — все тем же ровным тоном без тени смущения описал свою позицию Брусникин, будто зачитал показания в суде.

— Постойте, вы только что утверждали, что цель турков была совершенно противоположной — не допустить производства прекрасной крупповской брони на Обуховском заводе.

— Вопрос с качеством брони нуждается в уточнении, — уклончиво ответил полковник. — Сейчас этим занимаются.

Понимая, что эта злополучная броня действительно остается весьма скользким местом и разговор может увязнуть во взаимных упреках, Петр Павлович поторопился двинуть беседу в конструктивное русло:

— Нам нужен был Одноухий, чтобы выйти на организаторов.

— То есть версия о «третьем» была изобретена вами специально для меня? — уточнил Ардов. — Чтобы я увлекся поисками Одноухого, через которого вы рассчитывали получить свои ответы?

Жарков почувствовал, что и тут у Ардова имеются основания для скепсиса и даже раздражения.

— Выходит, так, — кротко признал он.

— И вы нафантазировали, будто Одноухий — любовник Серафимы Сергеевны и все это было подстроено ими для завладения деньгами покойного мужа? — продолжал напоминать товарищу давешний разговор в прозекторской Илья Алексеевич.

— Деньги действительно лежат на счете, — поторопился Брусникин — очевидно, это именно его служба раздобыла документ, которым вчера козырял Жарков.

— Послушайте, Петр Павлович, — сдерживая гнев, обратился к товарищу Ардов, — как же вы не понимаете, что нельзя вот так вот, в угоду своим гипотезам, своим фантазиям смешивать с грязью честь человека? Нельзя топтать его достоинство только потому, что так удобней объяснить очередную вашу выдумку про угрозу государственным устоям?

— Ну вот что, Ардов, — возвысил голос Брусникин, почувствовав, что разговор все же получил нежелательное направление, — вы этот свой обличительный пафос оставьте для курсисток. Совершено серьезное преступление! Подозреваются все, кто не имеет алиби.

— Дай вам волю — у вас завтра в шпионах пол-Петербурга окажется! — не сдержался Илья Алексеевич. — Похоже, для вас человек без подозрения — все одно что без штанов, неприлично даже.

— Подозревать — моя работа! — сквозь зубы произнес жандарм.

— Брусникин, — подступил к нему Ардов и пристально взглянул в глаза, — не тратьте силы: Лундышев никакого отношения к этому делу не имеет, его смерть — случайность, целью был Чептокральский. Он действительно связан со взрывом.

— Как?

— Думаю, завтра я вам отвечу. Но не это главное!

— А что же?

— Турецкий след — умышленная дезинформация, изготовленная специально для вас. И для газет. За преступлением стоит умный и хитрый манипулятор. Плевать ему на вашу броню и обороноспособность империи, цель его лежит совсем в другой плоскости. Вся эта дымовая завеса нужна ему для чего-то другого.

Ардов сказал это с такой горячей убежденностью, что Брусникин невольно уступил напору и, казалось, готов был признать описанное сыщиком положение вещей наиболее близким к реальности.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Надо искать того, кто не стрелял в Жаркова, — это единственная ниточка к главному злодею.

Глава 27

Разоблачение

— Сами все расскажете или проследуем в отделение? — выпалил Ардов, ворвавшись рано утром в кабинет редактора «Санкт-Петербургских ведомостей».

Илья Алексеевич чувствовал себя если и не извергающимся вулканом, то уж бурлящим самоваром — точно: его буквально трясло от негодования.

Он прибыл из Сестрорецка первым поездом, прямо с вокзала отправил рассыльного в участок с поручением Спасскому, а сам устремился в редакцию.

Клотов подавился кофе, который набрал было в рот из чашечки тончайшего костяного фарфора. Вид сыщика действительно был страшен: все лицо покрыто подсохшими шрамами от куриных когтей, волосы взлохмачены, брюки истерты, а на сюртуке не хватало пуговиц. И в довершение ко всему — бешено горящие глаза.

У него за спиной маячил перепуганный Арсений Карлович, которого Ардов едва не сшиб по пути к кабинету.

Редактор вжался в стул.

— Илья Алексеевич, я вас прошу! — жалобно скривился он, еще не до конца понимая, в чем кроется причина недовольства разбушевавшегося визитера. — Я просто делаю свою работу.

Ардов еще какое-то время нависал над Клотовым, чувствуя себя драконом, из ноздрей которого бьет пламя. Наконец он взял себя в руки, обошел стол и сел на стул.

— Потрудитесь сообщить детали.

Слова как будто расколдовали редактора: он вышел из оцепенения, вернул чашку на блюдце, поправил галстук и кивнул Арсению Карловичу, давая понять, что обстановка нормализовалась. Тот удалился, прикрыв дверь.

— Чептокральский примчался ко мне позавчера вечером с какой-то нелепой писаниной про сокровища графа Орлова и стал требовать места на первой полосе. Я как раз поставил в номер заметку про взрыв, которую и привел ему в пример как настоящую сенсацию… Он тут же вызвался смотаться в Сестрорецк за подробностями.

— Что было дальше?

— На следующий день в обед он ворвался примерно таким же макаром, как и вы сегодня, и принялся ругаться и стращать меня каторгой.

— В чем он вас уличил?

— Ну, знаете, нес всякую околесицу, — начал вилять Клотов, пытаясь по ходу дела определить, что конкретно известно собеседнику. — Стал попрекать излишней осведомленностью. Послушайте, это просто смешно! Информация — моя профессия. Но он был просто невменяем! Договорился до того, что обвинил меня в сговоре с террористами! Зачем-то приплел Третье отделение… Словом, бред, форменный бред.

— В чем конкретно он вас обвинил? — повторил вопрос Ардов.

— Говорю же вам, понять было решительно невозможно. Он узнал в Сестрорецке кое-какие обстоятельства, связанные со взрывом, и принялся меня шантажировать, обещая в противном случае раскрыть мою связь с террористами. Но это же абсурд! Посудите сами, Илья Алексеевич, наша задача — информировать общественность о важных событиях.

Илья Алексеевич решил помочь Клотову «вспомнить» причину гнева Чептокральского.

— Напомните, пожалуйста, в котором часу был вами подписан в печать номер с заметкой про взрыв?

— Тут и вспоминать нечего! — Клотов схватил со стола подшивку газет и, полистав, ткнул пальцем в выходные данные нужного номера. — Двадцать три часа пятьдесят две минуты.

— При этом официальных сообщений о взрыве еще не было?

— Да, — неохотно протянул Клотов, — но вы же понимаете, если у тебя в руках настоящая сенсация — нельзя отдавать ее конкурентам.

— А сам взрыв произошел почти на два часа позже, — завершил партию Ардов.

Клотов покрылся испариной. Промокнув платком лоб, он ослабил галстук и залпом допил остывший кофе.

— Вы, конечно, этого не знали, — продолжал Ардов. — Об этом вам сообщил Чептокральский, вернувшись из Сестрорецка. Точное время взрыва он узнал в доме полковника Мосина, директора завода — они живут рядом с заводом, поэтому их так тряхнуло, что упали ходики со стены. При падении стрелки зафиксировались в положении 2 часа 47 минут.

Илья Алексеевич встал и подошел к редактору.

— Чептокральский обратил внимание на время, которое вы указали при подписании номера.

Сыщик достал из кармана, расправил и положил на стол перед Клотовым газетный клочок.

— Узнаете? Это обрывок газеты, которую он купил утром в день убийства. Вашей газеты. С сообщением о взрыве. Был найден в кармане Чептокральского. Думаю, он предъявил его вам во время беседы?.. Когда обвинял в сговоре с террористами.

Клотов аккуратно отодвинул от себя обрывок, словно тот был отравлен. Ардов склонился над газетчиком, опершись одной рукой на стол, а другой — на спинку его кресла:

— А как иначе вы могли узнать о взрыве до того, как он произошел, если не были связаны с преступниками?

— Илья Алексеевич, но вы же понимаете… — пробормотал Клотов. — Источники могут быть самые разные, зачем же отождествлять с ними самого журналиста?

— Кто принес заметку о взрыве? — со сталью в голосе спросил Ардов.

— Один господин… — замялся главный редактор. — Он появился примерно месяц назад. Сам пришел, предложил поставлять новости из высших сфер. Все его сообщения подтверждались одно за другим. Тиражи поползли вверх. Как вы понимаете, от такой удачи добровольно не отказываются…

— Что потребовал Чептокральский в обмен на молчание?

— Он был совершенно невменяем, нес околесицу.

— И все же?

— Место штатного редактора и двойной оклад.

— И вы ему пообещали, верно?

— Ну да, его просто невозможно было угомонить.

— Что сделали, когда он ушел?

Клотов судорожно искал способ увильнуть от ответа, но в итоге был вынужден сдаться:

— Я сообщил о возникшей коллизии тому человеку, который сообщил о взрыве.

— Что он ответил?

— Велел не волноваться.

— Дальше?

— Он прислал мне записку, я должен был передать ее Чептокральскому на вечерней летучке.

Ардов достал клочок бумаги из жилета Чептокральского.

— Эту?

Клотов кивнул.

— И это все, — горячо заверил он. — Поверьте, я ни в чем не замешан! Публикация новостей — моя работа. Записка — это всего лишь записка.

— В результате убиты два человека, — подвел итог сыщик. — Вы стали соучастником преступления.

Главный редактор вскочил, подбежал к стене и сорвал убранный в раму картон, на котором были изображены фигурки крестьян в белых рубахах, молотивших желтое зерно.

— Илья Алексеевич, разрешите вам преподнести, — отчаянно выкрикнул он. — Это Анри Море![60] Очень, очень перспективный художник — работы растут в цене каждый год. Эти «крестьяне» достались мне, можно сказать, по случаю, но поверьте, старик Дюран[61] оторвет их у вас с руками. Просите не менее четырех тысяч франков.

Клотов застыл с картиной в руках как дьякон с иконой. Ардов молча наблюдал за этим комическим концертом.

— Да я сам! Сам! — словно спохватившись, известил газетчик, бросил картон на стол и принялся вертеть номерные колесики с шифром на дверце большого сейфового шкафа с узорчатыми накладками. — Я сам у вас куплю! Почту, можно сказать, за честь. Старик Дюран лопнет от зависти!

Клотов схватил с сейфовой полки четыре пачки ассигнаций и положил на стол перед Ардовым.

— Вот! — с поклоном сообщил он.

— Что это?

— Деньги за картину, — редактор кивнул на работу Море, которую только что сам положил на стол. — Желал бы приобрести у вас для своей коллекции. Имею, знаете ли, слабость к импрессионистам.

Ардову иногда приходилось невольно становиться объектом подкупа, но столь фантасмагорического представления перед ним еще никто не разыгрывал.

— Илья Алексеевич, — взмолился Клотов, сообразив, что взятка не удалась. — Поверьте, я смогу принести гораздо больше пользы родному Отечеству, оставаясь на свободе. Я готов к любым поручениям, в том числе и деликатного свойства. Газета — мощнейший инструмент, если пользоваться с умом.

Ардов взял картину и отправился возвращать ее на стену.

— Я оставлю вас на свободе, Клотов, — сказал он, — и никому не расскажу про нашу маленькую тайну. Но! — Сыщик обернулся. — Вы сразу сообщите мне, как только ваш таинственный друг принесет вам новую сенсацию.

Клотов с чувством приложил руки к груди, принялся шумно дышать и кивать головой с преувеличенным усердием, давая понять, что никаких сомнений отныне быть не может — он исполнит все, что повелит господин чиновник сыскной полиции.

У двери Илья Алексеевич остановился и обернулся.

— Что? — напрягся Клотов.

— Вы правда думали, что я не спрошу? — улыбнулся сыщик.

— Имя? — догадался редактор. — Эх… Ладно! Вы же не журналист, в конце концов. Строго между нами: Сергей Николаевич.

Ардову стоило труда не выказать удивления. Рот мгновенно наполнился пряным рассолом с горькими нотами кориандра.

— Как выглядел?

— Вполне заурядно, — пожал плечами редактор. — Разве что усы — весьма эффектные, бретцельские, с подвивкой. Скорее всего, он их фабрит[62].

— Почему вы так решили?

— Не сходится!

Илья Алексеевич удивленно поднял бровь.

— Я имею в виду, верх с низом не сходится, — пояснил Клотов. — Сверху он, кажется, уже сед… А усы — просто вороново крыло!

Ардов невольно вспомнил, как Брусникин подкручивает свой ус. Цвет волос на его голове определить было затруднительно, поскольку полковник не снимал фуражки.

— Как вы устанавливаете с ним связь? — проглотив слюну, спросил сыщик.

— Связи нет. Он сам появляется, когда пожелает.

— Как же вы сообщили ему про шантаж Чептокральского?

— Он был у меня в тот день… Разместил объявление.

Клотов полистал подшивку на своем столе.

— Вот. «Готова ли Россия к войне? Публичная лекция генерала Верховского». Завтра в полдень.

Глава 28

О страсти сребролюбия

В Спасе-на-Сенной заканчивалась обедня. Несколько человек подошли принять Святые дары, остальные смиренно ожидали проповеди.

— Чем более человек приобретает, тем скупее становится, — начал старенький иерей, взойдя на амвон перед высоким вызолоченным иконостасом искусной резьбы. — Тем больше хочет иметь. Страсть сребролюбия неукротима, и сколько бы человек ни добыл денег, все ему кажется мало. «Мне бы побольше, мне бы еще чуть-чуть…» — как только почувствуете первое такое шевеление помысла в своей душе, знайте: страсть сребролюбия начинает входить в ваше сердце. Быть может, кто-то думает, что человек, обладающий миллионами, безудержно сорит деньгами направо-налево? Как бы не так! Богатый очень часто горло за копейку перегрызет. Сребролюбие и жадность — родные сестры. Они всегда вместе. И я часто вижу, что чем богаче человек, тем неупустительнее он каждую копейку высчитывает, лишь бы не переплатить. Среди таких людей ходит присказка: «Я потому и богат, что плачу там, где без платы не обойтись, и не плачу там, где могу того не делать…»

Высокий и певучий голос батюшки летел по храму, оседая по углам и отдаваясь эхом в правом приделе, где перед большой иконой Преподобного Андрея, епископа Критского, стоял отставной генерал Верховский. Он был в партикулярном. Голова его была низко опущена, губы неслышно шептали. Со стороны могло показаться, что он сосредоточенно молится.

— Здесь меньше, чем мы договаривались, Сергей Николаевич, — наконец тихо, но твердо произнес он.

В руках у генерала был конверт, который он прижимал к животу, чтобы не вводить в соблазн прихожан, внимающих горячей проповеди о вреде сребролюбия. Внутри конверта можно было заметить пачку банкнот, подсчет которых только что был завершен.

— Виноват, Орест Павлович, — прошептал стоявший рядом господин с черными бретцельскими усами и поклонился преподобному Андрею. — Небольшая задержка. Такое количество предателей и шпионов в высоких кабинетах… Истинным патриотам сейчас не так легко собрать деньги на спасение Отечества.

Генерал Верховский перекрестился и тоже сотворил поклон. Собеседники старательно делали вид, будто случайно оказались рядом перед чтимой иконой мастерского письма из пешехоновской мастерской[63] и друг с другом не знакомы.

— Сребролюбие связано с другими страстями, — долетел с амвона голос проповедника. — Любишь сладко услаждать свое чрево — нужны деньги на кушанья; завидуешь чужому благополучию — нужны деньги, чтобы сравняться с таковыми в нарядах и благоустроенности житейской; хочешь иметь славу мирскую — ищешь поста с почетом. Посему, если усечешь корень сребролюбия в своей душе, то усечешь побеги и других страстей…

Какая-то невзрачная старушонка подошла облобызать икону преподобного. Тайным собеседникам пришлось пережидать.

— Дело сделано, Сергей Николаевич, извольте произвести расчет, — с едва уловимым раздражением произнес Орест Петрович, когда старушка перешла к другому святому образу.

— В ближайшие дни, — заверил собеседник.

Хотя тон его был вполне заискивающим, в нем отчего-то ощущалось превосходство, какая-то насмешка, словно усатый господин играл с генералом в игру, а слова про «предателей и шпионов» его едва ли не забавляли. Кажется, Верховский это чувствовал и оттого еще более раздражался. Он бросил на собеседника взгляд, полный неприязни и высокомерия.

— Когда? — спросил Орест Павлович.

— На следующей лекции. У вас ведь осталась еще одна?

— Да, последняя, — подтвердил генерал. — Завтра в полдень в Публичном театре. И имейте в виду, больше я в ваших делах мешаться не намерен.

— Понимаю, ваше высокопревосходительство. Больше не потревожим. Но у нас к вам просьба.

— Будем же держаться золотой середины, братие, — перешел к финальным словам проповеди иерей на амвоне, — между скупостью и расточительством, между верой в Промысл Божий и трудом каждого в той мере, какая ему потребна. Помните, что за любыми делами, даже и благословленными, страшно потерять свою душу, чтобы она омертвела и перестала слышать Бога.

Батюшка благословил слушателей, и те потянулись прикладываться к посеребренному кресту в его руках.

— Что еще? — скривил лицо Верховский.

— Завтра на лекции расскажите, пожалуйста, о преимуществах винтовок, производимых на американских заводах.

Генерал хотел было что-то возразить, но собеседник опередил:

— Сразу по окончании лекции вы получите всю сумму.

— Ну нет уж! — вспыхнул Орест Павлович, вынудив собеседника нервно оглядеться; к счастью, прихожане были увлечены подготовкой к водосвятному молебну и никак не интересовались двумя молитвенниками у иконы Критского святителя в дальнем углу храма. — Деньги должны быть мне выплачены до начала лекции. Иначе я не произнесу ни слова.

С этими словами Орест Павлович покинул храм.

Глава 29

Записка

Серафима Лундышева сидела на том же стуле, на котором Жарков оставил ее после поисков портфеля два дня назад. Все так же смотрела в окно. Казалось, она и не вставала. Правда, костюм сменился на траурный, а на зеркале появился черный чехол.

Жарков сидел тут же, у стола. Вид у него был смиренный и слегка виноватый.

— Я не изменяла мужу, — спокойно продолжала вдова начатый некоторое время назад разговор. — С Чептокральским я познакомилась на выставке художественных афиш. Его представила мне Анна Петровна Бок из Общества поощрения женского художественно-ремесленного труда… Я работала у них в библиотеке… Мне кажется, Анна Петровна состояла с господином репортером в отношениях и наше знакомство спланировала по его просьбе. Он буквально обрушился на меня… Предлагал познакомить с Судейкиным, с которым якобы имел дружбу…

Петр Павлович вспомнил об этой выставке — это было довольно шумное событие международного масштаба. Впечатлениями о ней делился Ардов, побывавший там вместе с княгиней Баратовой, большой любительницей нового искусства. В экспозицию собрали порядка семи сотен экспонатов, включая работы мэтров — Шере, Мухи, Тулуз-Лотрека… Русский отдел был невелик, но привлек внимание ценителей нового плакатного искусства к имени совсем молодого художника Судейкина.

— Познакомил? — справился Жарков.

— Зачем? — Лундышева как-то растерянно улыбнулась. — Я этого мира сторонюсь… Да и Александр Петрович не одобрил бы…

Ее подбородок задрожал.

— Чептокральский начал преследовать меня… — продолжила она, справившись со спазмом в горле. — Приходил в библиотеку, присылал букеты — словом, «вел правильную осаду», как пишут в журналах для джентльменов. В конце концов, я оставила эту работу.

— Отчего же вы не сказали мужу? — простодушно удивился Жарков.

Серафима Сергеевна посмотрела на него, размышляя, как правильнее объяснить обстоятельства, в которых оказалась.

— Я боялась… — наконец подобрала она слово. — Александр Петрович легко вспыхивал и в такие моменты бывал несдержан.

— Простите мою бестактность, — как можно деликатнее начал криминалист, — но зачем же вы послали ему записку?

Лундышева долго смотрела в окно.

— Записка была моя, это правда, — наконец признала она. — Но писала я ее не Чептокральскому…

Петр Павлович не стал наседать с вопросами, рассчитывая, что собеседница не остановится на этой загадочной фразе.

— Эту записку я написала мужу, — выдержав паузу и, казалось, продолжая сдерживать внутри себя рвущуюся наружу бурю страдания, подчеркнуто спокойно и размеренно произнесла Серафима Сергеевна. — Примерно неделю назад. Я узнала, что беременна, и, вернувшись от врача домой, тут же отправила Александру Петровичу записку. Правда, он ее не получил, был на испытаниях.

— Куда же она пропала?

— Не знаю… — пожала плечами женщина. — Вечером в тот же день мы решили переехать в Сестрорецк, чтобы для малыша был свежий воздух, и он тут же занялся подбором жилища. У Александра Петровича были накопления, мы давно мечтали о собственном домике где-нибудь в тихом месте.

— Почему же вы сразу не сказали? — пробурчал Жарков, явно испытывая неловкость перед беременной женщиной, два дня назад ставшей вдовой.

— Что я могла сказать? — горько улыбнулась Лундышева. — На полу — труп мужчины с моим приглашением. На столе — вино и цветы… Он буквально вломился в квартиру. И я бы выставила его. Но Сережа пришел раньше. И он подумал, что я…

Серафима Сергеевна не выдержала: из глаз полились слезы.

— Вы женаты? — спросила она Жаркова. — Если придет желание свести счеты с жизнью, не делайте этого на глазах у жены…



Выйдя из парадного, Петр Павлович увидел старшего дворника Мошкова, который распекал подметальщика за несвоевременную уборку навоза перед подъездом.

— Скажи-ка, любезный, — обратился к нему Жарков, — не ты ли в прошлый четверг относил записку от Серафимы Сергеевны в правление Обуховского сталелитейного завода?

— Супругу-то? — сразу припомнил дворник. — Дык не было его, сказали, отбыл на полигоны. Я Серафиме Сергеевне о том все как положено доложил.

— А записку вернул?

— Дык вернул, а как же… — ответил Мошков дрогнувшим голосом. — Мне, как говорится, чужое добро без надобности.

Глазки дворника нервно забегали, он стал шумно выпускать через губы воздух, затеяв исполнение какого-то марша.

Неожиданно Жарков с силой ударил его в грудь предплечьем правой руки, прижав к стене. Локтевая кость уперлась в подбородок, придавив горло. Перепуганный старший дворник засипел и принялся глотать ртом воздух. Глаза его сделались похожи на глаза выхваченного из воды карпа.

— Что вы, что вы, ваше благородие… — невнятно забормотал он, стараясь отодрать железную руку от своего горла.

— Куда записку дел, шельма? — не размыкая челюстей, спросил Петр Павлович.

— Вспомнил, вспомнил! — прохрипел Мошков. — Заходил один… Да пустите же, ваше благородие…

Жарков отнял руку. Мужичонка обхватил горло и закашлял.

— Ну? — поторопил криминалист.

— Один был, интересовался Лундышевым… Дык я и сказал про записку.

— Сколько взял за нее?

— Как можно, ваше благородие… — начал было изображать праведность Мошков, но после тычка кротко признался: — Целковый…

Потупив взор, он всем своим видом демонстрировал глубокое раскаяние.

— Каков из себя был?

Мошков устремил на криминалиста взгляд, полный страха.

— Глаза наподобие холодца, — тихо сказал он, — совсем без цвета… мутные.

Глава 30

Примирение

Обстановка в участке напоминала минуты отдыха после вражеской атаки. Раскуроченные стены походили на результат пушечного обстрела. Всюду лежала пыль, куски отбитой штукатурки. Артельщики таскали со двора подвезенные на подводе ящики с какими-то материалами и складывали их за диваном.

Волна расправ над инородцами, кажется, схлынула. Пострадавших заметно поубавилось, но все же лавки оставались полны.

— Господа инородцы, можно не галдеть? — распорядился Облаухов, продолжая заносить в книгу диковинные имена. — Я вашего языка все равно не понимаю.

Требующие защиты обыватели на мгновение замолкли, но тут же продолжили гудеть, подобно пчелам в улье.

Вернувшись из редакции, Илья Алексеевич задержался в приемном зале, глядя на посетителей.

— Константин Эдуардович, у вас тут турки есть? — справился он.

— Полная кунсткамера, — с готовностью отозвался чиновник, радуясь возможности отвлечься от рутины. — Извольте видеть, — он принялся листать амбарную книгу, в которую заносил данные пострадавших, — кумык, кабардинец, два татарина есть, купец персиянский — у него Оскар Вильгельмович показания принимают, четыре башкира, грек, армянин вот — кофейню ему разбили… Имеется также черкес… лезгин… балкарец… Выбирайте, кого душа желает.

— Мне турок нужен, — повторил сыщик.

Облаухов полистал книгу.

— Тан-ри-вер-ди Колпакчи! — объявил подобно заправскому шпрехшталмейстеру[64] Константин Эдуардович.

С лавки поднялся смуглый господин с оцарапанным лицом.

— Прошу! — представил несчастного Облаухов. — Избит неизвестными на Сенной.

— Вы говорите по-русски? — спросил Ардов.

Тот кивнул. Илья Алексеевич протянул ему фотокарточку со страницей из турецкой записной книжки, которую раздобыл в Сестрорецке.

— Можете перевести?

Турок извлек из футлярчика пенсне, оснастил ими переносицу и поднес к глазам паспарту с наклеенной карточкой.

— Здесь какие-то адреса, — поднял он глаза. — Дубковское шоссе в Сестрорецке, Посольская улица в Туле, Плотинная — в Ижевске, — зачитал он, сильно коверкая слова.

Перечисленные места ничего не сказали сыщику. Он поблагодарил турецкого господина и проследовал в прозекторскую.





— Вы оказались правы, Илья Алексеевич, — встретил его Жарков. — Лундышева не виновата. Мои подозрения на ее счет были не обоснованны, в чем каюсь и приношу извинения.

Бог весть отчего, но у Ардова брызнули слезы из глаз. Он поторопился к окну, где принялся трясти ручку, желая отворить форточку — чтобы не выдать непрошеного сентиментального чувства.

— Петр Павлович, я вас очень прошу, — сказал он, — не врите мне больше, как давеча с этим портфелем. Если уж между нами доверия не будет, я и вовсе жить не смогу.

Жарков дал клятву. Илья Алексеевич развернулся и, повинуясь порыву души, заключил криминалиста в объятия, отчего у последнего также увлажнились глаза и он, отстранившись, принялся шумно сморкаться в платок.

Илья Алексеевич коротко изложил установленную цепочку событий, приведших к смерти Чептокральского.

— Таким образом, Демьян Зверев, известный нам как Одноухий, сопроводил Лундышева до квартиры, а сам взобрался на крышу дровяного сарая, откуда сумел лично убедиться, что план исполнился точно в том виде, в каком был разработан.

— Стало быть, третий все-таки был, — грустно усмехнулся Жарков, признавая, что его вчерашние гипотезы в том виде, в каком он их излагал, рассыпались в прах.

— Именно такой взгляд объясняет нам и бочку, подставленную самим Зверевым под стену сарая, и клочок поддевки на гвозде, и свидетельство очевидца.

Илья Алексеевич принялся расхаживать между секционными столами, продолжая размышлять вслух.

— А что до Чептокральского, то он действительно оказался случайной пешкой в чужой игре, беспощадно отданной на растерзание. Слишком серьезные интересы оказались замешаны вокруг Сестрорецкого взрыва, и как только возникла малейшая угроза разоблачения «турецкого мотива», репортера решили устранить под видом расправы ревнивого мужа.

Илья Алексеевич вынул газетный клочок, положил на стол и уставился на него.

— Даже после смерти он сумел сослужить нам службу! — с какой-то восторженностью продолжил сыщик. — Ведь если бы супруга Мосина не обронила, что репортер «очень возбудился», узнав точное время взрыва, я бы никогда не догадался!.. Я полагал, что значение имеют рекламные объявления, которые почему-то заинтересовали Чептокральского и могут иметь отношение к делу.

— Однако же в полицию ваш Чептокральский не пошел! — не выдержал Жарков. — Наверняка желал продать свое знание подороже, обернув в очередной скандальчик! — Криминалист никак не разделял попыток Ильи Алекесеевича представить беспринципного борзописца едва ли не героем, павшим в борьбе за благополучие Отечества.

Упомянув рекламные объявления, Ардов замер. Его носа внезапно коснулся мягкий аромат тлеющей смолы ливанского кедра. Голос Петра Павловича отступил куда-то вдаль и сделался едва различимым. Перед глазами встала барышня, которая оберегала Илью Алексеевича во время вечерней службы у Спаса-на-Сенной.

«Может, вам врача?» — спросила она.

«Нет-нет, — поторопился с ответом молодой человек, — мне хорошо».

— У вас очень красивые глаза, — выразил он мысль, которая вот уже два дня вертелась на языке, как только он возвращался в памяти к той встрече.

— Глаза? — с удивлением переспросил Жарков и оттянул пальцем веко, таращась в осколок зеркала. — Красноваты… — со вздохом заключил он.

— Простите, — спохватился Ардов, — это я не вам…

Криминалист не подал виду, хотя и смекнул, что Илья Алексеевич угодил в одну из своих «римских комнат».

Первым о феноменальной памяти Ардова догадался именно Жарков. Это случилось чуть более года назад. За странностями претендента на место сыскного агента криминалист сумел разгадать способность опрокидываться мыслями в прошлое, где взору молодого человека открывались картины невероятной отчетливости. Виды были столь подробны и реалистичны, как если бы Илья Алексеевич буквально, физическим своим телом разгуливал по воссозданному пространству среди застывших участников. Петр Павлович призвал сыщика использовать это свойство для мысленных променадов по местам преступлений, чтобы замечать детали и обстоятельства, ускользнувшие при первоначальном осмотре. Эту технику Жарков назвал «методом римской комнаты», сравнив Илью Алексеевича с древнегреческим поэтом Симонидом, который однажды сумел восстановить в своей памяти картину рассадки гостей, погребенных под обрушившейся кровлей, благодаря чему удалось определить имена обезображенных трупов.

Илья Алексеевич поморгал глазами, приходя в себя.

— Теперь остается установить, кто непосредственно привел в исполнение этот хитроумный план, — сказал сыщик, продолжив фланирование между столами. — Раньше я думал, что это был Одноухий, но теперь ясно, что за ним есть другая фигура.

— Чего тут думать, — отозвался Жарков. — Тот, кто выкупил у дворника записку и снес ее редактору, — тот и есть заводила. Он же и Одноухого к Лундышеву отправил.

— Да-да, вы правы, — согласился сыщик. — Он же, полагаю, был третьим участником налета на дачу Мосина. Тем самым господином, который не стал стрелять по вам.

Жаркова пробрала дрожь от воспоминания.

— Дворник не дал вам описания? — поинтересовался сыщик.