Фредерик Бегбедер

Человек, который плакал от смеха

© Frédéric Beigbeder et les éditions Grasset & Fasquelle, 2020

© E. Клокова, перевод на русский язык, 2020

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2020

* * *


Предупреждение
Всякое сходство с реальными фактами и лицами способно обозначить пределы возможностей автора, лишенного воображения.
Однажды мне придется признать, что я потратил жизнь, выдавая свои проблемы за вымысел, а жизнь — за роман.
Октав Паранго


* * *

Моему отцу и моему сыну
Тот, кого регулярно не высмеивает толпа, не заслуживает звания человека. Фредерик Бегбедер. Воспоминания неблаговоспитанного молодого человека, 1990
У человека четыре лица: он тот, кто он есть на самом деле; тот, кем он себя считает; тот, каким он являет себя другим; и тот, каким его воспринимают. Конфуций Около 500 г. до н. э.
Я — нож, проливший кровь, и рана, Удар в лицо и боль щеки, Орудье пытки, тел куски; Я — жертвы стон и смех тирана! Шарль Бодлер. Цветы зла, 1857 (пер. Эллиса)


Маршрут Октава Паранго







Меня зовут Октав Паранго, и через двадцать лет мне исполнится семьдесят четыре.

Только что пришли результаты опросов: я работаю на самое популярное «Утро» во Франции. Медиаметрия насчитала радиостанции France Publique аудиторию в 3,9 миллиона слушателей. Сегодня ведущий эфира 7/9 (с семи до девяти утра) торжествующим тоном представляет каждого участника: «А теперь — самый популярный погодник Франции», «С нами в студии ведущий экономист Франции», «Я сижу рядом с самой умной интервьюершей Франции». Когда наступает мой черед, он продолжает в том же темпе: «Сразу после меня — в эфире Октав Паранго, лучший юморист Франции», — и лукаво подмигивает. Мне бы насторожиться: обычно ведущий скуп на жизнерадостное жестикулирование веками. В его внезапном товарищеском дружелюбии есть что-то подозрительное… атмосфера игривая, соведущая улыбается, все выглядят довольными. К чему портить обстановку? Что на меня нашло? Эта книга повествует о самопожертвовании, причем коллективном.

Звуковым фоном моего кораблекрушения становится традиционный индийский фольклор. Рави Шанкар[1] играет на ситаре с гипнотическим изяществом, у него невероятно томное туше. Эта умопомрачительная музыка снимает напряжение и улучшает стрессовый фон передачи. Звучит номер, сыгранный на «Концерте для Бангладеш», который Джордж Харрисон организовал в 1971 году на спортивной арене «Мэдисон-сквер-гарден». Первый в истории благотворительный концерт поп-музыки. В нынешний разгар кризиса «желтых жилетов»[2] хипповость родом из прошлого была призвана дать слушателям надежду. После паузы я все-таки начинаю мямлить в микрофон, хотя рот у меня полон вязкой слюной:

— Знаю, знаю, что вы сейчас бурчите: Октав тянет время. Октав ни черта не приготовил. Октав очень поздно лег. Октав мало спал. Ну что же… ситуация и правда не совсем обычная. Я написал охренительно блистательный репортаж о «желтых жилетах» — очень интересный получился текст, но потерял его. Написал на каком-то обрывке — и вчера вечером, вернее, в три ночи, потерял… в новом клубе под названием Medellin…[3] правда, правда — Medellin на авеню Марсо.

Сидящая напротив корреспондентка Сильвия Виллерд заходится нервным смехом. Хватается за голову, вытирает слезы, взбивает темные волосы растопыренными пальцами — явный признак испуга. Она боится за меня, знает, что я говорю правду, потому что, против собственных правил, не читаю «домашнюю заготовку». Сидящий справа в кресле на колесиках Антонен Тарпенак откатывается в сторону — от греха подальше, чтобы не светиться рядом со мной. Его голубые глаза округлились, всегдашняя доброжелательность уступила место WTF[4]. Доминик Гомбровски (ретроочки, широкая улыбка, футболка размера XL — интеллектуалу не слабо прийти на работу и в пижаме) только что закончил обзор прессы, перестал размахивать руками, как делает каждое утро, и теперь веселится. Он фанат моего шутовства и сейчас уверен, что я придуриваюсь и вот-вот сделаю финт ушами, выкину фирменный номер. Дорогой Доминик, мне жаль тебя разочаровывать.

— Но… э-э-э… мы здесь отлично себя чувствуем, ведь так? Мы — звезды французского «Утра», браво всем, мои поздравления!

Лора Саломе, выпускница Сьянс По[5] (как и я, но закончила позже), наверняка говорит себе: «Сидела бы дома с малышами, вместо того чтобы портить себе жизнь с этими олухами!» Она перебивает меня:

Мэри Хиггинс Кларк

— Надеетесь продержаться на этом три минуты? Я чувствую, как мой лоб покрывается испариной. Возникла проблема, и все это видят — кроме меня. Я уверен в собственной гениальности.

Пепел розы

— По-моему, все просто отлично. Доминик прочел кучу газет, чтобы избавить нас от лишних трудов…



— Так и есть, — подхватывает ведущий тусклым голосом.

Натан Дешардон начинает ерзать. Он абсолютно бесчеловечен. Столь важное кресло не доверят напыщенному гуманисту. Лично меня его холодность восхищает. Он при любых обстоятельствах контролирует свои эмоции — так было, когда он курировал социальные проекты в Libération[6]. Натан не поддается нажиму, прессовать его — себя не любить, а главное, он такой же в повседневной жизни: доброго слова не скажет, внимания не проявит. Натан всегда на страже. Натан — бульдозер. Натан — потерянное звено между человечеством и машиной. Когда Натан Дешардон оставит свой пост (если это случится, что не факт) и управление «Утром» доверят алгоритмам[7], слушатели не заметят разницы.

Я не сдаюсь.

Моим сокурсникам по академии Вилла-Мария в этот особый год, отдельный поклон с любовью и уважением Джоан Лэмотт Най, Джун Лэнгрэн Крэбтри, Марджори Лэшли Квиндэн, Джоан Моллой Хоффман и памяти Дороти Байбл Дэвис Не усыпайте могилу ее Бутонами роз, так ею прежде любимыми. Ни ароматом, ни прелестью их Ей не дано теперь насладиться. Эдна Сент-Винсент Миллей. Эпитафия
— Натан, Лора, передача почти закончилась — к счастью для вас, интервью задались…

Он все время пытался изгнать мысли о Сьюзан. Иногда ему удавалось на несколько часов обрести покой и даже немного поспать ночью. Только так он мог нормально жить.

— Но тревога не отступает… даже теперь, — вздыхает Натан.

Он все еще любит ее? Или ненавидит? Он и сам толком не понимал. Она была такой красивой… Блестящие насмешливые глаза, копна темных волос, губы, которые так призывно улыбались и так легко надувались, словно у ребенка, которому отказали в сладком.

— Мы боимся за вас и — главное — за слушателей, — поддерживает его Лора.

В его воспоминаниях Сьюзан навсегда осталась такой, какой была в последнюю минуту жизни: поддразнивала его, а потом отвернулась.

— И за аудиторию следующей передачи тоже, — поддает жару Антонен.

И вот теперь, почти одиннадцать лет спустя, эта Кэрри Макграт тревожит Сьюзан, не дает ей покоиться с миром. Вопросы, снова какие-то вопросы. Просто невыносимо. Ее необходимо остановить.

Через десять минут к нему на интервью придет рэперша, хмурящая брови на обложке «Телерамы». Фамилии не помню…

Пусть мертвые хоронят мертвых, а… Старая поговорка, подумал он, но очень правильная. Макграт нужно остановить. Любой ценой.

— Началась паника, — констатирует Натан.

— Они уже на Culture Publique и не собираются слушать Тарпенака! — восклицает Лора. Ее заботит одно: остаться лидером этого временного слота, причем любой ценой.

Среда, 11 октября

Я пытаюсь выстоять под шквальным огнем.

Кэрри огладила юбку темно-зеленого костюма, поправила тонкую золотую цепочку на шее и пробежалась пальцами по пепельным волосам, спадающим до плеч. После обеда она металась как сумасшедшая. В половине третьего ушла из зала суда, забрала Робин из школы, проехала по забитой 17-й и 4-й автостраде через мост Джорджа Вашингтона в Манхэттен и наконец добралась до врача, едва успев к четырем часам, когда Робин был назначен прием.

— Не поддавайтесь стрессу, дорогая! Вы ведь собираетесь лечь спать, да?

После этой безумной гонки Кэрри была способна только сидеть и ждать, когда их вызовут в кабинет. Ей хотелось побыть с Робин, пока девочке снимают швы, однако медсестра была непреклонна: доктор Смит никому не разрешает присутствовать на процедурах.

— Нет, у нас назначены другие встречи, — отвечает Лора.

— Но Робин всего десять! — запротестовала Кэрри, но тут же умолкла. Надо благодарить бога, что после несчастного случая им повезло попасть к доктору Смиту. Медсестры в больнице «Сен-Люк Рузвельт» заверили ее, что он великолепный пластический хирург, а врач из «скорой помощи» назвал его волшебником.

Я хорошо понимаю опасность момента, все в студии осознают, что ситуация окончательно вышла из-под контроля. Это щекочет нервы и одновременно пугает, у меня горят виски́, по спине пробегает ледяная дрожь, каждая секунда превращается в вечность. Ничего подобного никогда не происходит в таком месте, как это. Может, мы все тут нашли способ остановить время? Или я всего лишь бездельник, задавшийся целью испортить триумф передачи, идущей в прямом эфире?

Вспоминая тот день неделю назад, Кэрри поняла, что еще не оправилась от потрясения. Тогда она допоздна задержалась в суде Хакенсека, готовила материалы по делу об убийстве, на котором выступала обвинителем, воспользовавшись тем, что отец Робин, ее бывший муж Боб Кинеллен, неожиданно пригласил дочь в цирк, а потом на ужин.

В половине седьмого затрезвонил телефон. Звонил Боб. Произошел несчастный случай, на выезде с парковки в его «ягуар» врезался фургон, и осколки стекла поранили Робин лицо. Ее срочно отвезли в «Сен-Люк Рузвельт» и вызвали пластического хирурга. Больше ранений у девочки нет, ее уже осмотрели.

— Medellin — как картель? — спрашивает Доминик. — А там снабжают… э-э…?

Кэрри встряхнула головой, прогоняя ужасные воспоминания о том, как в ужасе мчалась в Нью-Йорк. Ее душили рыдания, она бесконечно повторяла «пожалуйста» и молча молилась: «Пожалуйста, Господи, не дай Робин умереть! Она — все, что у меня есть. Пожалуйста. Она совсем еще ребенок. Не отнимай ее у меня…»

— Странно, — говорю я, — над входом было написано «У Пабло».

Когда она приехала, Робин уже отвезли в операционную, и Кэрри пришлось дожидаться в приемной. Боб был рядом с ней. И не рядом. Кэрри до сих пор испытывала огромное облегчение, вспоминая, как к ней подошел доктор Смит и успокаивающе произнес:

— О нет! — вскрикивает Лора.

— К счастью, порезы неглубокие, шрамов не останется. Приведите ее ко мне через неделю.

Редко кто поет хвалу «колумбийцу»[8], когда у приемников сидит столько слушателей. Я кажусь себе разрушителем снов, а на самом деле меня засасывают зыбучие пески школярской импровизации.

Робин быстро пришла в себя и пропустила в школе всего два дня. Она даже немного гордилась своими повязками и только сегодня, по пути к врачу, со страхом спросила:

— Значит, работать остаются только Сильвия и Антонен… Во сколько вы сегодня проснулись?

— Со мной ведь все будет нормально, мама? Шрамов правда не останется?

— В пять-полшестого, — устало бросает Антонен.

Робин была красивой девочкой: изящный овал лица, высокий лоб, тонкие черты, большие синие глаза. Копия отца. Кэрри стала уверять ее, что все будет хорошо, а заодно — и саму себя.

— А Сильвия?

Чтобы отвлечься, Кэрри оглядела приемную. Со вкусом обставленная комната, несколько диванов, кресла, обивка в мелкий цветочек. Приглушенный свет, роскошные ковры.

— Без четверти шесть.

Среди ожидавших вызова пациентов была женщина лет сорока или чуть больше, с перевязанным носом. Еще одна, немножко испуганная, доверительно делилась со своей привлекательной спутницей:

— Ну, поскольку обозрения у меня не было, я нашел статью в серьезной газете Le Figaro Madame. Очень серьезная газета.

— Теперь я рада, что ты заставила меня прийти. Ты просто потрясающе выглядишь.

— О да! — подает реплику Натан, педалируя иронию.

— …ну так вот, я проглядел статью в такси. Называется она «Реванш сов», а написала ее Валери де Сен-Пьер. В тексте есть цитата из одной работы Лондонской школы экономики: «…ночные птицы умнее зябликов».

И правда, мысленно согласилась Кэрри, доставая из сумочки пудреницу. Щелкнув крышкой, посмотрела на себя в зеркальце и решила, что сейчас выглядит в точности на свои тридцать шесть. Она знала, что многие считают ее красивой, но все равно переживала из-за внешности. Кэрри провела пуховкой по переносице, стараясь замаскировать противные веснушки, внимательно изучила глаза и решила, что, когда она такая усталая, их светло-карий цвет тускнеет. Она заправила за ухо прядь волос и, со вздохом захлопнув пудреницу, пригладила челку, нуждавшуюся в стрижке.

— Сильное заявление, ничего не скажешь… — откликается уязвленный Натан — он лет пять не был в ночном клубе.

Кэрри тревожно уставилась на дверь кабинета.

Я продолжаю страдать с высокомерным отчаянием, и в моем расстройстве есть нечто сладостное, как во всех отринутых великих прожектах.

Неужели нужно столько времени, чтобы снять швы, недоумевала она. Может, возникли осложнения?

— В другом исследовании, Чикагского университета, утверждается, что «совы» более дерзки, готовы рисковать, а «жаворонки» психоригидны.

Через минуту дверь распахнулась, и Кэрри с надеждой поднялась. Однако вышла не Робин, а женщина лет двадцати с небольшим. Ее броское красивое лицо обрамляли пышные темные волосы.

Интересно, она всегда так роскошно выглядит? — размышляла Кэрри, изучая высокие скулы женщины, ее прямой нос, пухлые, четко очерченные губы, большие блестящие глаза, брови вразлет.

— Ну, спасибо… — бурчит Антонен.

Будто почувствовав, что на нее смотрят, женщина недоуменно взглянула на Кэрри.

У той перехватило дыхание. Она явно знала эту женщину. Кэрри сглотнула: во рту внезапно пересохло. Она уже видела это лицо…

Я ухитрился обидеть всех, хотя совсем этого не хотел, а лишь пытался поставить опыт: привнести лакуны, естественность, живость в налаженный ход утренней юмористики. Я хотел доказать, что можно отрешиться от вечного обозрения, прочитанного на всех парах, но результат вышел прямо противоположный. Не исключено, что, цитируя научные опусы о достоинствах «сов» и недостатках «жаворонков», я неосознанно пытался оправдать свои лунатизм и праздность… поскольку вокруг меня собрались одни трудяги-«жаворонки», которым осточертели поучения гуляки. Миллионам французов, вставшим на заре, чтобы послушать измышления лентяя, это наверняка тоже остоеденило.

Когда красавица скрылась, Кэрри подошла к секретарю и спросила, как зовут даму, которая вышла из кабинета, объяснив, что ей показалось, будто они знакомы.

— Закончим на этом? — спрашивает Натан.

Однако имя — Барбара Томпкинс — ничего ей не сказало. Наверное, показалось, решила Кэрри. Но стоило ей вернуться в свое кресло, как у нее возникло сильное ощущение дежавю. Настолько пронзительное, что Кэрри вздрогнула, словно от озноба.

— Как!!! Вам не интересно?! — Я изображаю удивление, и он целых девяносто секунд уничтожает меня взглядом.



— Ну…

Кейт Карпентер немного неодобрительно поглядывала на пациентов в приемной. Уже четыре года она работала медсестрой и ассистенткой у доктора Чарльза Смита, которого считала гением.

— Простите, дорогие слушатели! — молит Лора.

Но у нее самой никогда не возникало желания подправить себе лицо. Кейт было под пятьдесят, полноватая, симпатичная, волосы с проседью. Друзьям свое нежелание прибегать к пластической хирургии она объясняла так: «Что человек видит в зеркале, тем и должен довольствоваться».

— Это было последнее обозрение Октава Паранго! — кричит Натан, вызвав общий смех.

Она всем сердцем сочувствовала пациентам, которые действительно нуждались в помощи, но к мужчинам и женщинам, делавшим одну операцию за другой в неустанной погоне за физическим совершенством, испытывала легкое презрение.

Взгляд у него такой же «нежный», как у моей дочери, когда она солит слизня.

Кажется, меня засасывает в черную дыру.

— С другой стороны, — говорила она мужу, — благодаря этим людям я хорошо зарабатываю.

Меня уволили в прямом эфире. Обильно потею, краснею, снимаю очки, чтобы вытереть нос, спрашиваю себя, что я здесь делаю. Судя по всему, этим же вопросом задаются люди, сидящие за столом в студии, в кабинетах Красного дома и в самых высоких сферах французской нации.

Иногда Кейт удивлялась, почему не уходит от доктора Смита. Он так резок со всеми: и с пациентами, и с персоналом, иногда даже груб. Редко хвалит, но никогда не упустит возможности указать на малейшую промашку. Хотя, размышляла она, платят ей более чем хорошо, да и наблюдать за работой доктора — сплошное удовольствие.

— Он самоубился в прямом эфире! — насмехается Лора.

Но в последнее время Кейт стала замечать, что у доктора то и дело случаются приступы раздражительности. Оскорбленные его поведением потенциальные клиенты, которых привлекала его репутация гениального хирурга, нередко отказывались от операции после первой консультации. Он был вежлив и заботлив только с пациентками, соглашавшимися на «особую» внешность, и это тоже беспокоило Кейт.

А я произношу последнюю остроту бывшего «самого-самого юмориста Франции»:

Вдобавок последние месяцы доктор держался отстраненно, даже отчужденно. Порой, когда Кейт обращалась к нему, он смотрел на нее пустым взглядом, словно мысленно был где-то очень далеко.

— Если бы никто не ходил на работу, не было бы топливной проблемы.

Кейт взглянула на часы. Как она и думала, закончив осмотр Барбары Томпкинс, последней пациентки, получившей «особую» внешность, доктор заперся в своем личном кабинете.

Это анархистский намек на беспрецедентные протесты общественности, спровоцированные повышением налога на топливо. Коллеги награждают меня изумленными взглядами и молча покидают студию. Один Антонен пытается утешить.

Чем он там занимается? — недоумевала она. Должен бы понять, что опаздывает. Та девочка, Робин, уже полчаса сидит одна в холле, а в приемной собралась длинная очередь пациентов. Но Кейт заметила, что после того, как доктор принимал кого-то из своих «особых» пациенток, ему всегда требовалось время побыть одному.

— Что это было, чувак? Ты совсем рехнулся? Нужно всегда иметь при себе текст на бумаге, всегда! Нельзя приходить на эфир с пустыми руками!

— Миссис Карпентер…

Я знаю, он переживает вполне по-приятельски, но попадает пальцем в небо. Я не рехнулся, я жаждал этой катастрофы. Шатаясь, иду к столу, где оставил свое синее пальто. Никто не обращает на меня внимания. Бреду к лифту в мертвой тишине, понимая, что уже стал темой для разговоров или — хуже того! — объектом всеобщей жалости. Я «обделался» перед всей Францией. В ближайшие минуты почтовый ящик медиатора France Publique забьют сообщения слушателей, требующих моего увольнения. Приходят эсэмэски от нескольких моих приятелей-нигилистов: «вау, ты мой идол», «это было нереально», «я об этом мечтал — ты сделал». Но я не заблуждаюсь насчет ситуации, которую сам же и создал. У меня мания — нарываться на увольнение. Моя психоаналитичка считает, что всему виной неуверенность в себе — я все время испытываю на прочность любовь ко мне окружающих. Так поступает капризный малыш, ломающий игрушки: «А я хочу-у-у посмотреть, что там внутри!» На сей раз тест не будет заключительным элементом. Около 18–00 о моем уходе сообщает медиатор в «Твиттере»: «Дорогие слушательницы, дорогие слушатели, вы выразили ваше разочарование последним обозрением Октава Паранго. Он признал, что не соответствует уровню нашей радиостанции, и покидает эфир, чтобы сосредоточиться на другой работе».

Вздрогнув, медсестра подняла голову. Рядом с ней стоял доктор Смит, его глаза за стеклами очков казались колючими льдинками.

Меня вышвырнули в один день, без предуведомления, предупреждения или разговора по душам. Так директор лицея выгоняет из коллежа записного прогульщика. За всю историю существования редакции France Publique ни одного обозревателя не вышибали с такой скоростью. Стремительное «расставание» выдали за добровольную отставку. Скажу по секрету: сотрудник никогда не покидает крупную медиаимперию на четвертой скорости по собственному желанию. Оказавшись на улице, он заявляет: «Я сам принял решение!» — и ему позволяют так говорить из вежливости… и чтобы не возмещать убытки.

— По-моему, мы заставили Робин Кинеллен слишком долго ждать, — обвиняющим тоном бросил он.



Два месяца назад, на первом собрании команды «Утра», программный директор Франсуаза Башло попросила всех стать панками[9]. Сегодня я явно переусердствовал со своим правом на свободу слова.

— Мне совсем не понравился этот доктор Смит, мамочка, — заявила Робин, когда Кэрри выехала с парковки на 9-ю улицу рядом с Пятой авеню.

— Почему? — она взглянула на дочь.

Накануне, 19.00

— Он меня напугал. Вот доктор Уилсон у нас дома всегда шутит. А доктор Смит не улыбнулся ни разочка. Все время будто злился на меня. Сказал, что… одни добиваются красоты всю жизнь, а другим она достается даром, но никогда нельзя растрачивать ее попусту. Кажется, так.

Робин внешне походила на отца и была по-настоящему красива. И в один прекрасный день это действительно могло стать тяжкой ношей. Но почему доктор говорит такие странные вещи ребенку? — недоумевала Кэрри.

Меня повесят завтра утром. Мишель Польнарефф. Бал в замке Лаз, 1968 (слова Пьера Деланоэ)
— Зря я ему проболталась, что не застегнула до конца ремень безопасности, — добавила Робин. — Тогда-то он и принялся читать мне наставления.

1

Кэрри посмотрела на дочь. Та всегда тщательно застегивала ремень безопасности, и, если в тот раз не успела, значит, Боб тронулся с места, не дав ей на это времени.

— Может, папа слишком быстро выехал со стоянки? — Кэрри постаралась, чтобы голос прозвучал спокойно, хотя на самом деле она кипела от возмущения.

Это история человека, который хотел бы работать, но больше не может. Автоматически откупоривает в полдень бутылку белого вина, которое затуманивает мозги и вызывает апокалиптический смех. Бутылки хватает до вечера. Растрепанные волосы шторкой падают на глаза этому Большому Лебовски из Парижа, все остальное лицо заросло щетиной. Он любит сидеть, развалившись на гостиничных диванах, упираясь затылком в подушки. Он не назначал свидания и не ждет встречи. На улице дождь, и он кашляет: конец света наступит через двадцать минут, так зачем лечиться? Во Франции зарождается протестное движение: бунтари в светящихся жилетах выплескивают стихийную ярость, они не желают мириться с растущим обеднением и равнодушием правящих классов. Каждую неделю в Париже происходят жесткие стычки демонстрантов с полицией. Рожденные на «Фейсбуке», они выглядят спонтанными и неуправляемыми. Над VIII округом сгущается атмосфера гражданской войны.

Но Робин почувствовала, что мать сердится, и кинулась на защиту отца:

— Он просто не заметил, что я не успела защелкнуть пряжку.

Октав Паранго шляется по Елисейским Полям, олицетворяя себя с магазинами «Аберкромби и Фитч». В 2000-х там драл глотку Джастин Тимберлейк, света было мало, а «мускуса» много, прелестные девушки расхаживали в бикини из нескольких оранжевых треугольников, молодые красавцы с телами, намазанными маслом для загара, демонстрировали бицепсы и трицепсы, все восхищались образом жизни калифорнийских серферов, подростки толпились у входа, перед металлической загородкой, которую охранял темнокожий культурист в черной футболке и слишком сильно приталенном пиджаке. А потом однажды зажегся свет, кто-то приглушил Тимберлейка (он больше не мог продать ни одного диска), танцовщицы в купальниках испарились, катание на доске превратилось в массовый вид спорта, и лавочка вдруг стала пустой и тихой — никто не жаждал устроить давку у дверей. Вышибалу-физиономиста впору было заменить… зазывалой, чтобы он отлавливал клиентов на тротуаре.

Кэрри стало жаль ее. Боб бросил их, когда Робин была совсем маленькой. Теперь он женат на дочери своего партнера, у него двое детей — девочка пяти лет и трехлетний мальчик. Робин безумно любила отца, который, в свою очередь, баловал ее, когда они встречались. Но при этом он часто расстраивал дочь, отменяя встречу в последнюю минуту. Его второй жене не нравилось, когда ей напоминали, что у Боба есть еще ребенок. Они никогда не приглашали Робин в гости, поэтому сводных брата и сестру она знала только понаслышке.

А когда наконец он пошел куда-то с Робин, чем все закончилось? Кэрри изо всех сил сдерживала гнев и быстро сменила тему:

Жизнь Октава скособочилась, а он и не заметил.

— Ладно, поспи немного, пока едем к дяде Джонатану и тете Грейс.

— Хорошо, — Робин закрыла глаза. — Спорю, у них есть для меня подарочек.

В 1990-х деньги текли рекой. Реклама правила бал, и он был одним из ее чад. Октав помнит масштабные съемки в Южной Африке, вечера в Каннах, плавно переходившие в оргии, семинары в роскошных особняках на Маврикии. Его рабочий день начинался не раньше трех часов, он приходил на службу одновременно с креативным директором. Рекламные деньги финансировали все СМИ, и рекламодатели превосходили числом эти самые СМИ. В 1990-х предприятия связи переплачивали служащим, телевидение — дикторам, газеты — писателям, а мода — манекенщицам… Агентства не знали, куда девать бабки. Рекламная манна небесная никому не позволяла прийти в чувство. А потом появилось гнусное изобретение американских военных — Интернет. Демократизация средств массовой информации внушила людям, что каждый может быть диктором, ведущим, рекламщиком, журналистом или юмористом, если владеет компьютером, смартфоном, веб-камерой. Известность перестала быть привилегией избранных — теперь все открыто конкурировали со всеми. Любая занюханная блогерша могла, не покидая своей квартирки, высказаться о последней коллекции Шанель — в обмен на дармовую сумочку. Любой, возомнивший себя звездой, иногда (о чудо!) ею становился. Власть СМИ рухнула в 2000-х — и ни один владелец газет-журналов-телеканалов-радиостанций не заметил приближения катастрофы: все были слишком заняты — обедали в «Фуке»[10] с Морисом Леви[11]. Результат? Ни шиша денег, неприятности и пустые хлопоты для рекламщиков/журналистов/проституток обоего пола — задавак тучных десятилетий конца XX века.



Джонатан и Грейс Хуверы пили мартини в гостиной своего дома в Олд-Таппан, стоявшего на берегу озера. С минуты на минуту должны были приехать Кэрри с Робин. Спокойная прозрачная вода озера искрилась в лучах заходящего солнца, аккуратно подстриженные деревья ярко полыхали осенней листвой, которую скоро сбросят.

Джонатан разжег камин, поскольку Грейс сказала, что этим вечером обещали первые заморозки.

Социальные сети вдруг стали позволять себе бить рекламой в режиме реального времени по любому потребителю — в индивидуальном порядке и в самый «подходящий» момент. Октав утверждал, что ненавидит соцсети за то, что те выведывают наши секреты и продают их предприятиям. В действительности они украли у него работу, чего, согласитесь, ни один из нас не простил бы виртуальным врагам. Теперь каждый мог быть Октавом. Нужен пример? Извольте! Десять лет назад «Конде Наст Пабликейшнс» — знаменитый американский издательский дом, основанный в начале прошлого века — предложил Октаву вести церемонию награждения «Людей года», и журнал GQ[12] снял музей Орсе, пригласив на ужин триста знаменитостей. В этом году его снова позвали дирижировать действом, стоя на… эстраде благотворительного ресторана. Лауреатов он объявлял как аниматор Недели Колбасок Морто[13] в гипермаркете. Октава изумляло, что журналисты не увидели грядущего пролетарского бунта, хотя сами были частью этого класса. Безденежье стало бичом всех медийных секторов. Политики больше не нуждались в нашей помощи, чтобы быть избранными! Бывшие министры за «три су» трудились на бесплатном телеканале С8, принадлежащем Groupe Canal+, бывшие телезвезды торговали подкастами или создавали собственные каналы на YouTube (их никто не смотрел!), а одна бывшая Мисс-Метео — ныне безработная — клянчила деньги в «Инстаграме». Деклассировались все крупные игроки девяностых без исключения. Они перестали быть гордецами Jane’s Club[14], как в Каннах в 1992-м… где Октав заправлялся коксом с крышки унитазного сиденья вместе с руководителями своего канала и главным исполнительным директором агентства Publicis, которого вскоре убил тот же рак, что и Жан-Люка Деларю.

Обоим супругам было немного за шестьдесят. Красивая пара, женаты уже почти сорок лет и связаны узами более крепкими, чем любые привязанности и привычки. За эти годы они даже внешне стали похожи: у обоих — тонкие, аристократичные черты лица, густые волосы. Джонатан, правда, совсем поседел, а в коротких кудряшках Грейс еще темнели каштановые пряди.

Но было и отличие: Джонатан, стройный, подтянутый, прямо сидел в плетеном кресле, а Грейс могла только полулежать, беспомощные ноги прикрывал плед, скрюченные руки неподвижно лежали на коленях. Рядом с ее диваном стояло инвалидное кресло. Грейс много лет страдала артритом, а в последнее время заметно сдала.



А сегодня, разинув рот,
Октав Паранго получает МРОТ.



Все эти годы Джонатан был предан жене. Партнер большой юридической фирмы в Нью-Джерси, занимавшейся крупными гражданскими исками, вот уже почти двадцать лет он был также сенатором штата. И уже несколько раз упорно отказывался баллотироваться в губернаторы.

2

— Я и в сенате могу принести много пользы. Или вреда, — часто повторял он. — К тому же вряд ли мне удастся победить.

Октав Паранго входит в дом № 70 по Елисейским Полям. Он вспоминает экскурсию в магазин Champs Disques, совершенную сорок лет назад вместе с отцом и Деви Сукарно[15]. Ее дочери Карине (по-индонезийски Картике — «Звезде») папаша Октава накупил мешок «сорокапяток»[16]. Тринадцатилетний Октав безумно влюбился в застенчивую брюнетку. Сегодня он носит дорогущие, но негодные к употреблению шмотки, например, кашемировый свитер от Loro Piana[17]— очень мягкий и весь в дырках. Он бродит между рядами мужской парфюмерии, делая вид, что не замечает продавщицу с изумрудными глазами, волевым подбородком, хищной улыбкой, ртом в ярко-алой помаде, выступающими ключицами и изящными запястьями, хотя именно из-за нее ворвался в магазин, а теперь она медленно, но неуклонно приближается к нему, распространяя вокруг себя ароматы меда и ванили.

Но все, кто хорошо его знал, не верили этим возражениям, понимая, что настоящая причина отказа — Грейс. Многие задавались вопросом, не страдает ли Джонатан из-за того, что инвалидность жены связывает ему руки. Но даже если он страдал, то никогда этого не показывал.

— Здравствуйте, мсье, ищете что-то конкретное?

Отпив мартини, Грейс вздохнула:

— Добрый день, мадемуазель… Вам уже кто-нибудь говорил, что вы напоминаете Картику Сукарно? — вопросом на вопрос отвечает Октав.

— Все-таки осень — мое любимое время года. Осенью так красиво, правда? Помнишь, как мы ездили в Принстон на футбол, а потом шли обедать в «Нассау-Инн»?

Девушка — ее дыхание пахнет свежей мятой — отвечает, нимало не смутившись:

— И ночевали в доме твоей тети. Она всегда нас дожидалась, чтобы удостовериться, что с нами ничего не случилось, — со смехом подхватил Джонатан. — А я молился, чтобы эта старая летучая мышь хоть раз заснула пораньше. Но нет, она всегда была на страже.

— Нет, а кто это?

Грейс улыбнулась.

— Забудьте… Это был комплимент… Я переживаю жуткую драму: Дольче и Габбана сняли с производства мою любимую туалетную воду L’Amoureux. Что теперь делать? Мне нужен одеколон, аромат которого немедленно пробуждает желание заняться любовью.

— Стоило нам подъехать к дому, фонарь над крыльцом начинал мигать. — Она обеспокоенно взглянула на часы на каминной полке. — Что-то они запаздывают. Как подумаю, что им пришлось ехать в самый час пик, да еще после того, что случилось на прошлой неделе…

— Нам целый день задают тот же вопрос. Нюхали Fucking Fabulous от Тома Форда? Декадентский «букет» восточной кожи и пьянящего объятия. Вообще-то я необъективна — эту воду любит мой парень.

— И почем?

— Кэрри отлично водит машину, — заверил ее Джонатан. — Не волнуйся. Скоро приедут.

— 500 евро за 100 миллилитров.

— Да, конечно. Но просто… — Она не договорила, но Джонатан все понял. Пятнадцать лет назад юная Кэрри пришла к ним работать сиделкой и сразу стала, будто приемная дочь. Все эти годы Джонатан помогал ей с карьерой. Поддерживал, подсказывал, а недавно пустил в ход все свое влияние, чтобы ее имя включили в губернаторский список кандидатов в судьи.

— Ого!

Десять минут спустя приятный перелив дверного колокольчика возвестил о приходе гостей. Как Робин и предвкушала, ее ждал подарок: книга и компьютерная игра. После обеда девочка отправилась с книгой в библиотеку, где стояло ее любимое кресло, а взрослые засиделись за кофе.

— Вы хотите… любить или напрягаться, мсье? 500 евро гораздо меньше средней ставки в парижском казино в XVI округе!

Когда Робин вышла, Грейс тихонько спросила:

— Неужели?

— Кэрри, эти шрамы на лице Робин исчезнут?

— А вы посчитайте: 500 евро — это ужин с девушкой из хорошей семьи в приличном ресторане с шампанским Ruinart rosé — до и коньяком Louis XIII — после, плюс такси, плюс бутылка водки Grey Goose в клубе, плюс чаевые официанту и гардеробщику — и результат не гарантирован, а тут вы инвестируете столько же во флакон туалетной воды, которой хватит на целую жизнь.

— То же самое я спросила у доктора Смита. Он не только пообещал, что следов не останется, но и дал понять, что я оскорбила его, усомнившись.

— И вы обещаете, что я не проведу больше ни одной ночи, глядя порнуху в сети?

У меня такое чувство, что у этого доктора непомерное самолюбие. Но на прошлой неделе врач «скорой» заверил меня, что Смит — настоящий волшебник пластической хирургии.

— Проведете, но в приятной компании.

В этот момент Кэрри вспомнила женщину в приемной доктора Смита.

— То есть запах работает на 100 %?

— Пока я ждала Робин, случилось нечто странное, — она посмотрела на Джонатана и Грейс. — Я увидела женщину, которая показалась мне знакомой, и даже спросила у секретаря, как ее зовут. Ее имя я слышала впервые, но до сих пор не могу отделаться от ощущения, что мы когда-то встречались. Почему-то у меня осталось от нее зловещее впечатление. Правда, любопытно?

— На 99 %. Можно нарваться на даму, утратившую обоняние.

— А если бы я надушился этим вашим Томом Фордом, вы бы на меня запали?

— А как она выглядела? — поинтересовалась Грейс.

— Просто красавица и очень сексапильная. Думаю, дело в ее губах. Они у нее такие пухлые, капризные. Может, это кто-нибудь из бывших подружек Боба, и у меня просто всплыло загнанное поглубже воспоминание о ней. — Кэрри пожала плечами. — Теперь буду мучиться, пока не вспомню.

Девушка мгновенно перестает улыбаться, грозит Октаву своим айпадом, подключенным к Wi-Fi, и спрашивает:



— Доктор Смит, вы подарили мне новую жизнь, — сказала сегодня Барбара Томпкинс.

— Хотите, чтобы я предупредила: 1) дирекцию магазина, 2) комиссариат полиции или сразу 3) «Твиттер» — и обвинила вас в домогательствах?

И он знал, что это так. Изменив внешность девушки, он изменил и ее жизнь. Из неприметной серой мышки, выглядевшей старше своих двадцати шести лет, доктор Смит превратил ее в юную ослепительную красавицу. Ее характер тоже стал совсем другим, исчезла неуверенность в себе. Не осталось и следа от той робкой особы, которая год назад вошла в его кабинет.

— Да ладно вам, не стоит так нервничать, куплю я этот флакон!

Тогда Барбара работала в Олбани, в какой-то захудалой конторе.

— Я увидела, что вы сделали для одной своей пациентки, — сказала она в тот день. — Недавно я получила наследство от тетки. Вы можете сделать меня хорошенькой?

Сколько воспоминаний… В 1990-х Том Форд привнес в рекламу товаров категории люкс моду на «шикарное порно». Он полагал, что все женщины должны одеваться как шлюхи, а все мужчины — носить смокинг. На самом деле он подражал вселенной Хельмута Ньютона[18], где женщины-вамп с обнаженной грудью и на шпильках разжигали кровь плейбоев с седеющими висками в саржевых костюмах от Ива Сен-Лорана. Октав обожал декаданс — двадцать лет назад, до того, как его «понизили в ранге». Иными словами, ему нравилось танцевать на развалинах ровно до тех пор, пока это не начинало угрожать его счету в банке. Ситуация изменилась в начале 2010-х: он выяснил, что потратил все деньги, а обличительный дуплет (два экранизированных памфлета, один антирекламный, другой антимодный) лишил его и работы, и гордости. А вот Том Форд, изгнанный Франсуа Пино из Дома моды, снимал депрессивные фильмы в безупречной стилистике, истории о геях в трауре, бесцельно и бессмысленно бродящих по красивым виллам, напоминающим шоу-рум Кристиана Лиэгра[19]. Том жил в техасской пустыне и воображал себя Кристофером Ишервудом[20], короче, стал мрачным типом, но Октав по-прежнему считал его своим наставником в дендизме: носил кашемировые галстуки, чтобы отличаться от хипстеров в капюшонах и панков с челкой.

Но доктор Смит сделал больше. Он преобразил ее. Сотворил настоящую красавицу. Теперь она работает в крупной рекламной фирме на Манхэт-тене. Умом Барбару природа не обделила, но лишь когда к этому добавилась изысканная красота, ее жизнь переменилась.

В половине седьмого доктор Смит принял последнюю пациентку. Потом прошел три квартала по Пятой авеню к своему дому на Вашингтон-мьюс.

Октав просит красавицу-продавщицу обрызгать его Fucking Fabulous, потом оплачивает афродизиак розовой банкнотой в 500 евро, последней на пространстве Шенгена. Трофей остался ему от России начала века: денежка нашлась при переезде, в кармане итальянского пальто. Кассир десять раз проверяет купюру под ультрафиолетовыми лучами, то и дело с подозрением поглядывая на предъявителя. Он явно считает, что любой обладатель банкноты достоинством в 500 евро в лучшем случае мухлюет с налогами, а в худшем — толкает кокс. Октав вернулся в Париж, проведя несколько лет в России. Когда-то подобная информация могла появиться на последней странице Voici, той самой, где печатают сплетни об особах, недостаточно знаменитых для обложки. На Елисейские Поля десантируется ветер, приближаются рождественско-новогодние праздники, гирлянды на деревьях тщатся изобразить пузырьки в бокале шампанского, жаждущие взлететь в небо, у мегастора «Луи Виттон» дымится прогоревший костер из разломанных ящиков.

У него вошло в привычку возвращаться домой пешком, где он сначала расслаблялся перед телевизором, слушая последние новости и попивая бурбон с содовой, а уже потом решал, куда пойти ужинать. Он жил один и почти никогда не ел дома.

Этим вечером Октав Паранго ничуть не похож на найденыша: ему не хочется возвращаться домой. И все-таки придется. Нужно написать завтрашнее утреннее обозрение.

Сегодня вечером его охватило странное беспокойство. Из всех предыдущих пациенток Барбара получилась самой похожей на нее. Уже просто видеть ее было удовольствием, почти катарсисом. Он случайно услышал, как Барбара в разговоре с миссис Карпентер обронила, что сегодня ужинает с клиентами в Дубовом зале отеля «Плаза».

3

Почти нехотя доктор поднялся. Дальше случится неизбежное. Он зайдет в бар отеля, а потом отправится в Дубовый зал. Может, там найдется свободный столик, и он сможет смотреть на Барбару, пока та ужинает. Если повезет, девушка его не заметит. Но даже если заметит, он просто помашет ей, только и всего. У нее не возникнет подозрений, будто он преследует ее.

Сегодня без чудачеств никуда. Комментаторы шутят, политики озорничают, водители такси мистифицируют, даже пилоты самолетов и железнодорожные машинисты пытаются делать комические объявления. Веселье приобрело всеобщий характер. Весь огромный мир помирает со смеху, а заодно разогревается. «Серьез» под запретом, а уморительность должна достичь абсолюта: газетные заголовки превращаются в каламбуры, каждая речь любого политика напичкана короткими остротами — иначе в двадцатичасовые «Новости» не попасть. Философы записывают заведомо оскорбительные шуточки, чтобы их «запикали» на YouTube, певцы насмехаются над собратьями по цеху в надежде привлечь внимание к себе. Все современное искусство со времен Энди Уорхола грешит двусмысленностью, и его нужно приправлять «щепоткой соли», а не принимать за чистую монету.



Хотите ясно представить себе, что есть человечество в 2020-х, закройте глаза и вообразите восьмимиллиардную толпу умирающих со смеху людей. Они заходятся в приступах хохота, валятся на землю, дрыгают ногами. MDR. LOL. PTDR. EXPDR. CMDR[21]. Ах-ха-ха-ха-ха. Давайте визуализируем тонущий «Титаник», на котором место оркестра занял стендап-комик. «Эй, ребята, не знаю, заметили вы или нет, но здесь чертовски влажно, разве нет? Мы не на пароходе, это какой-то Аквабульвар! Не люблю переполняющиеся бассейны! Умереть из-за льда — мечта всех любителей виски!» (Здесь включается заранее записанный смех.)

Когда они вернулись домой от Хуверов, Робин почти сразу заснула, а Кэрри засела с бумагами в кабинете. Этот дом она приобрела после того, как Боб бросил их. Дом, который они покупали вместе, Кэрри продала, а новый выгодно купила в тот момент, когда цены на недвижимость упали. И он по-прежнему ей очень нравился. Построенный где-то полвека назад просторный коттедж под черепичной двускатной крышей стоял на участке, густо заросшем деревьями. Ей не нравилось здесь только осенью, когда собирались горы опавших листьев. Скоро начнется листопад, со вздохом подумала Кэрри.

Обитатели западных стран задались целью превратить мир в бесконечную шутку.

Завтра ей предстояло вести перекрестный допрос по делу об убийстве. Когда обвиняемый давал свидетельские показания, его версия событий, закончившихся смертью начальницы, выглядела весьма правдоподобно. Актер он был хороший. Он заявлял, что начальница постоянно унижала его, и однажды, в приступе ярости, он убил ее. Его адвокат просил вердикта о непредумышленном убийстве в состоянии аффекта.

Кэрри собиралась разнести по кирпичику версию обвиняемого, показать, что это искусная ложь, а убийство — тщательно продуманная месть женщине-боссу, которая оказалась гораздо способнее и обошла его с повышением. В результате это стоило ей жизни. Теперь настал черед платить ему, решила Кэрри.

В 1900-м Анри-Луи Бергсон[22] определил смех как несчастный случай: механическое, наложенное на живое. Смех всегда раздается внезапно. Теперь смех — норма, а что сталось со случаем, этим возмутителем спокойствия? К случаю нужно относиться серьезно. Случай — это зевающая девушка и растерявшийся человек, нарушающий юмористический императив праздности, лени и молчания, не скрывающий отчаяния, смущения, неловкости (Луи Си Кей[23], Бланш Гарден[24], Гаспар Пруст[25], затворник, асоциальный тип, крайне застенчивый в реальной жизни: во время съемок фильма об Октаве Гаспар признался ему в отвращении к ежедневному ритму его телеобзоров). Юмор Эдуара Баэра[26] и Бенуа Пульворда[27] был спонтанным, созидательным и неожиданным. Ненаписанный, незапланированный смех, дитя наблюдения за настоящим. Если оно не дается, не стоит делать глупости и строить ему «козью морду». Во вселенной, где бал правят распутство и вольная шутка, порядок нарушает только искренность. Сегодня несчастный случай в системе — это не выстрел из пистолета на концерте[28], а Человек-Который-Не-Смеется. Подрывная деятельность — противопоставлять себя Джокеру. Человек-Который-Страдает? Человек-Который-Сжигает-Газетный-Киоск? Тот, кто ни о ком не говорит плохо Тот, кто во что-то верит, опускается на колени и молится? Он — истинный ренегат, помеха коллектив ному хохоту.

К часу она наконец закончила составлять список вопросов, которые собиралась задать завтра, и удовлетворенно улыбнулась.

Кэрри устало поднялась по лестнице на второй этаж. Взглянув на спящую Робин, она получше укрыла дочь одеялом и отправилась к себе.

4

Пять минут спустя, умывшись и почистив зубы, Кэрри надела любимую ночную рубашку и свернулась на огромной кровати с медными спинками, которую купила на распродаже в частном доме после ухода Боба. Ей было невыносимо видеть вещи, которые напоминали о нем: комод, ночной столик, пустую подушку на его стороне кровати.

Вернувшись из России после пожара в Храме Христа Спасителя, Октав нанялся в Figaro Magazine, писать для литературных страниц. Его антирекламный памфлет имел некоторый успех, его имя все еще было в цене, хоть и пугало рекламодателей. Кремль приписал авторство московского инцидента исламистам, что позволило русской армии сбросить бомбы на несколько мусульманских стран и не слишком старательно искать истинных виновных. В 1993 году Октава посадили в тюрьму за соучастие в хулиганском нападении в Майами, но его никогда не подозревали в московской катастрофе 2005 года. Октав слишком трусливый «террорист», чтобы брать на себя ответственность за чужие злодеяния[29].

Шторы были приоткрыты, и в слабом свете фонаря у подъездной аллеи Кэрри увидела, что зарядил мелкий дождик.

Фильмы о приключениях Паранго сделали из него символ циничного отщепенца родом из прошлого века. Даже Ломпаль[30] упомянул его в одном из своих треков — PalPal (9 миллионов просмотров на YouTube):

Что ж, хорошая погода когда-нибудь кончается. Слава богу, что не так холодно, как обещали, и дождь не переходит в ливень. Вдруг на нее накатила странная тревога. Кэрри прикрыла глаза и постаралась успокоиться, недоумевая, откуда взялось это ощущение.



Не грузи меня хренью,
Которую хавают твои предки.
Ты пьян и накачан под завязку?
Пилюлями и виски, мискин[31].
Ты кончишь, как Октав Паранго.



Проснулась она в пять утра, но снова задремала, до шести. И тогда ей впервые приснился этот сон.

Именно плохая репутация заставила Франсуазу Башло, шефиню France Publique, предложить ему 4 сентября 2014 года место ведущего рубрики «Картбланш», завершающей утренний эфир, в которой артистам каждый четверг давали три минуты на свободное самовыражение. Просуществовала она недолго. Бессмысленно уточнять, что результат варьировался от гениального до жалкого. Со времен работы в Le Figaro Октав был зачислен в правые анархисты, и ему пришла в голову идея написать «похвальное слово» опусу Валери Триервейлер «Благодарю за этот миг»[32], появившемуся однажды утром на прилавках книжных магазинов. Гостем утреннего эфира стал Анри Гено[33], политическое перо пламенеющего стиля, апостол Нации, писавший речи для Николя Саркози. Вот подлинный текст литературного анализа «Благодарю за этот миг». Мы воспроизводим его здесь, потому что он странным образом оправдывает проект книги, которую вы сейчас читаете. Его можно даже считать предупреждением, призванным освободить этот роман от всякого намека на предательство. Никогда еще работник не предупреждал нанимателя о своих намерениях так честно.

Она сидит в приемной доктора Смита. На полу лежит женщина, ее большие глаза бессмысленно уставились в никуда. Красивое, изысканное лицо обрамляют пышные темные волосы. А вокруг шеи туго затянут шнур.



Кэрри застыла от ужаса, и тут женщина поднялась, сдернула с шеи шнур и подошла к секретарше, чтобы записаться на прием.

4 сентября 2014 года.



Несколько раз за вечер у Боба Кинеллена возникало желание позвонить и узнать, как дела у Робин и что сказал доктор. Но так и не позвонил. Энтони Бартлетт, его тесть и старший партнер в фирме, совершил необычный поступок — пришел к Кинелленам после ужина, чтобы обсудить предстоящее судебное разбирательство по делу уклонения от налогов Джеймса Форреста Уикса, самого крупного, но и самого сомнительного клиента фирмы.

Автобиографический жанр — давняя и долгая французская традиция, восходящая к «Опытам» Монтеня, писавшего в конце XVI века: «Содержание моей книги — я сам». Откровение Валери Триервейлер вписывается в славную национальную традицию. Эту книгу можно считать исповедью, которая укладывается в знаменитый проект Жан-Жака Руссо, написавшего в 1767 году: «Я хочу показать своим собратьям одного человека во всей правде его природы, — и этим человеком буду я. Я один. Я знаю свое сердце и знаю людей». Мадам Триервейлер несколько отклоняется от руссоистского плана, описывая не себя. Напомню между делом, что «Исповедь» Руссо увидела свет только после его смерти. Сочинять исповедь и публиковать ее при жизни вошло в практику сравнительно недавно: первой это сделала Жорж Санд, в 1855-м, отдав издателю «Историю моей жизни», где она повествовала о романах с Альфредом де Мюссе и Фредериком Шопеном. В двадцатом веке по ее стопам пошли многие женщины: сначала Колетт[34], потом Симона де Бовуар[35], Натали Саррот[36], Маргерит Дюрас[37] и другие.

Уикс, мультимиллионер, занимающийся недвижимостью, за последние тридцать лет стал крупной фигурой в Нью-Йорке и Нью-Джерси. Он активно участвовал во всевозможных политических кампаниях и щедро жертвовал на благотворительность. При этом ходили упорные слухи о его тайных сделках и влиянии в определенных кругах. Поговаривали даже, что он связан с крестными отцами мафии.

К концу XX — началу XXI века ритм ускорился. Анни Эрно[38], Кристин Анго[39], Камилла Лоран[40] (и другие) сделали достоянием широкого круга читателей литературное движение, которое окрестили «автофикшн». Многие «писаки» отточили свой стиль, доведя его до язвительно-непристойного. Они тщатся преодолеть с помощью своих творений муки любви, совместной жизни и разлуки. Исповедь позволяет дать выход чувствам, порожденным тяжкими моральными и физическими травмами: изнасилованиями, инцестом и чтением Вирджинии Вулф[41]. Флобер говорил: «Госпожа Бовари — это я». Самовымысел получается, когда мадам Бовари становится автором «Госпожи Бовари». Улавливаете ход моих мыслей, Анри Гено? Я делюсь с вами постулатами курса французской словесности!

Уже несколько лет Генеральная прокуратура США пыталась предъявить Уиксу хоть какое-то обвинение, поэтому он был очень выгодным клиентом для Бартлетта и Кинеллена, которые представляли его интересы во всех расследованиях. И до сегодняшнего дня у федералов не хватало улик, чтобы состряпать серьезное обвинение.

— Но на этот раз у Джимми крупные неприятности, — сообщил зятю Энтони Бартлетт, когда они сидели в кабинете дома Кинелленов в Инглвуд-Клиффс. Он отпил бренди. — А это означает, что у нас тоже определенные сложности.

Литературный эксгибиционизм — суть терапия и жестокость в одном флаконе. В «Благодарю за этот миг» сцена самоубийства в ванной с помощью антидепрессантов раскрывает замысел автора, ведь мадам Триелвейлер расстается с жизнью в той же ванной, где несколькими неделями ранее советник главы государства по связям с общественностью Клод Серийон под предлогом срочного совещания пытался уединиться с президентом. Убивает не адюльтер, а власть. Книга разоблачает не Франсуа Олланда, а несъедобную жизнь политиков в демократии, которая приобрела популярность благодаря СМИ. С этим, я уверен, Анри Гено согласен.

За десять лет, которые Боб работал в фирме, он наблюдал, как она стала практически филиалом «Уикс Энтерпрайз» — так тесно они переплелись. В сущности, без обширной империи Джимми у них осталось бы лишь несколько мелких клиентов и гонорары, с которыми не удержаться на плаву. Оба понимали: если Джимми признают виновным, с «Бартлетт и Кинеллен» как с солидной юридической фирмой, считай, покончено.

— Меня беспокоит Барни, — спокойно ответил Боб. Барни Хаскелл был главным бухгалтером Джимми Уикса и соответчиком по делу. Оба знали, какое на Хаскелла оказывают давление, чтобы в обмен на договор о минимальном сроке он стал свидетелем обвинения.

«Благодарю за этот миг» Валери Триелвейлер — «самовымысел», репортаж, новая журналистика — субъективная, «от первого лица», столь милая сердцу Тома Вулфа[42] и Хантера С. Томпсона[43]. Влюбившись в политика, который вскоре будет избран Президентом Республики, гонзо-журналистка берет пример с автора «Страха и отвращения в Лас-Вегасе», который, расследуя дело о наркотиках, килограммами вдыхает кокс. По этой причине мы можем считать «Благодарю за этот миг» — само-гонзо-вымыслом. Эта исповедь столь же разрушительна, сколь и саморазрушительна: некоторые страницы стилистически напоминают Эрве Гибера[44] или вашего покорного слугу. Вообще-то, единственная во всей истории французской литературы подлинная книга в этом жанре вышла в феврале 2019 года. Это, конечно же, «Красавица и чудовище» юриста Марселы Якуб, опасный и новаторский роман о ее отношениях с Домиником Стросс-Каном в 2012 году. Она пишет, что бывшего руководителя МВФ следует считать «наполовину человеком и наполовину свиньей». Писательница не мстит за любовную неудачу, но превращает личную жизнь в произведение искусства, а это дендизм в чистом виде. Великое новаторство XXI века — не «Твиттер» и не «Фейсбук», а превращение женщин в денди.

— Согласен, — кивнул Энтони.

— Но дело не только в этом, — продолжал Боб. — Я говорил тебе о несчастном случае в Нью-Йорке? И что Робин пришлось везти к пластическому хирургу?

20:00

— Да. Ну и как? Обошлось?

— С ней все хорошо, слава богу. Но я не назвал тебе имя доктора. Это Чарльз Смит.

А весна принесла мне жуткий смех идиота. Артюр Рембо. Сезон в аду, 1873
— Чарльз Смит… — Энтони сосредоточенно нахмурился, припоминая. Потом брови у него поползли вверх, и он резко выпрямился. — Не тот, который…

1

— Вот именно, — кивнул Боб. — И моя бывшая жена, помощник прокурора, регулярно возит дочь к нему на прием. Зная Кэрри, можно догадаться — это только вопрос времени, она обязательно свяжет, что к чему.

— Господи! — выдохнул Бартлетт.

После прямого эфира Франсуаза в буквальном смысле слова «напрыгнула» на Октава и предложила ему «приходить регулярно». «Будьте здесь как дома!» — бросила она при ведущем Филиппе Коласе, который вскоре перебрался на конкурирующую радиостанцию. France Publique выглядела местом свободным, открытым и гостеприимным, была самой престижной из принадлежавших французскому государству, но все ее сотрудники мечтали об одном — поскорее свалить. Октаву захотелось узнать почему, он принял предложение и быстро разобрался в обстановке. За обзор платили 250 евро — половину стоимости флакона Fucking Fabulous. Шефиня пригласила его на ланч в Кафе де л’Альма и сказала за севиче из дорады и бутылкой «Сан Пеллегрино»:

Четверг, 12 октября

В офисе окружной прокуратуры Бергена, расположенном на втором этаже западного крыла здания суда, находились тридцать пять помощников прокурора, семьдесят следователей, двадцать пять секретарей, а также Франклин Грин, прокурор.

— Утреннему эфиру необходим такой человек, как вы — циничный, «правый», совместимый с местной буржуазной богемой. Будьте дадаистом, говорите все, что взбредет в голову, избегайте пассионарности, пусть в нее впадают другие, у вас злой ум, именно этого нам и не хватает, как и вашего снобизма без тормозов, вашего литературного дендизма, так дайте себе волю, наслаждайтесь и… добро пожаловать к психам!

И хотя часто приходилось работать внеурочно, почти все дела были сложные и запутанные, в офисе царила дружелюбная атмосфера. Кэрри здесь нравилось. Она постоянно получала заманчивые предложения о работе от юридических фирм, но предпочитала оставаться в прокуратуре. Недавно она получила должность главного обвинителя, а также заработала репутацию умного, крепкого, жесткого и скрупулезного юриста.

Октаву она показалась очаровательной, куда более симпатичной и улыбчивой, чем все склонные к паранойе программные директора, с которыми он работал на частных телеканалах. Высоко взбитые локоны Франсуазы свидетельствовали, что ей плевать на моду à la Брижит Макрон, носившую гладкие волосы. Франсуаза Башло посылала его на войну, но Октав не отказался — был слишком счастлив снова обрести на родине вес и авторитет. Его эго испорченного нарцисса нуждалось в легкой встряске и известности, преподнесенной на серебряном блюдечке. «Шефиня» не была президентом-генеральным директором France Radio, ее должность называлась «программный директор France Publique». Никто никогда в глаза не видел ПГД: обычно он/она занимается переотделкой собственного кабинета в Красном доме, а через три года Высший совет аудиовизуальных средств назначает его/ее на другую должность. В те далекие времена гендиректором-невидимкой работал меланхоличный брюнет неземной красоты. Октав, как все официально гетероориентированные писатели, был, конечно же, латентным гомосексуалистом и сожалел, что начальство так редко покидает кабинет со свеженькими деревянными панелями. Ходили слухи, будто он спит с молодым Президентом Республики, что только подтверждало хороший вкус главы государства. Октав грезил о мягкой мужественности своего ПГД, его гладком теле, гибком и мускулистом, о его идеально симметричном лице, энергичном и притягательном. Доведись ему выбирать между какой-нибудь дамой и этим двойником Пирса Броснана, Октав мгновенно бы переметнулся.

Только что двое судей, которым исполнилось семьдесят, вышли на пенсию, в результате открылись две вакансии. На одно место сенатор Джонатан Хувер предложил кандидатуру Кэрри. Она даже себе не признавалась, как мечтает занять этот пост. Юридические фирмы предлагали солидное жалованье, но кресло судьи — это достижение, с которым не сравнятся никакие деньги.

Набирая код на входной двери, Кэрри думала о возможном назначении. Раздался щелчок, и дверь открылась. Махнув на ходу дежурному, она быстро прошла в свой кабинет.

С согласия этого непубличного президента, Франсуаза Башло в 2014 году превратила France Publique в машину по производству шуток. Первое общественное французское радио стало прибежищем весельчаков-балагуров. Официально поставленная цель была сформулирована так: «Омолодить и феминизировать исполнителей, приумножая популярность благодаря традиционной дерзости этого средства массовой информации». Теперь, при поддержке толпы юмористов, можно было не опасаться монополизма, которым некоторые обозреватели злоупотребляли при Николя Саркози: радио едва сумело от них избавиться, каждый уходил, «изображая жертву». Шефиня нарекрутировала на рынке доступных авторов-комиков (штук десять эклектичных голосов), и их тон, «попсовый и отвязный», за несколько месяцев придал France Publique тот дух свободы, который в 80-х правил бал на TFL Октав когда-то свирепствовал на TF+, так что его пришествие на радиостанцию было неизбежным.

По сравнению с каморками без окон, отведенными новым помощникам, ее кабинет был довольно большим. Деревянный письменный стол так завален папками, что не видно обшарпанной столешницы, стулья с прямыми высокими спинками не сочетались со столом, но были вполне удобны, а чтобы открыть верхний ящик бюро, приходилось дергать его изо всех сил, однако Кэрри не слишком расстраивалась по этому поводу.

2

Кабинет хорошо проветривался, в окна лился поток света и воздуха. Кэрри постаралась сделать комнату поуютнее, поставив на подоконники вьющиеся растения, а на стол — фотографии Робин. Результат ей понравился.

Сенсационный прирост числа слушателей France Publique, начавшийся в 2014 году, объяснялся появлением толпы клоунов в каждом слоте сетки вещания: они внедрились на «Утро», «День» и «Вечер», их шутовство уравновешивало серьезность информационного вещания. Когда-то успех «духа TF+» обеспечило именно смешение культуры и разнузданного злословия. France Publique пошла тем же путем: тон должен был оставаться ироничным и «расторможенным», только так можно было стряхнуть пыль с радиостанции. В том же 2014-м Адонис-ПГД внедрил видеотрансляцию. Радио не просто подражало телевидению, оно ему уподобилось. Стоило крутануть настройки в FM-диапазоне, и вы сразу опознавали France Publique — престижнейшую радиостанцию, по сравнению с которой станция «Смех & Песни»[45] напоминала созданное архиепископом Парижа «Радио Нотр-Дам»[46]. Даже самые серьезные ведущие, неподкупные репортеры и суперпафосные обозреватели вынуждены были принять правила игры. Они паясничали, лицемерили, вели себя по-школярски, то есть участвовали в самых бурлескных гэгах и пародиях. Сетка France Publique после 2014 года была нацелена на превращение лидера общественного аудиовизуального вещания в гигантский «комеди-клаб», где вся власть принадлежала шутам. Да, за несколько лет аудитория стремительно увеличилась, но что-то исчезло — хрупкое, неуловимое… Мир? Элегантность? Искренность? Бросьте, не будьте занудой. Вы прекрасно знаете, что у радио нет души. Давайте проклянем брюзжащих и ворчащих, давайте посмеемся вместе, похохочем над «праздничными» СМИ, не скрипите, Октав, нюхните этого волшебного порошка, гы-ы-ы…

Утром ударил первый легкий мороз и Кэрри надела пальто от «Барберри», которое, войдя, аккуратно повесила на вешалку. Она купила пальто на распродаже и собиралась носить долго.

Сев за стол, она стряхнула остатки страшного сновидения. Через час заседание, и ей нужно сосредоточиться.

Октав быстро понял, что на France Publique существует иерархия шутников. Педро Мика, самый злой юморист дневного слота, признался ему однажды, что никогда не согласился бы работать в утреннем эфире. Слишком рискованно шутить при политиках между двумя дурными новостями. На France Publique есть остряки-самоучки — 07:55, комики — 08:55, забавники —11:15, полуденные шуты, заводилы —17:00, фигляры — 17:30… Работающие утром — герцоги, в полдень — маркизы, в полдник — санкюлоты. Этническая палитра юмористов France Publique разнообразна: два бельгийца, одна швейцарка, одна француженка марокканского происхождения, марсельская профессорша, один актер из комедийного сериала про семью Дешьенов, один марксист, подкарауливающий на улице всех, кто думает не так, как он, один основатель сайта пародийных фейков, один гитарист, играющий в метро, один сексуальный психопат, один диагностированный токсикоман (двое последних, в действительности, были одним и тем же человеком). С середины дня шутники начинали стремительно «леветь».

У погибшей начальницы осталось двое сыновей-подростков, которых она растила одна. Кто теперь о них позаботится? А если я умру, что будет с Робин? — подумала Кэрри.

Утром они — скорее усталые социал-демократы: отвязный юмор, вялое разоблачительство, уроки антирасизма, демагогические требования или прогрессистские стишата. Дирекция решила, что каждая передача должна заканчиваться поочередным опросом участников — для оживляжа, а еще маркетинговые исследования показали: смеховая реакция на шутки юмористов создает у слушателей впечатление, что они и правда очень забавные. Последняя утренняя тридцатиминутка 7/9 призвана сделать соус пожиже и сварганить более съедобную серьезную часть. Финальный юмористический обзор являет собой нечто вроде ликера, который после банкета попивают коллеги по работе.

Конечно, на Боба рассчитывать не приходится, а уж тем более — на его семью. Матери и отчиму Кэрри уже за семьдесят, они живут в Колорадо и вряд ли смогут взять к себе десятилетнюю девочку.

В полдень юмористы играют на абсурде, легкой доброй провокации, имитируют, пародируют: не стоит рисковать, слишком сильно шокируя аудиторию во время ланча. Задача проста — рассмешить ведущего, не разозлив при этом феминисток и не нарвавшись на жалобу от Международной лиги против расизма и антисемитизма (LICRA). В пять часов выступления становятся глубже: юмористы выдают ангажированные шутки — антикапиталистические, эколого-радикальные, одним словом — «черный блок»[47]. Мера таланта у всех разная, но Октав всегда завидовал способности некоторых обозревателей придумывать километровые шутки, это умел в том числе Тьерри Пастийя, наделенный очень острым умом. Кардинальная перемена случилась, когда во главе «ежедневного нахальства» поставили двух бельгийцев. Сначала их обозрения в 7/9 привнесли в эфир очаровательную свежесть. Очень скоро бельгашам доверили ток-шоу, которое каждый день защищало идеи меланшистов[48]. Четыре года «непослушания» и работы на износ сделали парочку неприятной для слуха, совсем как Le Bébête Show — ежедневное сатирическое кукольное представление Стефана Колларо на канале TF1 в 1982 году. Октав наконец понял смысл пословицы: «Лучшие шутки — короткие». Вызывающее самодовольство бельгийцев, вымучивающих с 07:56 до 17:04 шутки на все горячие мировые темы, превратили бедолаг в эпигонов сатирика и актера Жана Рукаса, имевшего прямое отношение все к тому же Le Bébête Show. Они думали, что честно делают свою работу под защитой зонтика насмешки, выступали против либерализма, но держались как прожженные циники, торгующие туманными, расплывчатыми словесами псевдо-экологов-неглупых-парней-шутников-мы-сами-не-знаем-чего-хотим-нам-платят-чтобы-мы-поднимали-на смех-любое-предложение-идущее-вразрез-с-идеями-шведской-социал-демократии.