– “Нель меццо дель каммин дин остра вита…” Умолкает, смеется, видя, какое у меня сделалось лицо. – С произношением у меня беда.

– Оно чудовищно. Давай дальше.

– “Ми ритровай пер уна селва оскура ке ла диритта виа эра змаррита”¹³². Я в колледже прошел курс по Данте, и у нас был выбор: учить наизусть пять страниц на английском или одну страницу на плохом итальянском.

– Это прекрасная первая строка.

– Я обдумываю ее гораздо чаще, чем когда-либо предполагал.

– Я в самом деле с тропины сбилась.

– Мы все сбиваемся с тропины.

– Это очень физически чувствуется. Как будто мой организм выпихивает меня из себя.

Кивает, словно знает, о чем речь.

– А ты пыталась, ну, сосредоточиваться на макушке, затем на лбу, потом…

– От этого только хуже. Помогает одно – стискиваться.

– Стискиваться?

Поднимаю правую руку, сжимаю кулак. Считаю до десяти и раскрываю его. Поднимаю левую руку, сжимаю кулак, Сайлэс повторяет за мной. Раскрываю – и он раскрывает. Перебираем вот так многие мышцы – в руках, в ногах, в ступнях. Напоследок показываю ему это на мышцах лица – сжимаем всё крепко, а затем широко открываем глаза и рты. Мы похожи на чокнутых бесов, охраняющих какой-нибудь храм.

Дальше все идет глаже.

– Приятно, – говорит он. – У меня такое ощущение, будто я парю в невесомости.

Выбираемся на улицу. За шахматными столиками идет несколько партий¹³³.

– Слушай, – говорит Сайлэс, притрагиваясь к моей куртке, – а давай сыграем.

Дядька за последним столиком один, ждет себе напарника. Сайлэс спрашивает, можно ли нам сыграть вдвоем, вручает ему десять баксов, и дядька отваливает. Сайлэс пускает меня на его место, оно все еще теплое и с видом на дворик и на Масс. – ав. в сторону Сентрал-сквер. Сам садится напротив. Давно я не играла. Отец учил меня на маленькой походной доске с магнитной поверхностью. Мы играли с ним в самолетах. Эта – черно-рыжеватая, с инкрустацией на каменном столике. Фигуры мраморные – черные и слоновой кости.

– Так, ты у нас Адольф Андерсен, а я – Лионель Кизерицкий¹³⁴, – говорит он, поправляя своих коней. – Лондон, 1851-й. Гамбит слона. Белые начинают. – Показывает на мою пешку перед королем, я двигаю ее на две клетки, Сайлэс кивает. Двигает свою, строго напротив. – У меня есть эта книга о знаменитых шахматных партиях, и я иногда их разыгрываю. – Поднимает взгляд. – Мой вариант стискивания. Удрать ненадолго в чей-нибудь чужой ум. – Трогает пальцем пешку перед слоном моего короля, двигаю его вперед, Сайлэс качает головой, двигаю еще и ставлю под прямой и необязательный удар единственной сдвинутой им пешки.

– Зачем мне такой ход?

– Это риск. – Забирает мою пешку. – Но, думаю, он дает тебе больше власти над серединой доски.

Не понимаю, с чего это у меня больше власти, если я по доброй воле сдала фигуру. С его подачи хожу слоном, а он затем двигает свою королеву через доску и говорит:

– Шах.

– Черт. – Иду королем вправо, Сайлэс кивает. – Теперь я не могу рокироваться.

– Верно.

Забираю две его пешки, а он – моего слона и еще одну пешку. Мы бесшабашны – Андерсен и я. Загнанные в угол, кидаемся в атаку, без нужды жертвуя тем и сем.

– Вот что в этой партии забавно – она называется Бессмертной: играли ее на диване в перерыве на очень насыщенном семинедельном всемирном турнире¹³⁵. Такая вот досуговая партия, чтобы расслабиться между поединками.

– Может, тебя это и расслабляет. А меня расплющивает.

Забирает одну мою ладью, и его королева нацеливается съесть и вторую, а затем и короля. Вместо того чтобы велеть мне защищать их, он командует сделать ход потрепанной пешкой на середину доски, где она ничему не угрожает.

– Блестяще, – говорит Сайлэс. Забирает мою вторую ладью королевой. – Шах.

Сдвигаю короля на клетку. Все кончено. Он запер меня слоном и королевой, у меня же – ничего. Но Сайлэс не нападает на моего короля – он выводит коня из заднего ряда.

Разглядываю доску. Понимаю, почему он чует угрозу. Хожу конем, забираю его пешку.

– Шах.

– Да! Так он и сделал. – Смещает короля на клетку.

И тут-то я все вижу. Вижу совершенно ясно. Хожу королевой вперед на три клетки.

– Шах.

Убирает мою королеву конем. Хожу слоном по диагонали. Королю Сайлэса некуда деваться. Куда б ни подался, либо один мой конь, либо второй съест его.

– Шах и мат! – ору я. – Шах и мат!

Сайлэс гикает и вскидывает руки, чтобы я хлопнула его по ладоням.

– Как так вышло? – Гляжу на свои фигуры, утраченные в этой партии, сбоку от доски: две пешки, две ладьи, слон и королева. – Как ему это удалось?

– Они ему были не нужны. У него просто достало пороха драться дальше.

– Я и впрямь чувствую себя сейчас вроде как бессмертной.

Смеется. С виду счастлив – и не пытается это скрыть.

Иду с ним до его машины на Оксфорд-стрит. У него в школе по средам уроки заканчиваются рано, однако ему подтягивать кого-то из учеников в два часа дня, и он уже опаздывает. Шагаем близко, мое плечо чиркает ему по руке, как в ту ночь у реки.

– Когда я пошла той пешкой и ты сказал “блестяще”, я не поняла. Та пешка закрыла твоей королеве путь к отступлению, чтоб тебя выручить.

– Ага, – говорит он, но думает, кажется, о чем-то другом.

Добираемся до его “ле кара”. Трогаю дырку в пассажирской двери.

– Что тогда случилось – на нашем последнем свидании? Почему ты меня не поцеловал? – Это выходит из меня, будто жидкий азот.

Этот наглый вопрос удивляет его, но Сайлэс от него не прячется. Что-то у него в теле расслабляется. Он откидывается на машину, упирается пятками в бордюр.

– Мне чувствовалось, что в тот вечер было как-то не так. Была между нами легкость – ну или я так думал, по крайней мере, – и ее не стало. Ты вроде как сделалась недосягаемой. Я все еще не выздоровел как следует, а потому решил, что, может, дело во мне. – Смотрит, как его ботинок скребет по гранитной кромке. – Собирался заикнуться об этом, когда увижу тебя опять, но был у Оскара и слышал, как его пацан говорит о рисунках на холодильнике. Сказал, что один там – это Кейси, папина подружка. Я позвонил тебе раз-другой, чтобы выяснить, правда ли это, а когда ты не перезвонила, решил, что вот мне и ответ. – Поднимает взгляд, и кажется, будто мы прикасаемся друг к другу.

“Свою лошадь знаешь”, – слышу я голос Даны.

Тело у меня начинает непроизвольно стискиваться – уповаю на то, что Сайлэс не заметит.

– Я понимаю, – говорит. – Это полный комплект. Три книги, отличный дом, славные детки. – Пинает бордюр. – Но у него больное колено.

– Правда? – переспрашиваю, хотя сказать хочу другое.

– Когда он сидит некоторое время не вставая, ага. – Отталкивается от машины, чуть сгибает ноги, выпрямляется. – У меня колени бесподобные. – Достает из кармана ключи, обходит “ле кар” к водительской дверце, смотрит на меня над крышей машины. – К твоему сведению. – Заводит машину, опускает стекло. – Удачи завтра. – Не понимаю, о чем он. – У врача.

Включает первую передачу. Помню вечер, когда пел Лу Рид и до чего распалила меня тогда эта рука на рычаге переключения скоростей.

– Давай, может, займемся чем-нибудь вместе, как-нибудь? – говорю я в отчаянии от рокота мотора.

– Нет. – Он отжимает ручник. – Не могу я путаться в твоих веревках.

Так могла бы выразиться Звезда из Аштабулы.

Встревает в уличный поток, ныряет под мост, и уйти с того места на Оксфорд-стрит мне удается очень не скоро.





Утром отправляюсь на прием в Лонгвуд. Это недалеко. Иду медленно, меня обгоняют люди со своими кофейными стаканами и медицинскими мыслями. Навстречу люди из больниц – в мятых комбинезонах и с вымотанными лицами.

Размышляю о временах в старших классах, когда боялась покончить с собой во сне, и о том, есть ли во мне какая-то часть, которой хочется умереть, хочется поднять белый флаг и признать поражение. А вдруг мой организм устал справляться? Вдруг он не хочет того, что хочу я? Останавливаюсь и смотрю на полоску травы между тротуаром и улицей, на тощий ствол обнаженного деревца. Вдруг это вся жизнь, какая мне достанется?





Мюриэл с Гарри сидят в приемной. Откуда они узнали, неведомо. Не помню, чтоб кому-то из них говорила. Втискивают меня посередине на дерматиновой козетке. Люди рядом с нами больны. Безволосые головы, кислородные баллоны, запавшие рты. Мюриэл берет журнал “Народ”¹³⁶. Там статья про Джони Митчелл и ее воссоединение с дочерью, от которой она отказалась в канадском роддоме в 1965 году. Мы с Мюриэл следили за этой историей, а Гарри едва знает, кто это вообще. Песню “Зелень чуть”¹³⁷ он ни разу не слышал, и нам приходится объяснять ему и что-то петь из нее – ту часть, которая про сосульки и деньрожденный наряд, ту часть, которая про счастливый конец. Мы с Мюриэл доводим себя до некоторых слез, и Гарри над нами смеется.

– Камила, – выкликает медсестра с порога.

Встаю, Гарри с Мюриэл удивляются.

Сажусь на краешек смотрового стола в белой больничной рубашке в синий квадратик, скрестив щиколотки, в носках, сложив руки, молю о жизни. Осознаю, что заявка моя – не самая серьезная. В приемной женщина без бровей держит на коленях детсадовского малыша, а позади него еще и младенец. Мое исчезновение с лица земли особой ряби не нагонит. Но молю все равно.

Два коротких стука в дверь – и появляется врач. Очень высокий, очень худой – ножевое лезвие напряжения. Двигается стремительно, моет руки, вытирает их и разговаривает со мной, косточки на запястьях острые и торчат, как шпоры. Где шишка? Как давно? Болит? Поднимает мне правую руку, ощупывает. Дышит острым носом мне в плечо.

– Где оно? – Торопится. Люди ждут. Люди умирают.

Быстро нахожу пальцами.

– Вот.

Чувствую, как и он находит. Больно – от того, сколько я тискала этот бугор сама. Пальцы выщупывают быстрый круг и отстраняются.

– Это лимфоузел. – Он вновь у раковины, быстро и резко моет руки. – Обычного размера. На вас не очень-то много жира, вот и прощупывается легче.

– Но я на другом боку нащупать не могу.

Пожимает плечами. Достает из раздатчика два бумажных полотенца, катает в ладонях, выбрасывает.

– Выход слева. – Распахивает дверь и выскальзывает.

Мюриэл с Гарри ошарашены тем, как все быстро. Подаю им знак через комнату, проталкиваюсь в дверь. Потом еще в одну. По коридору, еще двери. Жду их снаружи на солнышке. Я и не знала, что сегодня солнечно. Все кажется теперь гораздо яснее, словно я надела очки. Над нами одно толстое квадратное облако, словно высеченное из мрамора. Мимо несется автомобильный поток.

– Ничего нету, – говорю я им. – Там все нормально.

– Что? – Мюриэл хохочет. Я поскуливаю. Гарри обнимает нас обеих, раскачивает из стороны в сторону.

– Ах ты паршивка, – говорит он. – Напугала меня до полусмерти.





Возвращаюсь домой, у меня на автоответчике Оскар и Сайлэс.

“Я теперь должен всякие фигуры из волос им на голове лепить, когда мою с шампунем, – говорит Оскар. – Это дополнительно сорок пять минут к купанию, а оно и без того было несусветно долгим. Когда увидимся?”

“Уверен, что все там нормально, и все же дай знать, ладно?” – говорит Сайлэс.

Перезваниваю Сайлэсу, налетаю на автоответчик.

– Там ничего. – Замолкаю, надеясь, что он снимет трубку, хотя знаю, что он на работе. – Все хорошо. – Вешаю трубку, звоню Калебу.

– О. О. Благодарим Господа. Благодарим Господа. – Изображает телепроповедника. – О чудо Плимутской пуританской пилигримской скалы!¹³⁸

– Слава! – отзываюсь я, смеясь, но чувствую правду сказанного. Слава.

– Я еду. Решил, что в любом случае нужно перегнать мамину машину к тебе.

– Я думала, она нужна Эшли.

Эшли – дочка Фила.

– Эшли – засранка, пусть ебется как хочет. Это цитата из Фила. Я-то сам с ней лажу.

– Ты собираешься ехать через всю страну один?

– Нужно время на себя хорошего, мозги проветрить.

Непохоже на Калеба.

– Адам сказал, что пустит переночевать к себе в гостиную.

Он это уже провентилировал с Адамом?

– Ты правда едешь?

– Правда.





Через четыре дня он у меня на пороге.

Мы не виделись с похорон. Выглядит иначе, напряженно. Взвинченно, как мама сказала бы. От него несет “Читосами” и, может, “Фаньонсами”¹³⁹.

Он тоже не считает, что я хорошо выгляжу.

– У тебя вид бешеного мыша.

– Я давным-давно не высыпаюсь.

– Ох милая. – Крепко обнимает меня. – Все хорошо. Все будет хорошо.

Гораздо легче рыдать, когда тебя обнимают.

– Тридцать лет назад сказали, что у тебя нервный срыв, и отправили в Маклин¹⁴⁰. Помнишь миссис Уилок?

Миссис Уилок я не помню. Не хочу, чтобы происходящее со мной называли нервным срывом – клеили этот ярлык из моего детства, пугавший меня еще до того, как я поняла, что это означает.

Спрашивает о моей страховке. Напоминаю, что меня уволили, а он говорит, что у меня, вероятно, “Кобра”. Понятия не имею, о чем он. Говорит, наверное, у меня полное покрытие во всяком случае до конца текущего месяца, а затем я смогу платить, чтобы продлить ее. Говорю, что приемов у врачей с меня хватит на ближайшие лет десять, но он имеет в виду мозгоправа.

– Тебе, наверное, несколько визитов в год положено. Может, найдешь кого-нибудь, кто будет готов провести все эти встречи до конца месяца.

– Славного мозгоправа, желающего нарушить правила.

Приглашаю его принять душ с дороги, он заглядывает ко мне в ванную и говорит, что личной гигиеной займется в большом доме.

– Я привез тебе кое-что, – говорит он.

– Знаю-знаю.

В окно вижу мамину машину. Это не синий “мустанг” моего детства и не белый “кролик” подростковых лет. Это черный “форд”, в котором я сидела всего несколько раз. С облегчением понимаю, как мало у меня воспоминаний, связанных с мамой в этой машине.

Но Калеб лезет в сумку и вручает мне круглую жестянку из-под печенья.

– Ням-ням, пятидневной свежести печенье, – говорю. – Ты меня балуешь.

– Это не печенье.

Не открываю. Просто потряхиваю. Внутри что-то шуршит.

– Мы это уже проделали. С Джилом.

Этот его дружок поехал с нами на гору Кэмлбэк, на то самое место, где шестнадцатью годами раньше мама развеяла прах Хавьера, и мы вытряхнули на ветер серые комья песка – предположительно, тело моей матери. Меня бесило, что Джил с нами. Калеб позволил ему развеять горсть.

– Не Джил. Джайлз. Там была только половина, помнишь? Мы договорились, что остальное развеем над Атлантикой.

Не помню. Вообще помню мало что из тех дней после ее смерти.

– Может, сгоняли бы завтра на Подкову. – Она всегда возила нас на пляж Подкова. – Адам может взять отгул и поехать с нами.

Зыркаю на него.

– Это не то же самое, – говорит он. – Адам был с ней хорошо знаком. Он ей ужасно нравился.

– Мы можем просто вдвоем съездить?

– Кажется, он мне там нужен.

– Будь осторожен, Калеб.

– В этом я силен не всегда.





Рассказываю Калебу о выходных с детьми и о настроении Оскара, когда он вернулся из Прово, но и о том, что после он звонил мне по крайней мере раз в день.

– Пригласи его на ужин, и я его раскушу, – говорит Калеб. – У меня хорошее чутье.

– У тебя чудовищное чутье. А он тебя очарует по самые уши.

– О, я надеюсь!

Шлепаю его и снимаю трубку.





Едим у Адама. Приходим, наливает нам вина, садимся на стулья, Адам помешивает на плите густое ризотто. Быстро соображает, что Оскар – это Оскар Колтон.

Бросает перемешивать.

– Бляха-муха. Я огромный поклонник ваших работ, – говорит он исповедально, словно это весомее, раз это от него, а не от обычного поклонника.

Оскар одаряет его своим благодарно-смиренным кивком.

Калеб поднимает бокал.

– За подмышку Кейси, благодаря которой мы здесь все вместе.

Оскар недоумевает.

– Я думала, что у меня шишка. Но там ничего, – говорю.

Чувствую, что Калеб смотрит на меня.

– Почему ты утаила этот романчик? – спрашивает Адам, рисуя пальцем круги в воздухе между мной и Оскаром.

– Ничего я не таила. Калеб знал.

– Калеб не читает.

– Я читаю твои письма, – говорит Калеб. – Он пишет длинные роскошные письма.

– И никогда не отвечаешь.

– Я звоню. Я виртуозен по телефону. – Чуточку улыбается так, что Адам от этой улыбки отворачивается.

Адам еще несколько раз помешивает в большой кастрюле и раскладывает ризотто по тарелкам. Несем наши порции к столу. Выбираю стул рядом с Оскаром, но он показывает мне на стул напротив, рядом с Адамом.

– Парочки порознь, – говорит Оскар, будто вдовствующая аристократка из другого века.

Калеб садится на мое место, я обхожу стол и сажусь рядом с Адамом. Оскар с Калебом заводят разговор. Адам подается ко мне и рассказывает о кое-каких жульнических предложениях по его недвижимости. Говорит, что мне пока волноваться не о чем.

– Кейс, – Калеб постукивает вилкой по моей тарелке, – ты не рассказывала ему, что наш отец был любопытной барбарой? – Наш отец – тусовочная потешка для Калеба. У него целый спектакль шуток заготовлен.

Закрываю эту тему одним взглядом, и Калеб принимается вытрясать из Оскара душу насчет “Гром-шоссе”. В какое время и где происходит действие, кто главный герой, с чьей точки зрения все излагается? О моем романе он таких вопросов не задавал никогда. Я и не догадывалась, что он разбирается в главных героях и точках зрения. Адам спрашивает Оскара, где он был, когда все это пришло к нему. Можно подумать, целый роман является тебе единым ударом молнии, а не годами постоянной сосредоточенности.

– Я ехал домой от зубного, – отвечает Оскар. – И увидел все разом.

Господи.

– Волшебно, – говорит Адам. – От зубного, подумать только.

Оскар пожимает плачами. Поди знай. Гений отыщет тебя, где бы ты ни был. Рассказывает о новом романе, над которым сейчас работает, и о том, что к сроку по договору точно не успеет, работа займет куда больше времени, чем он предполагал.

– Ну, – говорю я, – на мой взгляд, это невероятно – тебе, по твоему мнению, есть что сказать.

Все смотрят на меня с некоторой тревогой. Я не хотела, чтобы в этом прозвучало столько гнева. Толкаю локтем Адама.

– Помнишь? Ты мне это сказал. На подъездной аллее.

Качает головой.

– С чего бы мне говорить что-то подобное?

За десертом Оскар встает в уборную. Слегка припадает на одну ногу первые несколько шагов по комнате. Больное колено. Никогда не замечала.

– Поедете завтра с нами? – спрашивает его Калеб, когда он возвращается.

– Куда?

– Мы собираемся развеять прах моей матери, – говорю. Выходит медленно, будто мой рот отказывается лепить слова. – На пляже.

Оскар, не глядя на меня, качает головой.

– У Джеспера детский бейсбол, а Джон идет на день рождения, не могу сдвинуть. – Поднимает бокал. – Хорошее “Сансер”, Адам. Где вы его нашли?

На выходе Калеб обнимает Оскара, а Адам подает руку и говорит, что им надо как-нибудь сыграть в сквош. На улице Оскар берет меня за руку и смеется. У него хорошее настроение. Он их покорил. Он всегда покоряет людей. И ему это всегда предстоит.

Целует меня на клочке света под окнами гостиной.

– Я и не сознавал, что ты в твоей семье Джеспер. – Поцелуй. – Обаятельная проказница. – Поцелуй. Поцелуй. – Малютка-заводила. – Меленькие поцелуи, прореженные разговором. От этого пламя не разгорается.

– По-моему, нам не надо больше.

– Больше чего?

– Встречаться.

Смеется, подтягивает меня к себе.

– Ты о чем?

Как правило, мне не приходится ни с кем рвать. Обычно это делают за меня – или я уезжаю из штата или страны. Нечасто приходится проговаривать вслух.

– Слушай, Кейс. – Он никогда меня так не называл, пока не начал сегодня посреди ужина повторять за Калебом. Шагает вместе со мной прочь от света из окна, больше не хочет, чтобы нас видели. – Я понимаю, ты напугана. Это пугает. Но я люблю тебя, и нам вместе хорошо. Мне так хорошо, когда я с тобой. Боже, да я нравлюсь себе, когда я с тобой.

– Не уверена, что ты влюблен в меня, Оскар. Ты влюблен в себя.

– Есть кто-то еще? – спрашивает. Вижу, ему это не кажется возможным.

– Похоже на то.

– Это он? – Показывает на окно.

– Адам? – Тут понимаю, что он шутит.

– Кто он?

– Неважно кто.

– Важно. Я его знаю?

– Нет. – Но врушка из меня ужасная. Выкладываю ему.

– Тот парнишка с моего семинара? Ему сколько? Пятнадцать?

– Он моего возраста.

– Твоего возраста? Может, и твоего, но он не из той же Солнечной системы, Кейси. Этот парень живет на Юпитере.

О том, что Юпитер вообще-то в нашей Солнечной системе, я не заикаюсь.

Говорит еще несколько оскорбительных фраз о Сайлэсе и его письме, затем еще раз пытается внушить мне, почему нам надо быть вместе, но уже не так убежденно. Начинает доходить.

– Что ж, – говорит, вытаскивая из кармана ключи. – Может, все же успею к сроку. – Целует еще разок, на прощанье. – Может, юнее губ я уже никогда не поцелую.

Забываю, чтоґ обнаруживается после того, как расстаешься с кем-нибудь.

– Сомневаюсь, – говорю.

Обнадеженно хихикает и уходит по аллее к своей машине.





Машиной Калеба едем на Подкову. День жуткий – кромсающий ветер, вода орудийно-стального цвета и жесткая, как известка. Где-то есть фотокарточка моей мамы с младенцем Калебом, снятая на этом пляже. Мама в купальнике, трусы обширны, квадратны, выше пупка. Но мама пловчихой не была и в эту холодную воду даже не сунулась бы.

Идем против ветра по твердому песку вдоль линии прибоя. Калеб открывает жестянку из-под печенья и берет оттуда горсть серебристой россыпи. Ветер налетает с воды слишком быстро, не кинешь, и Калеб бросает шершавые кусочки в мелкую волну, что крадется к нашим ботинкам. Не позволяю себе поверить, что это мама. Не позволяю себе поверить, что тело нашей матери – ее волосы, улыбка, две голосовые связки, что создавали звуки ее голоса, ее сердце, ее славная попа, ее увлажненные кремом ноги, ее пальцы на ногах, пощелкивавшие при ходьбе, – все это сгорело до россыпи у меня в руке.

Все равно не могу. Не могу бросить эти серые кусочки в такую холодную воду, таким угрюмым днем.

– Ты разберись с половиной, – говорю Калебу. – А я найду место остальному.

Стою рядом с ним, он бросает. Адам болтается где-то позади нас. Одинокая чайка, единственная на все небо, летит низко вдоль пляжа, близко к нашим головам, а затем вновь в море, круто кренясь влево, одним крылом к морю, как самолет в вираже. Взлетает, выравнивается, а затем падает, чиркает по поверхности, тащит ноги по воде, затем взмывает вновь, поднимается на мощных крылатых рывках, выше, выше, выше, затем долгий скольз и несколько всплесков крыльями, еще одно долгое скольжение – вверх, плеск, скольз, до тех пор, пока вдруг ее там больше и нет.

Оглядываюсь по сторонам. Я пошла за чайкой по пляжу, не сознавая этого. Калеб управился, опирается на Адама на сухом белом песке.

По дороге к морю мы были сумрачны, жестянка – у Калеба на коленях, но, вернувшись в машину, он закидывает оставшийся прах на пустое место на заднем сиденье рядом со мной, включает радио и принимается подтрунивать над Адамом и над его манерой вождения.

Останавливаемся возле ракушечного киоска, едим у окошка рядом со столиками для пикника, с видом на пристань, где мы с мамой сидели в тот день, когда она вернулась из Аризоны и пыталась еще раз объяснить свое полуторагодовое отсутствие. Я кивала, да и только. Жаль, что не повела себя с ней безобразно в тот день. Жаль, не швырялась едой и не орала ей всякое злое. Жаль, она не вытащила из меня все мои чувства. Может, сейчас мне бы лучше удалось их выражать.

Но у Калеба другие воспоминания.

– Помнишь, как мы сюда приехали после свадьбы Гаса?

– Ага, – говорит Адам. – Помню того парня с козлиной бородкой, пытался клеиться к тебе, а я при этом сидел на заднем сиденье.

Калеб смеется.

– Когда ты заснул, он добился гораздо большего.

Нависают над десертным меню, упершись друг в друга.

– Поехали домой, а? – говорю.





Калеб остается на пять дней. Адам не ходит на работу. Предоставляю их друг другу. Катаюсь на своей новой машине. Езжу к Гарри и к Мюриэл. Езжу в продуктовую лавку в трех кварталах от дома. Откликаюсь на объявление в “Глоубе”, зовут на собеседование в некую школу в Нью-Хэмпшире. Приезжаю туда, обнаруживаю мрачное готическое школьное здание, сворачиваю на подъездной аллее в форме полумесяца, огибаю газон и флагшток, проезжаю через парковку и качусь домой, рыдая и сжимая мышцы.

Фил оставляет на моем автоответчике сообщение, Калеб на него не отвечает.





Рейс у него в четверг, но Калеб его пропускает. Говорит, у Адама билеты на какой-то спектакль и Адам предложил ему остаться.

В тот вечер читаю в постели и слышу, как они появляются на подъездной аллее и исчезают в доме. Происходящее мне совсем не нравится. Хочу позвонить маме. Ей бы тоже не понравилось.

Возвращаюсь к книге и пытаюсь не думать о них.

Слышу стук, открываю глаза. Свет у меня все еще горит, большой палец вложен в книгу, но я заснула. Я заснула. Плевать, что меня разбудили, – я заснула, как это многие годы бывало, заложив пальцем книгу.

Отпираю дверь. Калеб все еще в костюме после театра, но смотрится в нем мельче. Никогда прежде не видела я его таким маленьким. С лицом у него тоже не все в порядке.

– Можно я здесь сегодня посплю, Кейс?

Падает на мою постель, сажусь рядом.

– Что стряслось?

Качает головой. Глубоко вдыхает.

– Мы довели до конца наши заигрывания.

Тут он сворачивается в клубок, накрывает лицо, и сквозь ладони просачивается ужасный вой. Я не знала, как Калеб плачет. Раньше ни разу не видела. Судя по звукам, ему физически больно. Растираю Калебу руку. Глажу по волосам. Матрас подо мной сотрясается.

– Все хорошо. Все будет хорошо. Фил поймет. – Поймет ли Фил, не знаю. Но вряд ли удивится сильно, что бы там Калеб ни думал.

– Я люблю его, Кейс. Кажется, всегда, всегда его любил.

– Адама? Гадость какая.

Скулит.

– Он спихнул меня после всего. – Едва ему удается выговорить это, как он разражается зверским стоном. Из прихожей Адама подает голос Филя.

Когда долгая истерика завершается, я отнимаю ладони Калеба от его лица.

– Послушай меня. Он этого хотел. Он хотел тебя. Всю эту неделю он только и болтал о сексе и о людях, с которыми вы оба шалили. Добивался тебя всю неделю. Я сама видела. Он тебя хотел – а следом хотел удовлетворения оттолкнуть тебя.

– Это было так ужасно. Какое лицо у него было.

– Он никогда не позволит себе остаться с тобой или с каким-нибудь еще мужиком. Кишка тонка. И ты, по-моему, в него совсем не влюблен. Просто хотел исчерпать старое влечение. – Лежит с закрытыми глазами, но слушает. – Езжай домой. Расскажи все Филу. А дальше поживешь – увидишь. Может, ты все еще хочешь уйти от него. А может, глянешь на тот роскошный обеденный стол, который он тебе забабахал, и задумаешься: “Может ли вообще быть что-то завлекательнее офтальмолога, способного накрыть мне семифутовый стол?”





Утром я везу его в аэропорт. Опускает козырек, видит красные круги вокруг глаз.

– Господи, вид у меня теперь хуже твоего, – говорит. Смотрит в окно на трясины дорожных работ. – Терпеть не могу Бостон. В Бостоне только боль.

У терминала он стаскивает чемодан с заднего сиденья, стоим на тротуаре совсем близко.

– Разберешься? – спрашивает.

– Ага – и ты. Позвони как приедешь.

Кивает. Обнимаемся крепко.

Чувствую себя как моя мама – и чувствую, будто мама обнимает меня.

Проходит вращающиеся двери. Машет. Двери закручивают его прочь.





Калеб оставил мне имя врача, согласившегося пообщаться со мной трижды, прежде чем в конце месяца истечет моя страховка. Его зовут Малколм Зиц, кабинет у него в Арлингтоне, на третьем этаже кирпичного дуплекса. Встречаться он может только в пять тридцать. Летнее время мы упустили, и когда я добираюсь к нему, уже темно.

Это худощавый мужчина с гладкой кожей и серебристым каре. У него усы, он любит их трогать. С моего места – кресла с облезлой шерстяной обивкой – напротив его эргономичного мягкого трона с откидывающейся спинкой мне открывается вид из окна вниз, на дом через дворик. Это современный дом со стеклянными стенами, за ними видна ярко освещенная кухня. Девочка лет девяти-десяти сидит за столом, делает уроки.

Спрашивает, с какой целью я здесь, я рассказываю ему о жужжании под кожей, о звоне…

– У вас звон в ушах?

– Не всамделишный. Такое ощущение, будто все мое тело как колокол, как громадный колокол на башне, и в него ударяют, и…

Вскидывает ладонь.

– Давайте без цветистых описаний. Вы тревожитесь. Почему? Когда это началось?