АНОНИМYС

Сокровища ханской ставки

© текст АНОНИМYС

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

* * *

Командир Отдельного корпуса жандармов, генерал-лейтенант Толмачев на правах старого знакомства просит Загорского помочь расследовать одно странное дело, связанное с археологическими раскопками.

Остзейский немец барон Роман фон Шторн отправился с экспедицией в Царицынский уезд, в деревню Розумихино. Во время раскопок пропадает работавший на него эстонец Магнус Саар. Позже на берегу местного лесного озера Листвянка находят обрывки его окровавленной одежды. Прибывший расследовать дело жандармский следователь Персефонов спустя некоторое время тоже пропадает бесследно. Загорский с Ганцзалином отправляются в Розумихино.

Пролог. Старший следователь Волин

Франко-итальянский вояж Ореста Витальевича Волина, когда пришлось ему гоняться за убийцей, неуловимым в первую очередь потому, что он и сам про себя не знал, что он убийца, при всей своей бодрящей экзотичности вышел старшему следователю боком.

Нет, сам-то по себе вояж был неплох… Постойте, скажет тут вдумчивый читатель, как же неплох, если нашего дорогого старшего следователя едва не убили? Да, если бы убили, это было бы неприятно, согласился бы сам Волин, – однако все-таки не убили, только руку сломали, а при нынешнем развитии мировой и российской медицины рука – дело наживное. Это, конечно, не в том смысле говорится, что рукой больше, рукой меньше – никто и не заметит. Возможно, есть такие специальности, в которых руки не нужны и даже мешают, особенно, если растут они не из того места, однако в работе старшего следователя руки почти так же важны, как и ноги, не говоря уже о голове. У старших следователей, скажу я вам, все руки наперечет, особенно, если речь идет о столь солидном учреждении, как Следственный комитет. Так что да, руку сломали, но все же не отломали напрочь, и кость уже срослась, даже гипс сняли. Оставались еще некоторые болезненные ощущения, но физиотерапевт обещал, что они пройдут месяца через полтора-два.

Однако, пока рука заживала, делами волинскими никто не занимался. Точнее сказать, пару его дел передали другим следователям, но у тех и своих забот хватало. Так что работа неуклонно копилась и росла, как снежный ком, из-за чего теперь приходилось трудиться в два раза интенсивнее. К счастью, полковник Щербаков входил в положение Волина и без крайней необходимости его не поторапливал. Однако сегодня, часов в одиннадцать, все же позвонил по служебному телефону и велел зайти к нему в кабинет.

Недоумевая, чего вдруг понадобилось начальству и не собирается ли все-таки Щербаков навесить на него новое дело – так сказать, приятным бонусом к остальным – старший следователь толкнул дверь полковничьего кабинета.

– Приветствую, Геннадий Романович!

– А, здорово, здорово, – настроение у Щербакова, похоже, было неплохим – и на том спасибо: видеть сейчас мечущего молнии громовержца Орест Витальевич, положительно, был не готов. – Присаживайся, в ногах правды нет.

О том, что правды нет не только в ногах, но и выше, Волин знал хорошо, но лишний раз решил об этом не упоминать, просто сел на стул рядом с начальственным столом и состроил почтительную физиономию.

– Ты майор, человек еще молодой, – начал шеф покровительственно, – и многого в жизни не знаешь.

Не очень понимая, как отвечать на столь загадочный зачин, старший следователь только руками слегка развел: дескать, ваша правда, товарищ полковник, грешен, но с течением лет непременно исправлюсь.

– При советской власти ты, думаю, и не пожил толком, поди, и пионером не был, – продолжал полковник, всем видом своим обнаруживая необыкновенную проницательность.

Орест Витальевич сокрушенно вздохнул: действительно, не успел, но виноват в этом отнюдь не Волин, а Горбачев с Ельциным, на пару прихлопнувшие не только пионеров с октябрятами, но и всю славную советскую действительность.

– А между тем при СССР много чего было хорошего, а не только глазированные сырки по пятнадцать копеек, – вел свою линию Щербаков. – Например, была там песня, в которой пелось: молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет.

Волин отвечал, что фразу эту из песни не очень помнит, но целиком и полностью с ней согласен – как с первой ее частью, так и со второй.

– Ну, а если согласен, так чего ж ты деда своего в черном теле держишь? – напрямик спросил полковник. – Почему он мне звонит и на тебя жалуется?

Старший следователь похолодел. Вид восставшего из гроба деда Аркадия, который, добредя до ближайшего телефона-автомата, набирает номер следственного комитета и усердно ябедничает полковнику на внука, недовольный тем, что тот уже год не посещает могилку – так вот, вид этот на миг затмил ему не только лицо полковника, но и весь имеющийся в наличии горизонт. В следующую секунду, однако, морок рассеялся, и вместо деда явилась ему ехидная физиономия генерала Воронцова, который ухмылялся и хитро подмигивал: «Знай наших! Все равно по-моему будет!»

– Что бы там ни было, какая бы работа ни навалилась, а динамить старика нехорошо, неправильно, – укоризненно говорил между тем полковник. – В его возрасте, видишь ли, любой день может последним оказаться. Многие до таких лет и вовсе не доживают, понимаешь ты это?

Раздосадованный Волин хотел было ответить, что генерал Воронцов еще их с полковником переживет, но поглядел на благодушную физиономию начальства и решил промолчать. Вместо этого он сказал вот что.

– Я, – сказал, – товарищ полковник, ему уже объяснил, что приеду вечером, как только служебные дела худо-бедно раскидаю.

Полковник на это только головой покачал: а вот тут майор неправ. Дела не раскидывать надо, а работать над ними – это во-первых. Во-вторых, не худо-бедно, а тщательнейшим образом. И в-третьих, он его сегодня от работы освобождает и отправляет к деду – пусть старик порадуется.

– Даю тебе на сегодняшний день отгул, – проявил Щербаков душевную щедрость.

– Спасибо, товарищ полковник, – улыбнулся Волин.

– Меня можешь не благодарить, возместишь из отпуска, – широко улыбнулся полковник. – А теперь: одна нога здесь, а другая – у деда!

* * *

В квартире у Воронцова Волин оказался двумя ногами и уже спустя каких-то сорок минут.

– Ну, Сергей Сергеевич, исполáть[1] вам! – сказал он саркастически, когда генерал сам открыл ему дверь: после того, как у него в доме убили сослуживца, Воронцов, наконец, стал все-таки запираться изнутри. – Как говорится, спасибо от всего сердца!

– Что – обиделся? – спросил тот, поглядывая на Волина снизу вверх из-под кустистых бровей.

– Во всяком случае, не сильно обрадовался, – отвечал тот, проходя в квартиру. – Я же обещал вам прийти вечером, а вы зачем-то полковнику звоните, кляузничаете на меня…

– Вечером – поздно, – заметил генерал, закрывая за ним дверь, которая обросла теперь замками, как морской камень – ракушками. – Во-первых, сегодня сорок дней Сашкиной смерти, во-вторых, придется тебе кое-что почитать.

Сашка, или, точнее, Александр Анатольевич – это был полковник Луков, тот самый, которого расстреляли бандиты в генеральской квартире, перепутав с самим генералом. Воронцов хотел помянуть старинного друга – и об этом Волин знал. Но что генерал приготовил ему еще и какое-то чтение, об этом разговора не было.

– Не какое-то, – пробурчал генерал. – Чтение я тебе приготовил отменное, от нашего так называемого надворного советника, он же – его превосходительство Нестор Васильевич Загорский. Так уж вышло, что чтение это напрямую связано с судьбой полковника Лукова.

– Каким же образом? – спросил старший следователь, удобно усаживаясь в кресло: он знал, что чай генерал готовит сам, и сам же приносит его гостю, следовательно, ему оставалось только расслабиться и слушать Воронцова. – Как покойный полковник оказался связан с Загорским?

Генерал ответил не сразу. Он медленно опустился в кресло напротив Волина, с минуту разглядывал его внимательно, как будто в первый раз видел. Потом нахмурился, пожевал губами, перевел глаза на потолок.

– Скажи, друг ситный, что ты знаешь о золотых конях монгольского хана Батыя? – спросил Воронцов, по-прежнему глядя в зенит, словно пытался вспомнить что-то давным-давно забытое, но очень теперь нужное.

– Ничего не знаю, – чистосердечно отвечал старший следователь. – Если хотите, могу погуглить.

– Не надо, – поморщился генерал. – Забудь про свой гугл, посмотри-ка лучше вот это…

И он положил перед Волиным пачку свежераспечатанных листов.

– Вы, Сергей Сергеевич, зря все время их распечатываете, – заметил Волин, – только бумагу тратите. Проще было бы пересылать их мне по почте.

– Надо не как проще, а как надежнее, – весомо отвечал Воронцов. – Читай.

Старший следователь пожал плечами: как скажете, хозяин – барин, взвесил пачку в руке, заметил мимоходом, что она, кажется, легче и тоньше предыдущих, и немедленно принялся за чтение.

Глава первая. Сердцу девы нет закона

Трехосный вагон-микст[2], наполовину рыжий, наполовину зеленый, мерно постукивал на стыках рельс, подминая под себя необозримые версты желтеющих пшеницей южнорусских степных просторов. В вагоне этом, как некогда в Ноевом ковчеге, смешалась нынче самая разная живая тварь. В роли живой твари на сей раз выступали не доисторические животные, спасаемые от мирового катаклизма доброю волей ветхозаветного патриарха, а пассажиры второго и третьего классов, которым по каким-то причинам понадобилось вдруг переместиться из прохладных параллелей русского севера в куда более теплые широты русского же юга.

Впрочем, сравнение с Ноевым ковчегом не совсем тут выходило уместным. Да, все пассажиры микста ехали в одном вагоне, однако агнцы, то есть чистая публика, по билетам отнесенная ко второму классу, сидела в передних купе на мягких диванах, обитых празднично-пестрым сукном; определенные же в третий класс козлища обоих полов уныло протирали штаны и юбки на жестких деревянных сиденьях в конце вагона.

Внезапно и крепко запахло водкой – кто-то из третьего класса, желая смягчить суровую действительность, откупорил бутылку и припал к ней, словно младенец к материнским сосцам. Однако, если младенец, наевшись молока, обычно откидывается и засыпает сном праведника, каковым он и является по самой своей малолетней натуре, здесь выпитая водка произвела совершенно противоположное действие. Явивший себя на общее обозрение поклонник зеленого змия лицо имел молодое, но обиженное и одутловатое, одет же был с дешевой претензией: в оранжевый пиджак, белую сорочку, синие брюки и черно-белые лаковые штиблеты. Сей сомнительный франт, оторвавшись от бутылки, выдохнул воздух и негромко, но весьма угрожающе запел низким баритоном:

– Хоть лихие вы поля-аки,Покоритесь же вы на-ам…Если вы не покори-итесь,Пропадете как трава-а:Наша матушка Росси-ияВсему свету голова-а-а…

Сидевший в купе второго класса представительный седовласый господин лет, вероятно, пятидесяти, одетый в охотничий пиджак «норфолк» зеленоватого оттенка, клетчатую рубашку, широкие твидовые штаны и мягкие сапоги, с интересом прислушался к пению и заметил негромко:

– Все-таки мы недооцениваем господ беллетристов. Вот взять хотя бы Чехова. Все сходят с ума по его пьесам, весьма, надо сказать, заурядным – во всяком случае, до Островского Чехову далеко. Однако многие ли сейчас помнят его повести? А ведь они, в сущности, все писались с натуры. Сей певучий субъект, которого мы имеем сомнительное удовольствие наблюдать, словно бы сошел во всей своей непосредственности прямо с чеховских страниц. Вот тебе, Ганцзалин, случай оценить глубину проникновения писателя в душу народа.

Сидевший напротив него желтолицый джентльмен с раскосыми глазами, одетый в полосатый и тоже твидовый костюм-тройку и тяжелые ботинки-броги, заложил ногу на ногу и поморщился.

– Плохо поет, – решительно сказал желтолицый, которого его спутник звал китайским, по видимости, именем Ганцзалин. – Это во-первых. Во-вторых, один пьяница – это еще не весь народ.

– А сколько же именно, по твоему мнению, требуется пьяниц, чтобы составить из них целый народ? – саркастически осведомился его визави. – Уверяю тебя, один пьяница больше влияет на жизнь общества, чем десяток добропорядочных граждан. Даже взятый отдельно, пьяница способен заварить такую кашу, которую не расхлебает целое благородное собрание. Может быть, поэтому в отечестве нашем, в остальных отношениях просто безупречном, многие хорошие дела идут сикось-накось, если не выразиться более определенно.

– Хотите сказать, что виной всему – алкоголизм? – полюбопытствовал желтолицый.

– Нет, – отвечал его спутник. – Виной всему – установившийся порядок, когда один дурной человек определяет жизнь сотни хороших.

Тут однако, он неожиданно прервал сам себя и заметил, что, пожалуй, Ганцзалин все-таки прав: не стоит делать слишком широких обобщений из одного только примера. У всех свой путь и, может быть, русский путь в том и состоит, чтобы не продвигаться вперед слишком уж быстро и решительно, а довериться естественному ходу вещей. Тем более, на сей счет уже поступило исчерпывающее руководство от тех же господ литераторов.

– Умом Россию не понять, аршином общим не измерить: у ней особенная стать – в Россию можно только верить, – продекламировал седовласый господин.

– Стихи, – подумав, резюмировал его желтолицый собеседник.

– Ты нечеловечески проницателен, мой старый друг, – усмехнулся седовласый. – Это действительно стихи, о чем легко догадаться по ямбическому метру и наличию концевых рифм.

– Вы написали? – полюбопытствовал желтолицый.

– Нет, это написал другой человек, тоже дипломат, тайный советник Федор Иванович Тютчев. Несмотря на высокий чин, все сходятся на том, что поэтом был он еще лучшим, чем дипломатом.

А что, заинтересовался его визави, неужели высокий чин мешает писать стихи? У них в Китае все наоборот: лучшие стихи создавались не кем-нибудь, а императорами.

– Читал я ваших императоров, – сурово отвечал седовласый. – Если бы не были они императорами, никто бы их стихов и не помнил. Нет, мой милый, государственные дела серьезно мешают литературным упражнениям и исключение в виде господина Тютчева только подтверждает правило.

– Вы поэтому стихов не пишете? – спросил Ганцзалин, при этом в голосе его китайском, кажется, прозвучало некоторое осуждение.

Спутник его отвечал, что не пишет он стихов главным образом потому, что с юности не имел способностей к поэзии, а сейчас уже и поздно начинать. Желтолицый на это заметил, что возраст тут ничего не значит, и что господину всего только шестьдесят. Это расцвет у мужчины, и как раз сейчас самое время ему заняться стихосложением.

– Расцвет, – усмехнулся тот, кого желтолицый звал господином. – А помнишь ли ты, что во времена последней китайской династии Цин людей, достигших семидесяти лет, считали необыкновенными долгожителями? Таких долгожителей приглашали на торжественный обед к императору, где их их чествовали и вручали им особые посохи долголетия.

– Вам не семьдесят лет, а шестьдесят, – уперся желтолицый. – Вы совсем еще молодой, надо только волосы покрасить в черный цвет.

Спутник его удивился: с какой это стати он должен красить волосы в черный цвет? С такой, отвечал Ганцзалин, что барышни не любят седину, и если хочешь им понравиться, надо ее закрашивать.

– Ах, боже мой, барышни не любят! – усмехнулся седовласый. – Скажу тебе одну вещь, о которой ты, может быть, догадывался и без меня. Обольстить барышню нетрудно, гораздо труднее сделать так, чтобы она тебя полюбила по-настоящему. Яснее всего на этот счет выразился Пушкин, который не стал, как Тютчев, тайным советником, а дослужился только до камер-юнкера.

Несколько секунд седовласый молчал, потом заговорил голосом низким и гулким, словно запел в вышине большой колокол:

– Зачем крутится ветр в овраге,Подъемлет лист и пыль несет,Когда корабль в недвижной влагеЕго дыханья жадно ждет?Зачем от гор и мимо башенЛетит орел, тяжел и страшен,На черный пень? Спроси его.Зачем Арапа своегоМладая любит Дездемона,Как месяц любит ночи мглу?Затем, что ветру, и орлу,И сердцу девы нет закона.

Он молчал несколько секунд, потом повторил:

– Затем, что ветру, и орлу, и сердцу девы нет закона… Какие слова, Ганцзалин! Как высоко воспарил духом наш национальный гений! Да за одну эту строчку все женщины мира должны на Пушкина молиться – кто еще так ясно понял и так превознес их природу? Сердцу девы нет закона… А знаешь, почему? Потому что главный закон для сердца – это закон любви. И первыми блюстительницами этого закона являются именно женщины. Любовь к мужчине – только частный случай этого всеобщего правила. И если тебя по-настоящему любила хотя бы одна женщина, можешь считать, что ты не зря явился на свет. А крашеные волосы, друг Ганцзалин, тут и вовсе не при чем…

Эту патетическую речь внезапно прервал возмущенный женский голос. Судя по тону, принадлежал он совсем молодой барышне.

– Да оставьте же меня в покое! – громко говорила она невидимому супостату. – Вы слышите? Прекратите немедленно свои домогательства, иначе я обращусь к кондуктору!

Спустя пару секунд возле их купе словно из воздуха соткалась барышня лет, вероятно, двадцати с небольшим – в белой шляпке, и белом же платье в пол. Талия ее была утянута почти до стрекозиной тонкости, кружевные манжеты на рукавах оставляли на виду только кончики пальцев, грудь прикрывала кружевная пелерина. Из-под шляпки выбился темный локон, черные глаза горели огнем, красные губки входили в очаровательный союз со слегка вздернутым носиком, и в целом барышня являла собой тип классической южнорусской красоты, правда, чуть более изящной, чем обычно. Она сердито топнула ножкой, но, очевидно, на ее преследователя это не оказало никакого действия.

– П-позвольте, – отвечал ей хмельной голос, – я ведь ничего такого… Желаю только познакомиться с прекрасной… ик… дамой!

Седовласый выглянул в вагон и поморщился: в двух шагах от барышни стоял тот самый хмельной франт, который за некоторое время до этого сообщил всему вагону, что лихие поляки должны покориться нам на том только основании, что наша матушка Россия – всему свету голова.

– Этот мерзавец не оставляет меня в покое, а все кругом молчат! – воскликнула барышня, которая уже, подняв брови, вопросительно смотрела на седовласого. – Что же мне делать, скажите?!

Седовласый поднялся с дивана и неожиданно церемонно поклонился барышне.

– Сударыня, – галантно проговорил он, – я был бы рад, если бы вы разделили со мной и моим помощником наше скромное купе…

Дважды просить не пришлось: барышня в шляпке в тот же миг порхнула на место рядом с Ганцзалином. Тот слегка нахмурился, но ничего не сказал, только чуть отодвинулся, чтобы сидеть было свободнее.

Щипков Александр

Однако преследователь не собирался отступать так просто. Механически разгладив на своем вечно обиженном лице небольшие усики, он с вызовом посмотрел на седовласого. Не дождавшись, однако, никакой реакции, медленно перевел взгляд на Ганцзалина и поднял брови.

Во что верит Россия; Религиозные процессы в постперестроечной России

– В чем дело, господа? – сказал он удивленно. – Почему по отделению второго класса шастают японцы?

Седовласый хмыкнул и неожиданно отвечал, что Ганцзалин не японец, а китаец.

– Почему тогда в вагон пускают китайцев? – повторил франт, слегка перекатываясь с носка на пятку и обратно. – Тут уже мимо меня проходил какой-то перс и случайно ударил меня рукой в левый глаз. И представьте себе, у меня в этом глазу до сих пор туман стоит. Я, господа, составлю жалобу… Персии придется ответить за свои бесчинства!

И он с вызовом поглядел на собеседника.

– Милостивый государь, если вы сейчас же не вернетесь на свое место, я ударю вас рукою уже и в правый глаз, – посулил ему седовласый. – Причем сделаю это не случайно, а преднамеренно. И туман у вас, таким образом, образуется уже во всех глазах, которыми вас одарила природа.

Франт некоторое время тупо смотрел на седовласого, как бы прикидывая саму возможность огорчительной перспективы, которую ему только что обрисовали, потом все-таки заговорил.

– П-помилуйте, – сказал он с обидой, – мне кажется, вы не выказываете должного уважения… Я просто хотел поговорить с барышней…

– Да, вот только барышня с вами говорить не желает!

Барышня тут же и подтвердила: совершенно не желает.

– Но позвольте! – франт возвысил голос, который, как это бывает у пьяных людей, неожиданно зазвучал басами. – Она сама со мной заигрывала… Она строила мне глазки, она делала авансы.

Барышня тут же возмутилась: каков наглец, никаких авансов она не делала!

– Бесполезно с ним разговаривать, – негромко проговорил Ганцзалин, – разрешите, я оторву ему голову?

Седовласый посмотрел на франта и чрезвычайно внушительно заметил, что если тот немедленно не вернется на свое место, его слуга оторвет ему голову.

– И выброшу в окно, – мстительно добавил Ганцзалин.

– И выбросит в окно, – согласился седовласый.

Встретившись взглядом с Ганцзалином, франт, кажется, немного протрезвел. Бормоча что-то себе под нос, он неверным шагом двинулся в сторону третьего класса и почти упал на скамейку.

– Благодарю вас, господа, этот разбойник никак не хотел оставить меня в покое, – сказала барышня, убирая под шляпку выбившийся локон. – Вообще, ужасный поезд. Душно, еле тащимся, а в буфете по закускам бегают тараканы.

Седовласый приподнял одну бровь и сообщил, что на родине его помощника тараканов даже употребляют в пищу.

Александр Щипков

– И что же, – сказала барышня со смехом, – это очень вкусно?

Во что верит Россия. Религиозные процессы в постперестроечной России

– Некоторым нравится, – отвечал желтолицый, но лицо при этом скорчил такое, что сразу стало ясно: сам он – не большой любитель тараканьих блюд.

Об авторе. Александр Владимирович Щипков (1957), социолог религии, к.ф.н., автор книг \"Во что верит Россия\" (1998) и \"Соборный двор\" (2002). Главный редактор интернет-портала \"Религия и СМИ\" www.religare.ru

Барышня посмотрела в окно, потом весело оглядела своих собеседников и решительно спросила:

Курс лекций //Изд-во РХГИ. Санкт-Петербург. 1998.

– А позвольте узнать, господа, с кем именно свела меня судьба в этот сложный для меня час?

Содержание:

Седовласый бросил короткий взгляд на желтолицего. Во взгляде этом отчетливо читалось: «Везет нам, друг Ганцзалин, на энергичных барышень!» Вслух, разумеется, он говорить этого не стал, лишь вежливо улыбнулся и представился:

Вступление

– Действительный статский советник Нестор Васильевич Загорский. А это – мой помощник Ганцзалин.

Лекция первая. Обзорная

– Какое забавное имя, – засмеялась барышня. – И что же оно значит?

Лекция вторая. Религиозно-правовая ситуация в России

Желтолицый бросил на господина сердитый взгляд, но тот даже бровью не повел[3].

Лекция третья. Христианство и политика

– В переводе с китайского оно означает человека, достойного во всех отношениях.

Лекция четвертая. Соотношение религии и идеологии на примере Урала

Девушка с интересом посмотрела на Ганцзалина, тот приосанился.

Лекция пятая. Ислам и язычество. Башкирия

– А вас как изволите величать? – спросил, в свою очередь, китаец.

Лекция шестая. Ислам и православие. Татария

– Варвара Евлампиевна Котик, – отвечала та, глядя, впрочем, не на Ганцзалина, а на Загорского. – Дочь здешнего священника Евлампия Петровича Котика.

Лекция седьмая. Национальное язычество. Мордовия, Чувашия, Удмуртия, Мари Эл

Действительный статский советник внимательно посмотрел на нее.

Лекция восьмая. Шаманизм и христианство. Якутия

– Так вы поповна?

Лекция девятая. Новые секты заграничного происхождения

Лекция десятая. Русские аутентичные секты

Та засмеялась: что, не похожа? Его превосходительство думал, что все поповские дочери ходят в платках и в длинных черных платьях? Загорский с легким неудовольствием отвечал, что ничего такого он не думал, и поповны – точно такие же женщины, как и все остальные и могут ходить, в чем им заблагорассудится.

Лекция одиннадцатая. Православная провинция. Волгоград, Ульяновск, Петрозаводск

– Я рада, что прогрессивные взгляды проникли даже в стан таких… – тут она запнулась.

Лекция двенадцатая. Староверы (С.Филатов, Л.Воронцова)

– Таких мастодонтов, как я? – досказал Загорский.

Лекция тринадцатая. Католицизм в России

Слегка смутившись, Варвара отвечала, что он вовсе не мастодонт. Она имела в виду, что прогресс коснулся даже таких высокопоставленных чиновников, как господин Загорский. Ведь он же чиновник, не так ли? Чиновник, согласился Нестор Васильевич, тут уж ничего не попишешь.

Лекция четырнадцатая. Российское лютеранство

– Так какими же судьбами в наших краях оказалось ваше превосходительство?

Загорский слегка прищурился, как будто что-то припоминая…

Рецензенты:

Перед глазами его, как наяву, явилась хмурая физиономия командира Отдельного корпуса жандармов генерал-лейтенанта Толмачева. Генерал мрачно щурился, седые усы его, обычно бравые, несколько провисли книзу, словно под тяжестью многочисленных государственных забот. Его высокопревосходительство был ровесником Загорского, однако, если тому по виду нельзя было дать и пятидесяти, генерал выглядел на все семьдесят.

доктор философских наук, профессор Ю. Н. Солонин, декан философского факультета Санкт-Петербургского государственного университета

кандидат философских наук В. В. Аржанухин, заведующий кафедрой религиоведения Российского государственного педагогического университета

Разговор проходил в просторном служебном кабинете Толмачева, обставленном с бору по сосенке. То есть, разумеется, мебель была выдержана в одной манере, но все остальное – висящие на стенах японские картины укиё, китайские мечи, казацкие шашки и атаманская булава – так вот, все это ясно говорило, что хозяин кабинета биографию имел самую пеструю.

ISDN 5-888-031-6

И в самом деле, Владимир Александрович Толмачев не был, так сказать, природным жандармом, поднявшимся из самых низов сыскного дела. Напротив, командиром Жандармского корпуса он сделался, если можно так выразиться, по случаю – и совсем недавно притом. Окончив в юности Пажеский корпус, Толмачев служил некоторое время в гусарах, был участником русско-турецкой, а позже – и русско-японской войны. Занимал разные должности, в том числе атамана Второго войскового отдела Оренбургского казачьего войска, командира Второй бригады Оренбургской казачьей дивизии, начальника отдельной Забайкальской конной бригады и начальника Уссурийской конной бригады.

(C) А.В.Щипков, 1998

– Нестор Васильевич, дорогой, простите, что обеспокоил по столь ничтожному поводу, – говорил Толмачев, шевеля бровями, – но ей же ей, не знаю, что и делать. Я в жандармах без году неделя, по высочайшему повелению сюда сослан, Бога молю, чтоб ненадолго. Однако, нравится – не нравится, а дело, сами понимаете, надо делать. Так вот, я ради нашего старого знакомства решился вас позвать – может быть, дадите какой-то совет.

(C) С.В.Филитов, Л.М.Воронцова, Лекция 12, 1998

– Постараюсь помочь, чем только смогу, – отвечал Загорский, с любопытством глядя на старого вояку и недоумевая, что же привело его в такое замешательство.

(R) \"Во что верит Россия\", 1997

– Привело, – воскликнул Толмачев, – еще как привело!

ББК 60.5+86.29 (2Рос)

Щ861

И поведал действительному статскому советнику весьма двусмысленную, на его взгляд, историю. Недолгое время тому назад археолог-любитель барон Роман Эрнестович фон Шторн снарядил экспедицию на юг России, в деревню Розумихино Царицынского уезда.

Вступление

– Уж не знаю, чего он там надеялся доискаться, – говорил Толмачев, поводя усами по сторонам, словно охотящийся кот, – только верьте слову, все это очень странно.

//Александр Щипков. Во что верит Россия

– Что ж тут странного? – удивился Загорский. – Царицын – это Прикаспийская низменность, а она представляет безусловный интерес для археолога. В частности, там обнаружены следы архантропов[4], стоянкам более двух миллионов лет… А этот ваш Шторн, что же, от Русского археологического общества туда поехал?

Спецкурс \"Религиозные процессы в постперестроечной России (90-е гг.)\" был подготовлен в Православном институте миссиологии, экуменизма и новых религиозных движений для студентов, обучающихся на богословских и религиоведческих специальностях. Хронологически курс охватывает последнее десятилетие ХХ века. Основное внимание уделяется описанию и анализу религиозных процессов, государственно-церковным проблемам, межрелигиозным и межконфессиональным отношениям в крупнейших регионах и субъектах Российской Федерации. Этот спецкурс читался на философском факультете Санкт-Петербургского государственного университета и на богословском отделении Русского христианского гуманитарного института.

– Нет, сам собою, – проговорил генерал, почему-то понижая голос.

Нестор Васильевич пожал плечами: что ж, насколько он понимает, в самой экспедиции нет ничего подозрительного. Толмачев согласился – в экспедиции нет. Подозрительное заключается совсем в другом. А именно, спустя примерно неделю после прибытия в Розумихино, один из работников барона, эстонец по фамилии Саар, пропал. Сначала думали, что он просто сбежал. Однако позже обнаружили окровавленные лохмотья, оставшиеся от его одежды.

Во что верит Россия? Вот вопрос, на который всем, кто интересуется религиозной жизнью, хотелось бы получить ответ. Дать его в полном объеме практически невозможно. Но можно приоткрыть завесу и прикоснуться к тайне религиозного поиска, которым охвачена сегодня Россия. Мы попытались затронуть лишь некоторые узловые проблемы религиозной жизни. Многое осталось за пределами страниц этого сборника. Так, мы ничего не сказали о буддизме и иудаизме, в специфическом разрезе представили ислам, описали только финское лютеранство, помня о том, что не менее важные процессы имеют место в лютеранских общинах российских немцев, обошли стороной невероятно интересный религиозный пласт -- традиционный русский протестантизм: евангелисты, баптисты, пятидесятники. К этим и другим явлениям еще предстоит вернуться.

– Где обнаружили? – заинтересовался Загорский.

Подчеркнем, что все, о чем вы прочитаете в этой книге, -- плод личных наблюдений автора. Это скромный опыт путешествий по любимой стране, опыт научных экспедиций, совершенных совместно с коллегой Сергеем Филатовым. Опыт социологии религии.

Оказалось, в местном озере.

– Может быть, он просто случайно утонул? – предположил Нестор Васильевич. – Выпил, упал в озеро…

Если вдуматься в словосочетание \"социология религии\", станет явной его несуразность. Социология -- строгая наука, поиск логики в жизни общества. Религия -- нечто неуловимо подвижное, таинственное. Дух дышит где хочет. Веру невозможно оценить и описать, пользуясь только формальной логикой. Cоциолог, забывший об этом, рискует ничего не понять в предмете своего исследования -- в чужой вере. Поэтому иногда полезно отходить от \"научной\" формы изложения и не говорить о сложнейших религиозных процессах языком \"зондажей\" и \"контент-анализов\", что автор и попытался сделать в публикуемом курсе лекций.

Генерал согласился – возможно, что и выпил, и даже что упал. Но тогда почему одежда окровавлена? Загорский пожал плечами: зацепился за корягу, пытался освободиться, поранился…

А. Щ.

– А почему тогда всплыла одежда, а тело не всплыло? – спросил Толмачев.

Лекция первая. Обзорная

– Резонно, – кивнул Нестор Васильевич, – давайте дальше.

//Александр Щипков. Во что верит Россия

Дальше за дело взялось местное жандармское полицейское управление железных дорог.

Задача этой лекции -- рассмотреть общее развитие межрелигиозных отношений, имевших место в России с 1917 года по сегодняшний день, кратко описать социологические и статистические данные, состав религиозных групп, географию их расселения и перемещения, межрелигиозные контакты. Возможно, это позволит определить области, где вероятны религиозные конфликты и обвинения в прозелитизме.

– А почему жандармы, почему не полиция? – прищурился Загорский.

Приступая к изложению, не следует забывать, что в области межрелигиозных отношений простых ситуаций не бывает. Проблемы есть всегда, а степень их сложности или даже \"опасности\" можно обозначить лишь в сравнении с иными, еще более серьезными проблемами, отмеченными исследователем в соседнем регионе или другом временном отрезке истории.

Генерал удивился. Неужели его превосходительство забыл, что жандармы на железной дороге и в ее ближайших окрестностях занимаются не только политическим сыском, но и выполняют полицейские функции?

Было бы неразумно рассуждать о межрелигиозных связях, не опираясь на социологические исследования. Поэтому обратимся к наследию наших предшественников, занимавшихся исследованиями в религиозной области в Советской России. С той или иной степенью достоверности они помогут нам оценить динамику религиозности в России двадцатого века.

– Да-да, – рассеянно кивнул Нестор Васильевич, который, кажется, думал о чем-то своем. – Прошу вас, продолжайте.

На место происшествия был послан следователь Василий Персефонов. Он, как и положено, покрутился там, порасспрашивал людей, поразнюхивал что-то – и спустя недолгое время тоже сгинул, причем бесследно.

В дореволюционной России состояние религиозности общества оценивалось исключительно органами статистики, причем интересовались они не столько реальными убеждениями и взаимоотношениями, сколько формальной юридической принадлежностью государственных подданных к той или иной Церкви. После 1917 года основным заказчиком и потребителем социологического анализа в области религии стала правящая коммунистическая партия, а первым исполнителем -созданный в 1925 году Союз воинствующих безбожников. Если не брать в расчет частные мемуары, единственным формальным источником информации о религиозной жизни 20-30-х годов остаются отчеты Агитпропа ЦК РКП(б), публикации в атеистических изданиях и в журналах с выразительными названиями \"Безбожник\" и \"Антирелигиозник\". Ярко окрашенная идеологическая позиция делала исследователей фактическими участниками межрелигиозных отношений. В 1929 году на одном из московских заводов было проведено социологическое исследование. Из 12 тысяч анкет 8 тысяч не были возвращены. Рабочие не желали говорить о своей вере. 10% респондентов, вернувших анкеты, назвали себя верующими. Несмотря на откровенно \"грязное\" анкетирование, социологи рапортовали о том, что 90% рабочих столицы \"свободны от религиозного дурмана\". Это, конечно, не соответствовало действительности.

– Это становится забавным, – хмыкнул Загорский.

– Забавнее некуда, – свирепо кивнул генерал. Глаза его вращались, усы сердито шевелились; видно было, что раздражен он до крайности.

Учитывая специфику \"красной социологии\", необходимо делать поправки к статистке и анализу, касающимся динамики количества религиозных объединений, числа их членов, числа культовых зданий, масштабов проповеди, количества клира, конфессиональных изданий и проч. В 1937 году в СССР была проведена очередная перепись населения.1 По распоряжению Сталина в переписной лист были включены вопросы, касающиеся религиозных убеждений. Пять миллионов человек уклонились от ответа. Тем не менее 50% опрошенных в неанонимном государственном вопроснике заявили о своей религиозности. И это после \"безбожной пятилетки\", последовательного проведения политики геноцида по отношению к духовным сословиям, в пик массовых репрессий! Можно спорить о глубине веры и конфессиональной ориентации верующих в Советской России, но определенно не правы те, кто утверждает, что всемирный процесс секуляризации затронул Россию в большей степени, чем Европу или Америку. Мы можем говорить о том, что \"подсоветское\" существование \"извращало\" религиозные учения, но нельзя утверждать, что оно действительно полностью уничтожило саму религиозность.

– Туда посылали ныряльщиков?

Ныряльщиков посылали, но те ничего не нашли – озеро слишком глубокое. Из местного жандармского отделения телеграфировали в Петербург, испрашивая у начальства дальнейших указаний. Генерал, конечно, мог бы послать туда еще с десяток следователей, но…

Особенность советской социологии религии заключалась не только в ее ангажированности, но и в нерегулярности исследовательских работ. В 40-50-е годы война с Германией и либерализация государственной политики в отношении Церкви привели к свертыванию атеистической пропаганды и соответствующих исследовательских проектов. В 1954 году выходит постановление ЦК КПСС \"О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения\". В 1960 году на XXII съезде партии принимается хрущевская программа построения к 1980 году коммунизма, при котором не будет места религиозным пережиткам. Атеистическая пропаганда и социологические исследования получают государственную поддержку, у их исполнителей открывается второе дыхание. По сравнению с двадцатыми годами, хрущевско-брежневский социально-идеологический заказ поменял окраску. Требовалось \"научное\" обоснование неизбежности преодоления религии в социалистическом обществе. Такая установка мешала объективной работе, но все же у социологов появилась возможность приблизиться к достоверным цифрам, особенно в региональных исследованиях, где идеологический контроль не был столь требовательным.

– Побоялись, что их тоже утопят? – улыбнулся Загорский.

– Нет, – отвечал Толмачев чуть обиженно, – ничего я не боюсь. И вообще, для дела мне людей не жалко. Однако, изволите видеть, возникло совершенно неожиданное препятствие к дальнейшему расследованию. Барон фон Шторн, побрали бы его немецкие черти, взялся строить нам препоны. В частности, написал жалобу на тамошнее жандармское отделение. Суть жалобы состоит в том, что наши люди мешают ему заниматься делом и отвлекают от работы. Он требует, чтобы их устранили – во всяком случае, до того момента, как он не закончит свои раскопки.

В 70-е годы, после подписания Хельсинкских соглашений и некоторого временного послабления в идеологической области, исследователи осмелились обнародовать новые характеристики массовой религиозности: стабилизацию ее уровня и даже рост в отдельных регионах, значительное омоложение состава верующих и связанное с этим повышение их образовательного уровня. Если в целом по России коэффициент религиозности в 80-е годы официально обозначался десятью процентами, то в провинции социологи фиксировали гораздо более высокий уровень:

– Оригинальный господин этот ваш фон Шторн, – заметил Нестор Васильевич. – Рядом с ним убили двух человек, при этом один из них – жандармский следователь, а с него все как с гуся вода.

Горьковская область - 21%

Марийская АССР - 24%

– В том-то все и дело! – воскликнул Толмачев. Потом, словно испугавшись, умолк, вышел из-за стола, за которым сидел, обогнул Загорского, подошел к двери, неожиданно открыл ее, выглянул наружу. Ничего подозрительного там не обнаружив, закрыл дверь поплотнее и вернулся за стол, заговорил вполголоса. – Понимаете ли, все дело в том, что этот фон Шторн – из остзейских немцев, живет в Лифляндии…[5]

Татария - 40%

Тут он умолк и некоторое время молча и очень значительно глядел на Нестора Васильевича.

Чечено-Ингушетия 50%.2

– И что же? – осведомился тот, так и не дождавшись продолжения.

В районах традиционного распространения ислама уровень религиозности всегда был более высоким, в том числе (как ни парадоксально) это касается и русскоговорящего населения.3 Вместе с тем зондаж уровня религиозности по регионам показывал, что число убежденных атеистов колеблется от 20 до 30 процентов.4 Таким образом, на долю колеблющихся и индифферентных (потенциально религиозных, с размытым адогматичным религиозным сознанием) оставалось около 50-ти процентов населения Советской России. Эти цифры не получали известности и пылились на страницах авторефератов провинциальных исследователей. Сегодня они позволяют найти объяснение тому обстоятельству, что после либерализации в стране был зафиксирован резкий скачок религиозности. Обратимся к данным религиозности населения России, полученным Всероссийским центром по изучению общественного мнения (ВЦИОМ):5

– Вы знакомы с балтийскими немцами? – в свою очередь, спросил генерал.

1988 год -- 18,6%

Загорский пожал плечами: весьма поверхностно, а в чем, собственно, дело?

1991 год -- 39%

Толмачев горько усмехнулся. Он знает, что Нестор Васильевич – человек без предрассудков: ему что еврей, что цыган, что балтийский немец – все едино.

1993 год -- 43%

– Но я-то – человек на государственной должности, – продолжал генерал, понизив голос. – Я вынужден глядеть на мир открытыми глазами. И должен вам сказать, что эти самые немцы живут у себя в Лифляндии так, как будто никакой России и вовсе не существует. Как будто бы мы с вами – не великое государство, а какой-то придаток к, простите за грубость, Германской империи. Остзейские аристократы не только между собой по-русски не говорят, они даже крестьянам своим, несчастным эстонцам и латышам, воспрещают это делать!

1995 год -- 64,2%

Он умолк, со значением глядя на Загорского. Тот молча ждал продолжения.

Резкий \"скачок\" религиозности в постперестроечное время дает право предположить существование скрытой (пусть аморфной) религиозности в предшествовавший советский период. Это обстоятельство следует учитывать при изучении современной иностранной миссионерской деятельности. Искренне убежденные в том, что едут проповедовать в страну атеистов, миссионеры не понимают, отчего внутри страны их религиозная активность воспринимается подчас как прозелитическая. То, что доля православных невелика, еще не означает, что религиозность в народе полностью отсутствует.

– Вы скажете: подумаешь, язык, подумаешь, какие-то эстонцы! А я вам на это отвечу так: господа балтийские немцы ощущают себя экстерриториальными, – генерал не без труда выговорил сложное слово. – То есть, говоря человеческим языком, они не желают подчиняться нашим порядкам и обычаям. И не только на земле Лифляндии, но и по всей Российской империи. Никто не может пойти против их воли, даже если они нарушают закон. А знаете, почему? Знаете? Потому что их опекают на самом верху!

Громадный недостаток советских исследований в области религии заключался в том, что они были направлены преимущественно на замер общего уровня религиозности, на выяснение отношения к религии различных социальных и возрастных групп населения и т. п. При этом практически не проводились зондажи по конкретным религиозным направлениям и не производился их сравнительный анализ. Исключение составляли некоторые работы ученых-этнографов, занимавшихся проблемой возникновения \"этноконфессиональных общностей\" и формирования \"субэтноконфессиональных\" групп, таких как старообрядцы, татары-кряшены и т. д.6 Но эти исследования были направлены на этнические и межэтнические проблемы, религия занимала в них служебное положение.

И генерал яростно потыкал пальцем в потолок. Могло показаться, что этим жестом он намекает прямо на Господа Бога, которому лифляндские немцы сделались вдруг милее остальных народов и которых он по неизвестным причинам объявил народом богоизбранным, каковыми до сей минуты считались только евреи и русские. Но Загорский, конечно, истолковал загадочный жест генерала совсем в другом смысле.

В настоящее время социология религии принимает цивилизованный вид, но нельзя не отметить, что явление \"социально-идеологического заказа\" в России полностью еще не изжито. Социологи порой сами ищут этот заказ и готовы учитывать радикальную переориентацию правящего класса. Так, в 1995 году в Петербурге одна из исследовательских групп неожиданно заявила, что по результатам их опроса 94,8 % (!) верующих жителей Петербурга являются православными.7 Если учесть общую секуляризацию общества, значительное количество новых религиозных движений и большое число национальных меньшинств, живущих в Петербурге (финны, немцы, татары) и традиционно придерживающихся \"национальных\" вер (лютеранство, ислам и проч.), то эту цифру даже \"на глаз\" можно назвать непомерно завышенной в угоду политическим веяниям.

– Вы, Владимир Александрович, вероятно, имеете в виду императрицу Александру Федоровну?[6] – осведомился он.

Современная социология религии склоняется к следующему объяснению резкого религиозного подъема в стране (помимо \"рекламного\" эффекта празднования тысячелетия крещения Руси, моды и других второстепенных причин). Во-первых, религия неожиданно стала символом духовной оппозиции рухнувшей марксистской идеологии. По мнению социологов, респонденты, заявляя о своей религиозности, а в действительности оставаясь неверующими, хотят лишь подчеркнуть свой отказ от прежних ценностей и новый нравственный выбор. Во-вторых, структурная перестройка общественных отношений и экономический кризис вызывают чувства неопределенности и незащищенности, которые побуждают многих людей видеть в религии своего рода убежище.

– Само собой, – нервно проговорил генерал. – Но и не только!

Оба толкования, характерные для старой атеистической школы специалистов-религиоведов, не соответствуют действительности. Религия не вдруг, в перестроечные годы, стала единственным духовным антонимом марксизма, а по сути оставалась им на протяжении всего советского периода. Второй тезис вообще не выдерживает критики. Утверждение, что общественный кризис рождает спрос на веру (марксисты все на свете готовы объяснить экономическими отношениями), напоминает вульгарное объяснение веры в Бога чувством страха перед грозой.

– Марию Федоровну?[7]

– Берите выше, – Толмачев снова потыкал пальцем вверх.

Из всего вышесказанного можно сделать следующий вывод: значительное число людей (не менее 50%) в Советской России, несмотря на искусственную атеизацию, сохраняли различные формы религиозности и что важно -- передавали их следующим поколениям. Научная проблема сегодняшней социологии религии заключается не в том, чтобы объяснить несуществующее чудо религиозного \"взрыва\", а в том, чтобы классифицировать религиозность населения по конфессиональным параметрам, понять, во что верят граждане России, определить сферы пересечения интересов различных религиозных групп, описать географию их распространения.

– Самого государя?

В настоящее время, когда религиозные верования все меньше определяются национальной принадлежностью, очертить географические границы распространения той или иной веры достаточно трудно. Увязывание религиозных процессов с этническими может привести к ошибкам. Подавляющее большинство справочников и энциклопедий указывает, что православие исповедуют помимо русских большие группы угро-финских и тюркских народов: карелы, вепсы, коми, удмурты, марийцы, мордва, чуваши, хакасы, шорцы, эвенки, якуты, чукчи, алеуты, юкагиры, манси, ханты, западные буряты в Иркутской области, часть калмыков, часть татар (кряшены). Кроме того, православие исповедуют проживающие на территории России украинцы, белорусы, молдаване, болгары, гагаузы, греки. Мы перечислили лишь пятую часть национальностей, живущих в России. Эти и другие народы действительно исповедуют православие, но не поголовно. Так, одна часть марийцев сегодня поклоняется своим древним языческим богам, другую часть составляют носители православно-языческого двоеверия; оставшиеся примерно поровну делятся на исповедующих православие и исповедующих лютеранство, завезенное финскими миссионерами.

Генерал несколько секунд молчал, потом, косо поглядывая на дверь, негромко заметил, что он этих слов не говорил, и пусть они останутся на совести дражайшего Нестора Васильевича. Однако, как бы там ни было, факт налицо: русский генерал при большой должности ничего не может поделать с простым немецким бароном. Более того, все они тут вынуждены беспрестанно озираться по сторонам и вести себя крайне осторожно.

В Якутии, например, верующее население республики разделено на две большие группы: первую составляют исповедующие православие, вторую -сохранившие шаманские традиции. Карелы активно принимают лютеранство, а их ближайшие соседи и родственники вепсы -- православие. Но все же подавляющее большинство православных -- русские, чего не скажешь, например, о катакомбных православных христианах, среди которых число представителей национальных меньшинств порой превышает 50%. Выбор \"антигосударственной\" веры, возможно, связан с антиэтатистскими настроениями нацменьшинств, традиционно сохранившимися с царских времен. При советской власти катакомбники существовали, вовлекая в свою орбиту местное население, в Чувашии, Мордовии, Нижегородчине, Байкальском регионе, Алтайском крае. В настоящее время приходы ИПЦ зафиксированы в Кашире, Москве, Петербурге, Курске. Наблюдается тенденция к их легализации и стремление освоить крупные центры.

– А вы не слишком сгущаете краски? – усомнился Загорский.

Если продолжить сопоставление национального фактора с религиозным, можно сказать, что среди российских католиков Центральной России преобладают немцы и поляки, хотя реально приток русских достигает иногда 40%. В некоторых же сибирских регионах, например, в Иркутске, католические общины практически полностью состоят из русских. Приходы формируются вокруг восстанавливаемых польских костелов. Если тенденция не изменится, то к началу следующего века в каждом центре каждого субъекта федерации будет восстановлен или построен хотя бы один католический храм. Сегодня концентрация католиков фиксируется в Поволжье (Саратовский регион), месте компактного проживания немцев; на западе России (Калининградский, Смоленский, Брянский регионы), месте компактного проживания поляков; и в Западной Сибири (Новосибирский, Омский, Красноярский регионы).

– В самый раз! – тут генерал, не выдержав, опять вскочил со стула и забегал по кабинету. – Грядет война с Германией, это же совершенно очевидно. И при этом у нас в России живет целый враждебный нам народ. Вы, конечно, будете надо мной смеяться, а я вам скажу – они все шпионы, все до единого. Насколько я понимаю, нет ни одного русского военного секрета на Балтийском море, который бы не становился известен их канцлеру Теобальду. И все благодаря господам остзейским немцам! О, Нестор Васильевич, знали бы вы, какие донесения шлют мне наши агенты с Балтийского флота! Это я вам доложу, песня, но песня страшная, погребальная. Верьте слову, когда война, наконец, начнется, потери наши будут просто ужасающими!

Если русификация католиков очевидна, то процесс распространения лютеранства имеет особую национальную специфику. Оно легче распространяется сегодня в Республике Коми, Мордовии, Удмуртии, Мари Эл в среде угро-финских народов, ранее не знавших лютеранства, но интересующихся им вследствие того, что лютеранство исповедуют западные угро-финны. Концентрация лютеран наблюдается на северо-западе России -- в Ленинградской области и в Карелии, а также в Москве и Нижнем Новгороде. Лютеранство фиксируется в местах рассеяния поволжских немцев: в самом Поволжье, а также в Омске, Томске, Красноярске, куда немцы были выселены во время Второй мировой войны.

Наиболее ярко выделяются места, освоенные мусульманами и буддистами. Башкирия, Челябинская и Оренбургская области, Татария, Нижегородчина, Нижнее Поволжье и Кавказские республики представляют собой места компактного проживания мусульман: татар, башкир, кабардинцев, черкесов, адыгейцев, абазинов, балкарцев, карачаевцев, аварцев, ингушей, чеченцев. Бурятия, Калмыкия и Тува -- регионы традиционного буддизма, сегодня шагнувшего далеко за пределы этих республик и пользующегося огромным успехом в России. Крупнейшие центры \"русского\" буддизма -- Петербург и Ульяновск.

Загорский пожал плечами: все это чрезвычайно печально, конечно, однако какое это имеет отношение к их делу? К делу, отвечал генерал, это имеет самое прямое отношение. Из-за кляузы барона он не может послать своих людей расследовать загадочные убийства в деревне Розумихино. То есть он, конечно, может, но это возымеет для его карьеры самые печальные последствия. А просто закрыть на это глаза и отправить дело под сукно не позволяет ему совесть…

На распространение религиозных верований и их формирование в России двадцатого века огромное влияние оказал процесс этно-конфессионального разъединения народов. Произвольное перемещение границ и насильственное переселение этнических, социальных и конфессиональных групп непосредственно влияли на формирование современного религиозного ландшафта России.

– Именно поэтому, дорогой друг, я и решил обратиться к вам, – сказал Толмачев торжественно. – Вы не только следователь высочайшего класса, вы к тому же еще и дипломат, то есть способны найти общий язык с кем угодно – хоть с чертом, хоть с остзейским немцем. Кроме того, вы член Императорского исторического общества, а значит, способны на месте разобраться, что там за изыскания ведет барон фон Шторн и в какой степени связаны они с убийствами. Вам, таким образом, и карты в руки в этом странном и оскорбительном для русской государственности деле.

Сталинское переселение народов началось в конце 20-х годов с массового раскулачивания. За три года (1929-1931) в одну только Томскую область было выселено 100 тысяч \"кулаков\", бывших, как правило, наиболее стойкими носителями православия. Удельный вес православия в Центральной России уменьшался. Вторая мировая война вызвала мощную волну сталинских переселений. Сибирские поселения принимали лютеран (латыши, эстонцы, финны, карелы, поволжские немцы), католиков (литовцы, западные белорусы, поволжские немцы, поляки), мусульман (балкарцы, крымские татары, чеченцы, турки-месхетинцы и др.). Массовое переселение буддистов было связано с высылкой дальневосточных корейцев в конце Второй мировой войны и массовой депортацией в Сибирь калмыков в 1943 году. Всего за годы советской власти число перемещенных лиц исчислялось десятками миллионов, что не могло не отразиться на \"конфессиональной\" географии страны.

– Иными словами, вы хотите, чтобы я поехал к этому вашему фон Шторну, и меня бы там тоже утопили? – прищурился Нестор Васильевич.

– Да! – воскликнул генерал, но тут же и спохватился. – То есть нет, конечно! Я просто хочу, чтобы вы отправились туда и раскрыли эти ужасные преступления. И разумеется, вас никто не сможет утопить, потому что вы мастер своего дела, не говоря уже о том, что русский дипломат в огне не горит и в воде не тонет.

Расширяя в середине века свои границы, Россия \"приобретала\" украинских греко-католиков, православных молдаван, католиков Западной Белоруссии, свидетелей Иеговы, распространившихся к 1939 году на этих же территориях. Депортация осуществлялась не только по национальному, но и по религиозному признаку. Зафиксированы факты переселения свидетелей Иеговы, катакомбных христиан, баптистов, адвентистов, пятидесятников. В Сибири эти общины продолжали свое существование, наблюдался их рост. Так, знаменитые черногорские пятидесятники, проживавшие в Хакасии и требовавшие в 70-е годы разрешения на выезд из СССР, были потомками ссыльных поселенцев из Украины. В некоторой степени на концентрацию или \"разжижение\" региональной конфессиональной обстановки влияла индустриальная миграция населения: военная эвакуация на Урал и в Сибирь оборонных предприятий, \"оргнабор\" в конце 40-х годов на стройки Дальнего Востока, освоение Целины в конце 50-х -- начале 60-х годов, строительство КамАЗа, Байкало-Амурской магистрали и другие \"ударные\" стройки.

– Достаточно, – прервал его Загорский. – Не тратьте попусту ваше красноречие, я согласен…

Попытаемся взглянуть на религиозную карту с высоты птичьего полета. Европейскую часть России от Пскова до Самары и от Архангельска до Краснодара можно считать \"оплотом православия\", поскольку здесь наиболее полно сохранилась православная религиозная традиция. Развивающееся угро-финское лютеранство окаймляет \"православный\" центр с севера (Карелия, Ленинградская область, Республика Коми) и спускается по Каме и Волге через Удмуртию, Мари Эл, Мордовию, где плавно соединяется с немецким лютеранством Нижнего Поволжья (Саратов, Волгоград). Прикаспийская низменность, освоенная калмыцкими буддистами, и ислам Северного Кавказа блокируют православный центр с юга. От Азии он отделен двумя \"меридианами\" с ярко выраженными религиозными характеристиками. Речь идет о связке поволжских республик -Удмуртия, Марий Эл, Чувашия, Мордовия, -- в которых христианство подавляется активно возрождающимся национальным язычеством. С востока к ним примыкают магометанские Татария и Башкирия. Вдоль шестидесятого меридиана с севера на юг протянулись Уральские горы с крупнейшими промышленными центрами: Пермь, Екатеринбург, Курган, Челябинск, Оренбург. Недавние социологические исследования показали, что уральский регион в наибольшей степени подвергся процессу секуляризации и породил своеобразную духовную традицию, к которой легче адаптируются культы нового века и труднее традиционные, культурообразующие религии. Урал славится обилием местных аутентичных сект. Таким образом, христианский центр и христианская Сибирь разделены двумя поясами: исламо-языческим и \"секуляризованным\".

* * *

Обрадованная физиономия генерала поплыла и растворилась в воздухе. Вместо нее на Загорского глядели чудные черные очи, глубокие, как омут. Интересно, подумалось ему, можно ли утонуть в женских глазах – да так, чтобы потом не выбраться?

Ханты, манси, ненцы, эвенки и другие народы, населяющие север Западной и Средней Сибири, сохраняют укоренившееся двоеверие и поклоняются как христианским святыням, так и родоплеменным божествам. В силу невероятно низкой плотности населения, они практически не влияют на религиозную жизнь Сибири. Восточнее, в значительно более цивилизованной Якутии, идут, как мы уже говорили, сложные религиозные процессы. Конкурентная борьба между якутами-православными и якутами-шаманистами набирает силу. Самая интенсивная религиозная жизнь за уральским хребтом отмечена по южным оконечностям Западной, Средней и Восточной Сибири, Дальнего Востока и Приморья. Нехристианские религиозные течения представлены шаманизмом горно-алтайцев и хакасов, а также тувинским и бурятским буддизмом. Сложный узел национальных проблем, приведший к русскому погрому в начале 90-х годов, вызвал массовую эмиграцию русских из Тувы. На всю республику существует всего три православных прихода (данные на 1996 год). В Бурятии этно-конфессиональные отношения гораздо уравновешеннее.

Словно догадавшись, о чем он думает, Варвара Евлампиевна улыбнулась чуть кокетливо и повторила:

Нынешняя христианская жизнь в Сибири сформировалась под влиянием двух процессов: уже упоминавшейся миграции и активной миссионерской деятельности. Если сравнивать Сибирь с европейским центром, Православие, представленное Русской Православной Церковью Московского Патриархата, в этом регионе заметно слабее. Солидную конкуренцию ему составляют старообрядцы, приходы которых раскиданы по всей Сибири, а также приходы Русской православной Церкви Заграницей, которая пользуется у сибиряков большим признанием, чем у жителей Центральной России. Благодаря активности Римо-Католической Церкви практически во всех крупных городах восстановлена стабильная приходская жизнь. Крупные католические центры располагаются в Красноярске, Иркутске, Хабаровске, привлекая к себе по преимуществу образованные слои населения. Наибольшим успехом в Сибири пользуются различные протестантские Церкви. Вокруг Омска и Кемерово распространяется лютеранство, завезенное в Сибирь ссыльными немцами. В результате долгой изоляции это лютеранство сохранило пиэтистскую традицию, а богослужебная практика приближается к баптистской. Из традиционных протестантских деноминаций сильны баптисты, адвентисты седьмого дня и особенно пятидесятники. Однако наибольшее количество новообращенных у харизматических церквей, один из главных центров которых расположен в Абакане. Абаканский центр готовит миссионеров не только для работы в Сибири, но также в Монголии и Китае.

– Так что же привело вас в наши забытые богом края?

Загорский выдержал небольшую паузу, но не успел ответить – вместо него это сделал Ганцзалин.

Разумеется, деление на православный центр и протестантскую Сибирь весьма грубое, но укоренение всех остальных верований, включая религии нового века (New age), необходимо рассматривать именно на фоне этого глобального \"георелигиозного\" разлома.

– Мы с господином – археологи, – заявил он так торжественно, как будто речь шла о принадлежности не к ученому сословию, а к императорской фамилии.

Перейдем к статистике.

Нестор Васильевич, услышав это, чуть заметно поморщился, но ничего не сказал.

Статистические данные при советской власти не только засекречивались, но и искажались в пользу \"доказательства\" отмирания религиозных пережитков. Доступные сегодня цифры, несмотря на их разрозненность и неполноту, помогают составить некоторое представление об общей религиозной динамике в период с 1917 по 1997 год.

В глазах барышни мелькнуло любопытство. У них тут уже работает одна экспедиция, под началом лифляндского барона фон Шторна. Знакомы ли они с бароном? Загорский отвечал, что с бароном они, увы, незнакомы, но это беда небольшая: даст Бог, познакомятся, прибыв на место.

Перед революцией в империи насчитывалось 65% православных, 10% староверов всех толков, 8% католиков, 4,5% протестантов всех направлений, 6% магометан, 4% иудеев. После принятия осенью 1990 года либерального закона о свободе совести, к 1 января 1991 вероисповедная принадлежность граждан всего СССР (от общего числа жителей) выглядела следующим образом: 22% православного населения, 0,8% староверов, 5,5% католиков, 3% протестантов, 18,5% мусульман, 0,2% иудеев.8 Первое, что бросается в глаза, это резкое уменьшение за годы советской власти количества старообрядцев и иудеев, произошедшее вследствие предельной замкнутости этих групп, препятствовавшей их пополнению. Цифры даны в целом по СССР. Если сделать поправки на собственно российскую территорию, то, очевидно, поднимется процент православных и снизится процент мусульман. Здесь же следует указать на рост буддизма и отсутствовавших до 1917 года верований, таких как харизматический протестантизм, кришнаизм, религии нового века и прочие.

– Однако вы должны иметь в виду, что археологические экспедиции здесь притягивают к себе несчастья, – предупредила барышня. – Недавно у нас в Розумихино пропал без вести помощник барона, эстонец Магнус Саар. Чуть позже его окровавленную одежду нашли на берегу озера. Расследовать дело приехал следователь из уезда, но и он тоже пропал при странных обстоятельствах: от бедняги вообще не осталось никаких следов.

Волна религиозных репрессий обрушилась в первую очередь на государственное православие: в 1917 году в России было 77 тысяч храмов, в 1926 году -- 27 тысяч, в 1938 году их осталось несколько сотен. По данным НКВД РСФСР, во второй половине 20-х годов сокращалось также количество католических приходов: с 1926 по 1928 год -- на 13%. В те же годы наблюдался заметный рост старообрядчества (на 13%), ислама (на 33%) и протестантизма (на 22%).9 Этот рост можно объяснить несколькими обстоятельствами. Во-первых, \"религиозные свободы\", декларированные большевиками, распространялись в первую очередь на те вероисповедания, права которых были ущемлены до революции. Баптисты, евангелисты, лютеране и иные конфессии получили временную возможность проповеди и расширения своей деятельности, при условии выражения лояльности к советской власти. Во-вторых, как отмечалось в 1930 году на Всесоюзном совещании антирелигиозных отделений научно-исследовательских учреждений СССР, в России произошел \"возврат от казенного православия к религии предков\". То есть, у староверов, протестантов и др. отпала необходимость скрывать свою религиозную ориентацию. Однако к середине тридцатых годов всякая религиозная активность была сведена к минимуму. В 1936 году в громадной стране, как показывают данные Постоянной комиссии по культовым вопросам при Президиуме ЦИКа СССР, оставалось всего 14 000 действующих \"религиозных обществ\" всех вероисповеданий.

– Это любопытно, – сдержанно заметил Загорский. – Однако к археологии, которую мы с моим помощником представляем, это отношения не имеет. Впрочем, интересно бы знать, что говорят жители Розумихина. Полагают ли они, что это дело рук одного человека, или исчезновение следователя не связано с вероятным убийством эстонца?

Во время Второй мировой войны начался обратный процесс. Германия на оккупированной территории и Сталин на свободной приступили к встречному открытию церквей, в первую очередь, православных. Послабления получили мусульмане, баптисты и евангелисты. В 1945 году был зафиксирован невероятный факт: марийцам разрешили провести мировое языческое моление \"в честь победы над Германией\". Моление собрало десятки тысяч верующих и продолжалось больше недели. Этот факт подтверждает, что современное поволжское язычество сохраняет религиозную преемственность.

Варвара Евлампиевна засмеялась: боже мой, это простые крестьяне, что они могут полагать? Ходят, разумеется, какие-то неправдоподобные слухи, но верить им, конечно, нельзя.

– А что именно за слухи ходят? – спросил действительный статский советник.

В период с 1943 по 1949 год общее количество зарегистрированных общин увеличилось с 16 000 до 20 459, православных приходов соответственно с 10 243 до 14 329. Затем начинается их постепенное сокращение. К 1953 году Сталин закрыл 1183 общины, из них 820 православных. К 1964 году Хрущев закрыл 6 479 общин, из них 5550 православных. Брежнев поначалу продолжал закрывать религиозные общины примерно в той же пропорции, но в 1970 году его политика изменилась. Также шло сокращение православных общин, а численность иных конфессий начала увеличиваться. Эта политика продолжалась при Андропове, Черненко и Горбачеве, вплоть до 1987 года. С 1970 по 1987 год было закрыто 525 православных общин и открыто 809 общин иных конфессий и вероисповеданий. Это неожиданное явление свидетельствовало не только об особом негативном отношении коммунистов к православию (известно, что идеологический отдел ЦК КПСС готовил к 1988 году мощную волну антирелигиозной пропаганды), но и об усиливающейся активности мусульман и протестантских деноминаций. Бескомпромиссное инициативное движение в баптизме вынуждало власть идти на уступки: регистрировать новые общины, передавать здания. Так, в Петербурге еще до перестройки баптистам были переданы развалины православных храмов для устройства в них молитвенных домов. Напротив, конформизм РПЦ и ее лояльность к государству не всегда достигали желаемых результатов. Признание в 1990 году права граждан на свободу совести и фиксация этого права в Законе \"О свободе вероисповеданий\" уравняли все религиозные движения в правах и даже стимулировали их к активной миссионерской работе.