Потом… То, что произошло потом, я постараюсь описать достаточно ясно и четко, хотя в сам момент в мыслях моих царил невообразимый хаос. Я сумела навести порядок только со временем.

Не успев дойти до крыльца несколько шагов, как раздался взрыв. Мне показалось, что земля рассыпается из-под ног. Взрывная волна необычайной силы приподняла меня над дорожкой, а потом больно швырнула вниз. Упав, я покатилась. Но когда падала, успела увидеть, как сквозь разобранную крышу взметнулся к небу ослепительно — сине-рыжий сноп пламени. И весь дом сразу оказался в огне. Пламя выплескивалось из окон, из которых убрали оконные рамы, и лизало длинными языками голые камни стены, которые плавились на глазах. Это было последнее, что я видела, перед тем, как я потеряла сознание.

Очнулась я на земле. Надо мной склонилась пожилая незнакомая женщина, которая протирала мое лицо мокрой тряпкой и что-то причитала вполголоса — мне так и не удалось разобрать слов. А вокруг царила какофония ужаса: крики, вой пожарных сирен, грохот рушащихся кирпичей, звон разбитого стекла. Воздух был густым, полным копоти, сажи и дыма. В нос и в рот забивалась вязкая тошнотворная гарь.

Оттолкнув женщину, я бросилась туда, где бушевало страшное пламя, где вместо дома теперь был искалеченный, черный, горящий остов.

Чьи-то руки перехватили меня на пути к огню. Одному из пожарных удалось меня схватить. Я царапалась, отбивалась, кусалась и так истерично кричала, что двое пожарных оттащили меня в одну из «скорых», где врач сделал мне укол, после которого я впала в забытье.

Дом горел 8 часов. Пожар бушевал так, что от роскошного дома Вирга Сафина остались только обгоревшие кирпичи. Я очнулась к концу пожара и, поддерживаемая чьими-то руками, вышла из скорой. Моментально наткнулась на Меченого, который скомандовал:

— Пропустите ее вперед.

И я пошла. По идее я должна была сто раз умереть, но я шла. Шла к концу садовой дорожки, где лежало скрытое черным брезентом тело. Обгоревшее тело, небрежно всунутое в прорезиненный черный мешок.

— Вы можете говорить? — в глазах Меченого было что-то странное, то, что я не видела прежде — он словно сочувствовал мне.

— Вирг Сафин… Он был в доме… Он… в доме… был… — каждое слово давалось мне с невыносимым трудом.

— Я знаю, — Меченый кивнул на черный мешок, — он там.

— Опять вы врете! Вы все врете! — я бешено засмеялась, захлебываясь слезами, — вы специально все это придумали, чтобы меня разыграть! Это не он! Это не может быть там! Это один из рабочих!

— Мне очень жаль… — Меченый потупил глаза, — но там — Вирг Сафин. Он мертв.

У меня подкосились ноги, но Меченый подхватил меня, не дав упасть.

— Тело сильно обгорело. Но есть одна вещь, которую вы сможете опознать. Вы узнаете, несмотря на копоть. Вы сможете…

Нагнувшись над прорезиненным мешком, Меченный вынул что-то и протянул на ладони. На его ладони лежал обуглившийся треснувший объектив от фотокамеры.

— Мне очень жаль, — голос Меченного звучал так обыденно, и все так же было надо мной небо — небо, внезапно обрушившееся мне на голову, — мне очень жаль, но Вирг Сафин мертв. Похоже, взорвался газовый баллон.

Я очень четко слышала, как кричат птицы. Погребальный крик птиц надо мной. Птицы жили. А я? А Вирг Сафин? Я запрокинула голову в проклявшее меня белоснежное небо и почувствовала, что снова проваливаюсь в темноту. Бесконечный продолжительный спуск вниз.

Я очнулась в больнице, но только уже не в роскошной частной клинике, а в обычной больнице, в палате на 12 человек. Это была больница «скорой помощи», и к вечеру того же дня меня вышвырнули из нее.

За мной приехал адвокат Сафина, лысый прохиндей Виктор Степанович. Он-то и отбил меня от журналистов, осаждавших больницу, и отвез в квартиру, где остался вместе со мной. Несмотря на свою хитрость, он совершенно неожиданно проявил ко мне просто невероятную человеческую доброту. Я не наложила на себя руки и не умерла только потому, что в первые, самые страшные часы, слышала в квартире живой человеческий голос. Смерть Вирга Сафина моментально стала топ-новостью номер один.

Положив на тумбочке возле кровати фотографию Сафина, я разговаривала с ним. Глаза с фотографии смотрели на меня, не отрываясь. Живые и открытые смотрели на меня.

Я плохо помню те дни. Наверное, слишком большое потрясение отказывался воспринимать мой рассудок, и я действительно повредилась умом. Я не могла себя контролировать: то выла волком, крича в стену, то хохотала как безумная, представляя, как пожирает его тело огонь, — хохотала потому, что это было невозможно представить. Я отказывалась воспринимать его мертвым. Я не могла представить, не могла понять, что он мертв. То часами, отказываясь от малейшего движения и от еды, лежала на кровати, неподвижными глазами уставясь в одну точку, и ничто в мире не могло меня расшевелить. Адвокат Сафина пачками скармливал мне психотропы и какие-то седативные препараты, но от них не было никакого толку. Состояние мое с каждым днем становилось все хуже, и он начал задумываться над тем, чтобы сдать меня в психушку — я все чаще и чаще читала это в его глазах.

Единственным, что мешало ему сделать это, было уважение к памяти Вирга Сафина и какое-то страшное благоговение перед моим горем. Горем, настоящую глубину которого прежде всего не понимала я сама.

Обхватив руками фотографию, я, не отрываясь, смотрела в лицо Вирга Сафина, и все говорила, говорила с ним. Я говорила о том, что хочу умереть за него, и что в мире больше не существует ничего, кроме моей огромной любви. Ничего больше не существует. Только на самом деле — грош цена той любви, которая не может воскресить.

Я говорила все то, что так и не успела ему сказать при жизни. То, что не успела, не подумала, не решилась сказать нашей последней ночью, в ту прошедшую ночь, о которой я не могла знать. Я не знала, что это будет наша последняя ночь. Я думала, что договорю завтра. Обязательно скажу завтра. Я все говорила и говорила с фотографией те слова, которые не произнесу уже никогда. Завуалированными, тайными, иносказательными словами я рассказывала захватывающую и печальную историю о великом художнике, который делал фотографии из человеческой кожи. Историю любви, говорить о которой нельзя.

В конце концов адвокат забрал у меня фотографию. Я прекрасно понимала, что страшное зрелище этих моих бесед разрывало остатки его сердца. И еще он прекрасно понимал, что так я окончательно сойду с ума. Без страховки, без сожаления я резко опущусь в поглощающую меня бездну и растворю объятия мертвой своей любви в ней, исключительно в ней.

После того как адвокат отобрал фотографию, опять приходил врач с уколами и седативными препаратами, от которых я теряла сознание, погружаясь в другую бездну — в глухую, отнимающую все пустоту. В бездне от медикаментов был огромный плюс — в ней не было ни слов, ни движений, ни звуков, но не было и боли. После нее душа возвращалась черствой, застывшей, опустошенной, но все-таки живой.

Вирга Сафина похоронили морозным январским днем. О дате его похорон мне никто не сказал. Наверное, адвокат вместе с врачом решили, что его похороны еще больше пошатнут мою психику и безвозвратно погрузят в состояние безумия, из которого никто не сможет меня вытащить. Они руководствовались добрыми побуждениями, но это было жестоко. Страшно жестоко не дать мне проститься с тем, кого я люблю.

О похоронах Сафина я узнала дней через десять, когда мое состояние стало более стабильным. Сильно замявшись, адвокат признался, что на похоронах были толпы народа, что несколько крупнейших телекомпаний специально сняли о похоронах документальный фильм. Адвокат сказал (явно чтобы уменьшить свою вину), что положил роскошный венок с черными орхидеями от моего имени. Надпись на траурной ленте была простой «Виргу Сафину от единственной настоящей любви». Все телекомпании и журналисты пытались выяснить, кто был единственной настоящей любовью Вирга Сафина, но адвокат гордо признался, что он ничего не сказал.

Так поздно окружение Вирга Сафина все-таки признало то, что я, именно я была единственной настоящей любовью его жизни. Особенно после долгого наблюдения того, как я умираю вслед за ним. Я так и выпалила адвокату все это в лоб. Он смутился.

— Да, правда. Поначалу я сомневался в твоих чувствах. Я думал, ты жадная, корыстная, такая, как все. Всем нужны были только его деньги. А ты — ты готова была отдать свою жизнь. И теперь, когда ты вот так балансируешь на грани, я понимаю, что упустил величайшую историю любви, которую только раз можно увидеть в реальной жизни. Великую трагическую историю любви. Я надеюсь, ты сможешь меня за это простить.

Я рассмеялась ему в лицо, услышав его признание, и истерически хохотала, крича: «Вирг, ты это слышишь? Слышишь?» Я снова разговаривала с Виргом Сафиным до тех пор, пока спешно не прибежал врач и с помощью укола не погрузил меня в саркофаг, не пропускающей звуки бездны, в бетонированные стены которой больше не проникала ни жизнь, ни боль.

После этого никто не заговаривал о похоронах Вирга Сафина со мной целых два дня. На третий же день я сама пристала к адвокату, выспрашивая подробности, и смогла выслушать их более-менее спокойно.

Так он рассказал, что на могилу Виргу Сафину положат черную мраморную плиту, на которой будет выгравировано всего три слова «ВИРГ САФИН. ВЕЛИКИЙ». Там не будет ни даты рождения, ни даты смерти, потому что человек-легенда Вирг Сафин всегда будет жив.

Еще через неделю адвокат отвез меня на кладбище, к этой самой плите. И я положила на черный мрамор роскошные черные орхидеи (такие же, как были в венке) и несколько кусочков ароматно пахнущей пряностями пиццы. Я хотела подарить ему праздник — ведь пицца для маленького детдомовского мальчика всегда была символом роскошного, незабываемого праздника. Я привезла ему праздник, который всегда будет со мной.

Я хотела привезти мишку-иллюстрацию, вырезанную из детской книжки. Единственную игрушку, которую прижимал к своему сердцу маленький мальчик окровавленными руками. Но единственная память из его детства безвозвратно исчезла в огне.

Поэтому, опустившись на землю и прижавшись губами к черному мрамору, буквально распростершись на нем, я пообещала, что этот мишка всегда будет храниться в моем сердце и что память о нем никогда не сгорит в огне.

Было холодно. Ледяной мрамор морозными иглами невыносимо ранил мои губы. А я жалела о том, что от такой крошечной, почти невесомой боли никогда не сможет прийти настоящая смерть.

Адвокат увез меня с кладбища, когда понял, что я не хочу возвращаться, что просто не хочу никуда от него уходить. Я не знала, приду ли туда снова. Черная мраморная плита почему-то внушала мне ужас. Вирг Сафин был в глубинах меня. Не там.

А к вечеру того дня, как мы побывали на кладбище, адвокат Сафина заявил, что нам нужно очень серьезно поговорить. Я согласилась на разговор, из которого, что Вирг Сафин завещал мне почти все свое имущество, а именно: свои работы, авторское право на них и право продажи, земельный участок, где был сгоревший дом, и еще два дома в соседних коттеджных поселках (в том числе и тот дом, в котором был убит Комаровский), а также все банковские счета и денежные средства. Квартира же, в которой я теперь жила, была еще в первый же месяц моего приезда в Киев переписана на мое имя. Я являлась ее законной единственной владелицей уже долгое время, даже не подозревая о том.

Мне не достались только рестораны и офис. Помещение офиса и рестораны Сафин переписал на совершенно другого человека, одного из компаньонов, с которым вел ресторанный бизнес. Но я не жалела ни капельки по этому поводу. Заниматься ресторанным бизнесом я бы не смогла.

Впрочем, меня ожидал еще один сюрприз — в виде квартиры-студии в Нью-Йорке, и помещение картинной галереи, которую Сафин купил в свой последний приезд туда. Адвокат сообщил, что на помещение галереи есть очень выгодный покупатель, и лучше ее продать, ведь я все равно не смогу вести в Америке бизнес. Я согласилась продать. Адвокат сообщил, что для этого мне требуется вступить в права наследства по американским законам и переоформить свое право собственности. А потом, во время продажи, потребуется только моя подпись, и все. Деньги придут на счета.

— Хорошо, я поеду туда, — сказала я, чем вогнала адвоката в полный ступор. Очнувшись, он говорил о том, что ехать мне не обязательно. Я слушала его, не перебивая, очень внимательно, а потом выдала:

— А я все равно туда поеду. Неужели непонятно, что я хочу изменить обстановку? Поживу месяц-другой там.

— А вас СБУшники не выпустят! — сказал адвокат как маленький ребенок.

— Еще как выпустят, — усмехнулась я, — Вирг мертв. Зачем им теперь я? Его больше нельзя арестовать и устроить показательный процесс, так что никакого толка от меня нет.

В конце концов, адвокат сдался, и было решено, что я поеду в Нью-Йорк. Он обещал помочь с оформлением документов. Судя по тому, как я выдержала серьезный разговор (без всяких психических эксцессов), он немного успокоился насчет моего душевного состояния. Ведь было уже понятно, что дорогу я выдержу. Наконец он добавил:

— Надеюсь, вам понятно, что теперь я официально ваш адвокат и поверенный в делах?

Это было еще как понятно. Я и не собиралась искать другого человека. Он ведь даже проявил по отношению ко мне некое бескорыстие, изо всех сил пытаясь спасти мою жизнь. При этом ни он, ни я еще не знали о том, что я стала очень богатой женщиной, так как завещание Вирг Сафин написал в совершенно другой юридической конторе, не имеющей к нему никакого отношения. А значит, элемент бескорыстия в его поступках все-таки был.

После трагической гибели Вирга Сафина его работы невероятно взлетели в цене. Фотографии стоили буквально раз в 10 дороже и были нарасхват. Судьба продолжала играть жестокие шутки с Виргом Сафиным, который и так достаточно пострадал от ее злобных выходок. Гибель стала отличным пиар-ходом. Судьба действительно не собиралась отпускать Вирга Сафина, смертью вознеся на Олимп.

Ровно тысяча жизней прошли до того, как я переступила порог этого кабинета. Я пережила их все, одну за одной. В кабинете на окнах висели дорогие современные жалюзи, они были спасением для моих глаз — полумрак.

Меченый развалился в кресле. В этот раз с ним не было Узколицего. И он выглядел как-то человечнее, что ли. Смотрел на меня совсем как человек. Меченый принимал меня в своем кабинете. Я отметила два важных пропуска, прежде чем добраться до него. Спецслужбы. Самые настоящие спецслужбы. Этим сказано все.

Меченый следил, как я закрываю за собой дверь. Приподнялся в кресле.

— Вы уверены, что хорошо себя чувствуете?

Глаза Меченого буквально завязли на моем страшном, черном пальто. Решив выйти в жизнь, я приняла одно важное для себя решение: теперь всегда, в любое время года, я буду ходить в этом уродливом мужском пальто. Я буду всегда носить пальто Вирга Сафина, а под ним все будет как на его фотографиях — в черно-белых, исключительно в черно-белых тонах.

В первый день моего возвращения к жизни (это был тот день, когда впервые я вышла одна из дома без сопровождения и охраны, охраны, а мой вечно озабоченный адвокат решился меня отпустить) и медленно пошла, лавируя, к центральным улицам. Я была совершенно здорова и в то же время — совершенно больна. Я прекрасно чувствовала себя физически, и даже стала есть, остановив жуткий процесс похудения, от которого врач, тыкавший меня снотворным после припадков, подозревал, что на нервной почве у меня может развиться онкология. Физически я чувствовала себя прекрасно. Морально — была совершенно больна. Но я знала, что смогу выжить только в одном случае: если буду носить пальто Вирга Сафина, куда бы я ни направилась. Если стану носить его всегда.

Я плотнее запахнулась в длинные полы пальто и уселась на кожаный стул, стоящий как раз напротив Меченого.

— Спасибо. Я чувствую себя хорошо.

— А выглядите как-то не очень, — Меченый поморщился.

— Я долгое время болела.

— Знаю.

— Конечно, знаете. Смешно было бы, если бы не знали!

— Вы ошибаетесь. За вами я не шпионил. Смысла никакого не было больше — шпионить. Я вас жалел.

Лицо Меченого выглядело при этом совсем человеческим. Но я запомнила другое. Не было смысла больше шпионить — подчеркивало, словно обводило жирным карандашом то, что Вирга Сафина больше нет. Больше нет. Мне захотелось взвыть. Но, конечно, я этого не сделала, иначе бы я бы лгала всем — и себе в первую очередь, что чувствую себя хорошо.

Мой вечно озабоченный адвокат (его специфическая внешность больше не внушала мне того отвращения, которое было прежде) давно советовал покончить с этим отвратительным, но нужным визитом. Нельзя было настраивать против себя спецслужбы. Он так и говорил — нельзя. Я и без него понимала, что без разговора с Меченым не будет никакой Америки, вообще ничего не будет. Но я собиралась жить и носить уродливое пальто.

Поэтому, в тот первый день, когда вышла из дома одна, физически здорова, я пообещала себе, что обязательно встречусь с Меченым. А потом отправилась в магазин и купила мужскую фетровую шляпу под цвет пальто. Шляпа сидела на мне превосходно, хотя я и немало поразила продавцов своим странным выбором. Шляпа немного сгладила общую неприглядность моего нового внешнего вида. В ней я почти выглядела собой.

Усаживаясь в кресле у Меченого, я не собиралась снимать шляпу. Он, впрочем, и не предлагал. Мое молчание было слишком длинным, поэтому Меченый перебил его первым.

— Что вы собираетесь делать теперь?

— Я собираюсь заняться наследством. Отправлюсь в Америку, если вы не против.

— А почему я должен быть против?

— Ну как же… После всего… Было сказано…

— Все было сказано, когда Вирг Сафин был жив. Теперь все это уже не имеет никакого смысла. Вы нам не нужны. Так что можете ехать, куда угодно, и жить так, как хотите. И еще — вам не за что меня благодарить.

Меченый был прав. Мне не за что было его благодарить. Я заучила это. Мне пришлось заучить это твердо. Я так и думала, когда несколько дней назад набирала его номер — с визитки, оставленной в больнице. Глупый человек! Он думал пронять меня какими-то детскими, ничего не значащими угрозами! Но то, что произошло со мной, было намного страшнее всего того, что он мог сделать со мной в припадке любого гнева. Он даже предположить не мог, как страшно было то, что случилось со мной.

Поэтому, вполне окрепшая и готовая к подобию битвы, я исполнила совет адвоката и позвонила Меченому. Но битвы не было. Она даже не началась. Вдруг оказалось, что у Меченого может быть человеческое лицо.

— Хорошо, что вы мне позвонили, — Меченый поерзал в кресле, — я и сам хотел вас разыскать. Я хотел вам показать кое-что. Вы, именно вы должны это видеть. Вы должны знать правду. Вот.

— Что это? — я боялась прикоснуться к листку, который он положил передо мной.

— Заключение экспертизы. О том, что произошло.

Я взяла в руки. Пальцы мои дрожали. Фотографии… фотографии… черный остов дома… обгоревший труп… текст… я не могла прочитать текст… все поплыло перед глазами… из дрожащих рук листки выпали на стол.

Меченый протянул мне стакан воды. Я сделала несколько глотков. После этого стало лучше.

— Я расскажу вам своими словами. Причиной взрыва стал газовый баллон. Газ использовался в доме при ремонтных, сварочных работах. Вирг Сафин пытался подключить газовый обогреватель к баллону, но соединил плохо. Произошла утечка. Вентиль баллона был не закручен. Когда он поднес спичку, пытаясь зажечь газовый обогреватель, произошел взрыв. Взрыв был очень большой силы, так как в помещении находились и другие газовые баллоны. Они взорвались сразу. Вирг Сафин погиб почти мгновенно. Пламя было слишком сильным. Выжить у него не было никаких шансов. Поэтому никто не стал открывать уголовное дело. Официальной причиной всего происшедшего назван несчастный случай. В этом случае никто не виноват. С самого начала все было чисто. Так же сразу было понятно, что труп принадлежит Виргу Сафину. В кармане был найден его любимый объектив. Да и свидетели видели, как ранним утром он входил в ворота, открыв их своим ключом. Свидетели видели на улице его достаточно рано. Очевидно, он не ночевал в доме.

— Не ночевал. В доме он ждал меня. Поэтому и хотел включить отопление. Потому, что я должна была приехать. На морозе дом быстро остыл…

— Можно сказать, вам здорово повезло. Вы чудом не попали в эпицентр взрыва.

— Я была на дорожке, шла к дому. Я сначала совсем не поняла, что произошло. Меня оглушило взрывной волной.

— На строительную фирму, которая производила в доме работы, будут наложены взыскания и штрафы. Они не имели никакого права использовать такие газовые баллоны при сварочных работах, и тем более держать их в доме в таком количестве. Так что строители будут наказаны.

— А из строителей никто не пострадал?

— Нет. Дом был пуст. У рабочих в тот день появился выходной, так как не завезли какие-то там стройматериалы. Вот они и не явились на работу. Вирг Сафин был в доме один.

— Все это, о несчастном случае, написано в заключении экспертизы?

— Именно. На основании этого заключения не стали возбуждать уголовное дело. Я хотел вам все это показать.

— Понятно. Спасибо.

— Но на самом деле я думаю, что все было не так.

— Что? — я похолодела. — А как именно?

— Знаете, я думаю, это были родственники кого-то из жертв. Кого-то из тех людей, кого Вирг Сафин лишил жизни. Выследили и решили расправиться. Но я даже рад этому. Для нас так лучше. И в результате Вирг Сафин получил по заслугам. Я понимаю твои чувства, глупая девочка. Ты страдаешь, сходишь с ума, а по кому страдаешь, за кем мучаешься? Ты достаточно времени прожила с маньяком-убийцей. И ты тоже должна быть счастлива, что для тебя все закончилось наилучшим образом. Ты не отдала свою жизнь… Не закончила так, как они — те, с кем Вирг Сафин сделал то, о чем ты прекрасно знаешь. Так что пора взять себя в руки и жить дальше.

— Для меня Вирг Сафин не был маньяком-убийцей. Он был великим художником.

— Эту сказку я уже слышал. Но ни одно величие, ни одна гениальность не оправдывает убийства. Нет этому ни оправдания, ни прощения. Ни в этом, ни в другом мире. А великие произведения искусства, если они создаются такой ценой, теряют свое величие и никому не нужны. Я сжег бы все его фотографии, если бы мне дали волю. Стер бы малейшую память о нем. Но, к сожалению, у меня нет власти так сделать. И так же, как и ты, я вынужден хранить эту отвратительную тайну. Я радуюсь только тому, что ни одно убийство больше не произойдет. Честно говоря, для меня ты такой же монстр, как и этот покойный убийца. Я просто не понимаю, как можно жить с ним, спать в одной постели, заниматься сексом, зная о том, что он делает и делал. С моей точки зрения, ты такая же сумасшедшая, как и он. Иначе это просто уму непостижимо. Ты так же опасна, как и он. Я чувствую это. За тобой хорошо бы тоже последить. Надеюсь только, что ты не перешагнешь критическую точку. Но не думай, что ты нормальная. Ты такой же чокнутый урод, как и Вирг Сафин. Я чую в тебе это. Поэтому ты и жила с ним. Очень хорошо, что ты едешь в Америку. Там тебе самое место. Я очень рад, что здесь ты не будешь отравлять воздух. Здесь такие, как ты, не нужны. Уезжай. И не возвращайся.

— Я тоже рада, что уезжаю. Мы собирались уехать вместе.

— Ты и поедешь вместе с памятью об этом уроде, с правдой о нем и тайной, которую ты всегда будешь хранить. Потому что если ты нарушишь эту тайну, тогда на тебя повесят все эти убийства. Я первый это сделаю и с большой радостью. Я уже, кажется, говорил, что с моей точки зрения ты точно такой же урод, как и он. И у тебя плохо с головой. Это я точно тебе говорю. Тебе следует следить за собой. Следи тщательнее.

— Учту на будущее.

— Учти. И помни: я все равно буду за тобой присматривать, ведь рано или поздно ты вернешься. Я слышал, после смерти Сафина все его работы сильно взлетели в цене. В два-три раза. С ума сойти! И охота же людям покупать эти работы! Знали бы они, из чего они сделаны, из какой мерзости!

— Они сделаны из таланта и великого искусства гения, породившего их на свет.

— Они сделаны из человеческой кожи. Сделаны свихнувшимся маньяком-уродом. Таким не место на земле.

На этой оптимистической ноте мы расстались. Меченый еще раз заверил, что моему отъезду в Америку никаких препятствий не будет. Я кивнула и, не собираясь ничего обсуждать или на что-то отвечать, вышла из его кабинета. В одном Меченый был прав: ему подсказывал большой опыт — я тоже была уродом, и у меня был не порядок с головой.

Когда я вышла на улицу, пошел снег. Белый. На мне. На — черном.

— Эй, да остановись ты наконец! — белые снежинки таяли на черном пальто Меченого. Он небрежно накинул его на плечи, когда выбежал за мной.

Я обернулась. Белое на черном. Вполне логическое завершение моей жизни. Сейчас он скажет, что ни в какую Америку я не поеду. Сейчас он скажет, что ошибся. Сейчас… Сейчас. Дыхание мое замерло, а мысли разом выветрились в пространство. Я стояла и смотрела, как тают снежинки на черном. Я стояла и смотрела на него.

Наверное, я переменилась в лице. Наверное, мое лицо помертвело. Потому что Меченый вдруг как-то попятился назад, и быстро-быстро сказал:

— Извини, я не хотел тебя напугать. Просто хотел отдать тебе кое-что. Забыл отдать.

— Что еще? — наверное, мое лицо со стороны все-таки было мертвым. Почти таким же, как и я сама.

— Хотел отдать тебе. Вот. Это принадлежит тебе по праву. Возьми, — Меченый разжал ладонь. На его ладони лежал обугленный объектив с треснувшим стеклом — вполне логичное завершение жизни Вирга Сафина. Мое горло сжалось так, что я не могла дышать.

— Возьми. Ты имеешь на него полное право. Здесь, — Меченый кивнул на темную громаду каменного монстра за его спиной, — здесь оно уже не нужно, никакого дела больше нет. Его просто выбросят, когда будут утилизировать всякий ненужный хлам. А для тебя это память. Пусть будет у тебя. Я специально оставил, чтобы отдать.

Я молча забрала объектив из его ладони. Сунула в карман уродливого пальто. Объектив показался мне невероятно горячим, таким же горячим, каким может быть человеческое сердце. Потом развернулась и пошла прочь. С этапом моей жизни было окончательно покончено. Я знала это. Знал и Меченый. Он стоял и молча смотрел мне вслед.

Где-то в середине пути, когда я все еще шла по улицам, я опустила руку в карман пальто и с небывалой силой сжала объектив. Он все-таки был горячим, этот обугленный осколок моего сердца, как те мосты, которые, сжигая, я навсегда оставляла за собой.

Эпилог

Конец марта 2018 года

Я боюсь смотреть на свое лицо в зеркале. Мне не нравится то, что я могу там увидеть. Пусть другие не замечают никаких перемен, но я-то знаю: перемены кроются не в том, что снаружи. Перемены — они под чужой кожей.

Мне все говорят, что нет никаких изменений. Так говорят все, но только не я. Мое имя давно стало другим. Теперь оно звучит иначе. Я ношу контактные линзы, чтобы скрыть цвет моих новых глаз.

Мои волосы темные, они давно потеряли цвета, которые были прежде. Есть любовь, поражающая мозг, как раковая опухоль. Разрастаясь, эта опухоль уничтожает не только твое тело или отражение в зеркале, она съедает все дороги, которые были до нее. Я буду говорить о своей любви.

Самолет через два часа. Я сижу в небольшом баре в аэропорту Борисполь. Ночь. В баре, кроме меня и бармена за стойкой, больше никого нет.

Вокруг — мрак. Я сижу рядом со стойкой бара, зажав бокал с апельсиновым соком, и стараюсь не смотреть на отблески желтой жидкости на поверхности стойки. Я ненавижу апельсиновый сок. Эти желтые отблески напоминают мне разлившуюся мочу.

Я смотрю на бокал с апельсиновым соком, и лихорадочно кручу в пальцах осколки моего разбитого прошлого. Я буду вспоминать о своей любви.

Я буду говорить о ней здесь и сейчас. Я расскажу о шрамах на моих запястьях и еще о том, почему я ненавижу сок.

Хорошо, что вокруг никого нет. Я выгляжу как должно выглядеть огородное пугало. Черные брюки, белый свитер и мужское черное пальто с длинными полами, которое мне не идет. Оно уродливо. Оно отвратительно. Я не сниму его никогда. Я сниму только свою белую фетровую шляпу (вот так), и положу ее на стул рядом. Белое в черном, или черное в белом. На самом деле всегда есть третий цвет.

Он есть. Наверное, именно поэтому я и сижу в аэропорту, одетая уже навсегда в черно-белых тонах.

Мои глаза ловят привычное черно-белое пятно. Я не хочу туда смотреть, но мои глаза натренированы против моей воли. Я сжимаю крепче губы, и, как всегда, ощущаю рой ледяных бабочек в животе.

Я поднимаю глаза — взгляд мой упирается в огромную черно-белую фотографию, висящую на самом видном месте бара в обрамлении нелепо светящихся лампочек. Все оформлено так, чтобы эта фотография (или эта картина) намеренно бросалась в глаза. Мой взгляд застревает на ней, на привычных до боли нюансах белого и черного. Это ад.

Скучающий бармен ловит мой взгляд. Он рад любой возможности хоть о чем-то поговорить.

— Нравится? — он подходит ближе, довольно потирая руки, — это Вирг Сафин. Подлинник! Правда…

— Так уж правда… — ухмыляюсь я. Эта ухмылка похожа на оскал трупа, но бармен принимает ее за чистую монету. В нем есть что-то неприятное, в этом бармене — молодость, или тощие усики пройдохи, пробивающиеся над пухлой верхней губой.

— Точно, правда! Подлинник — настоящий Вирг Сафин, — бармен действительно рад поговорить.

— Тогда вам нужно поставить сюда охранника, — по какой-то нелепой инерции продолжаю ухмыляться я, — повесить вот так запросто подлинник Вирга Сафина… Честное слово, не шутки!

— Это хозяин его купил. Он у нас большой любитель. Тогда Сафин еще стоил дешевле. А ведь точно, теперь это действительно… — бармен издает какой-то дебильный свист, символизирующий целое состояние, и за эту пошлость мне хочется размозжить ему голову.

Но бармен, конечно же, не понимает моей реакции. Он все продолжает говорить.

— Теперь, конечно, Вирг Сафин — целое состояние. Хозяин страшно гордится этой своей покупкой. Готов день и ночь рассказывать, какой он молодец, что вовремя купил. Вообще-то он купил это фото в Нью-Йорке, пять лет назад. А знаете, ведь теперь все, что связано с Сафиным, страшно поднялось в цене — ну, теперь, после того, как…

Я громко стукаю бокалом о стойку и командую:

— Виски!

Получается достаточно вульгарно и грубо. Но продолжения темы («после того как…»), я просто не вынесу. Я не могу об этом слушать — сейчас.

Моя резкость обрывает бармена на полуслове, и он интересуется, добавлять ли виски в сок, или давать новый стакан. Я требую новый стакан.

Обжигающая жидкость льется в мое горло, и я замираю, словно грозный оклик раздастся вот-вот, за спиной… Но в баре по-прежнему никого нет. Я уже и забыла, когда в последний раз пила виски. Это блаженное открытие — оказывается, я умею забывать.

— А куда вы летите? — бармен все не может успокоиться.

— В Нью-Йорк.

— Вы там живете?

— Нет.

Я расплачиваюсь и собираюсь уходить. Меня останавливает окрик бармена.

— Подождите, девушка! — бармен выдыхает, вспомнив про Нью-Йорк, — мисс…

Я оборачиваюсь. Неужели мне всю жизнь суждено оборачиваться? По первому окрику, вот так.

— Вы забыли… на стойке… вот это… — бармен указывает на что-то, и яркий луч электрической лампочки отражается в моих глазах. Он ясно и отчетливо освещает осколки моей разбитой жизни.

Я возвращаюсь и беру в руки осколки моего прошлого — треснувшую от огня линзу из объектива фотокамеры. Она так мала, что помещается в моей ладони. Под вопросительно-пристальным взглядом бармена я опускаю линзу в карман пальто и, ухмыльнувшись в последний раз, быстро выхожу из бара. Я что-то шепчу себе под нос.

— Вирджин… Меня зовут Вирджиния… Меня зовут Вирджиния. Вирджин…

Напрасные предосторожности: я могла бы заорать в полный голос, и меня бы не услышал никто!

Сжав треснувшую линзу в ладони, я бреду в мертвых лабиринтах аэропорта. Я говорю о своей любви.

Конец августа 2018 года

Яркие лучи ослепительного калифорнийского солнца тонули в свинцовой мгле океана. Серой подушкой, неприступным гористым кряжем, свинцовой тяжестью вдалеке, гранитной плитой, захватившей для меня половину неба, был раскинувшийся вдалеке океан. Нет, не так… Просто когда петляло шоссе, то со стороны, противоположной холмам, он выступал передо мной с другого края дороги. И тогда, пытаясь его разглядеть, я сбрасывала скорость до минимума, и все пыталась понять, на что похож океан.

Яркие лучи солнца отражались на приборной панели тысячами мерцающих осколков стекляруса. Внутреннее убранство небольшого поддержанного мерседеса начинало светиться, словно по нему рассыпались драгоценные камни, или, на худой конец, настоящие стразы Сваровски. Это сияние не убивало, но слепило глаза.

И, конечно же, океан. Мне было тяжело здесь дышать. Все время казалось, что эта тяжесть как-то связана для меня с океаном. Но на самом деле все было в непривычно ароматном для меня воздухе Южной Калифорнии, в котором было намешано так много всего, словно воздух представлял собой густые эфирные масла. Но я винила во всем океан. Он и пугал меня, и подавлял, и манил к себе, и я так и не смогла разобраться в своем отношении к этим мощным свинцовым водам, которые пугали меня тем, что были так похожи на мою жизнь, грозную, как готовое к битве войско, но в то же время призрачную, к которой я все не могла дотянуться рукой.

Именно поэтому я замедляла ход на скоростном шоссе, выхватывая из времени обрывочные появления океана. Это было настолько незабываемо и незыблемо, что машина словно сама по себе замедляла ход.

— Нет, так дело не пойдет, — спокойная до поры до времени Сильвия в конце концов не выдержала, схватила меня за руку, развернула резко к себе, — нет, так дело не пойдет. Никто не даст тебе ехать с такой скоростью. Здесь хайвэй, а ты едешь со скоростью 40 километров в час. Ты тормозишь все движение на скоростном шоссе. Ты не знаешь этих американцев. Сначала будут сигналить и ругаться изо всех сил, затем вызовут полицию, так как у них все по правилам. И тебя оштрафуют за то, что ты создаешь препятствие дорожному движению. А когда выяснят, что ты вообще ведешь машину без прав… Ты, моя дорогая, загремишь в тюрьму. Тебе это надо? И потом, я ни за что не поверю, что ты не хочешь ехать быстрее! Особенно теперь.

— Я не хочу.

— Что это значит? Теперь, когда все в порядке, он в полном сознании, все показатели в норме и врачи разрешили посещение…

— Я не хочу. Я боюсь.

— Боишься? Теперь-то чего бояться? Все давным-давно позади. Мы все сделали правильно. Я не понимаю, чего ты боишься теперь. И потом, он очень ждет свою девушку, которая должна приехать к нему сегодня. Он спит с твоей фотографией последние две ночи. Так что все хорошо.

Бесполезно и бессмысленно было продолжать разговор. Я включила аварийку и припарковалась у обочины. Сильвия пересела за руль. В конце концов, это был ее мерседес. В Америке у меня не было ни прав, ни документов на машину.

Когда мы помчались со скоростью ветра (Сильвия выжимала из мерседеса все 220), океан исчез. А время дороги до клиники слилось для меня в одну сплошную полосу.

Сильвия оставила машину на стоянке медицинского центра.

— Иди. Я не пойду с тобой, — обернувшись ко мне, она смотрела в упор, и у меня не хватило духу скулить дальше, — иди. Ты должна это сделать. Он тебя ждет.

Все внутри заледенело, и рой бабочек, когда-то давно порхающих в животе, вдруг превратился в ледяные осколки. Даже губы мои стали дрожать. Но я решительно пошла прочь и довольно уверено шагнула в автоматические двери частного медицинского центра, на ходу достав из сумочки свой пропуск — пропуск в рай или в ад.

Толстая темнокожая медсестра довольно неопрятного вида сообщила, что он в саду, и предложила меня проводить, но я предпочла обойтись без ее помощи. Дорогу нашла сама по красным стрелкам указателей, ведущих к панорамным дверям. Последние метры до этих дверей я почему-то бежала, но не просто так, я прижимая обе руки к груди, как будто из груди могло вырваться сердце. Я бежала как-то странно, совершенно не чувствуя под собой ног.

Наконец мне удалось справиться со стеклянными дверями, и я буквально ворвалась в сад, рассыпая ногами гладкий гравий ухоженной садовой дорожки. Я задыхалась в этом воздухе, полном экзотических эфирных масел, пряных ароматов никогда не виденных мною цветов. Я не видела этих цветов. Не видела буйства зелени, превращавшей сад больницы в некое подобие джунглей. Не видела свинцовой полосы океана, из-за раздвинутых стволов деревьев вновь напавшего на меня.

Я видела только солнечные лучи, драгоценными нитями заплетенные в его волосах. Я видела ослепительный блеск его волос, рассыпавшихся по плечам, обтянутым простой белой футболкой. И мне было так больно, так радостно, так умопомрачительно от вида моей любви, что из глаз моих хлынула кислота, а не слезы, самая настоящая кислота, выжигающая голую кожу всех моих слов.

Так, крича от боли, и задыхаясь от внезапности этого нахлынувшего на меня кислотного потока, я бросилась ему на шею, чтобы до бесконечности целовать его лицо, особенно когда его руки сомкнулись на моем теле, ослепляя невероятной радостью и даря мучительную боль от счастливого смеха, прорывающегося сквозь мои кислотные слезы.

— Не плачь… Пожалуйста… — он немного отстранил меня от себя, обволакивая бархатом знакомого до мелочей голоса, — не плачь… Теперь все будет хорошо…

Задыхаясь, я неотрывно смотрела в лицо Вирга Сафина — в лицо Вирга Сафина, который отныне будет носить совершенно другое имя, и который больше никогда не будет собой. И это с ним сделала я. Ради его спасения я убила другого человека. Ради его спасения я выжгла ему мозги пирилом и уничтожила его прежнюю личность. Ради его спасения я увезла его на край земного шара, чтобы возродить к жизни под другим именем в качестве совершенно нового человека, который ничего не будет помнить о своей прежней жизни потому, что память его, выжженная страшным химическим препаратом, никогда не восстановится прежней. Все это сделала я. Я сделала это ради своей любви.

Глаза его были довольно мутными. Он смотрел на меня, улыбаясь. Это был тот самый Вирг Сафин, но в то же время не он. Он похудел, осунулся. Всю последнюю неделю состояние его было достаточно тяжелым. Я переборщила с химикатом, и врачи достаточно серьезно боролись за его жизнь. Но все закончилось хорошо.

Когда он очнулся, врачи сказали ему, что он попал в тяжелую автомобильную катастрофу, последствием которой стала жестокая амнезия. Но память помогут восстановить его близкие. Мать — Сильвия, и девушка, с которой до катастрофы он собирался пожениться.

— Как ты себя чувствуешь? — несмотря на частичную «ампутацию мозгов», он помнил русский язык и говорил на нем. Сильвия, побывавшая у него вчера, до меня, успела рассказать ему, что он приехал из Украины, но жил в Штатах последние 10 лет. Так как он больше ничего не помнил из своего прошлого, он поверил каждому из ее слов.

— Неплохо, — он улыбнулся, все еще не отрывая от меня глаз, — только голова болит временами очень сильно. Да перепады с давлением. Но врач говорит, что это скоро пройдет.

— Конечно, пройдет, любимый, — сжав его руку в своей, я увлекла его к скамейке поблизости. Сама же села так, чтобы больше не видеть океан.

— Ты красивая, — сказал он, — у тебя лицо милое. Доброе. В жизни ты намного красивее, чем на фото. Хотя с первого же момента, как я увидел твое лицо на фотографии, оно почему-то показалось мне таким родным… Но я не могу вспомнить твое лицо. Это меня убивает.

— Ты вспомнишь, обязательно вспомнишь, любовь моя.

— Сильвия… мама сказала, что до встречи со мной ты была замужем и у тебя есть сын. Еще она сказала, что ты — очень богатая женщина.

— Мой бывший… муж занимался бизнесом, и оставил мне все. Он… погиб.

— Как жаль.

— Нет. Я не любила его. Я вообще никого не любила до встречи с тобой. Только тебя.

— Мы любили друг друга?

— Очень сильно. До самого дня этой автокатастрофы, Бэзил…

— Мне все время кажется, что меня зовут не так. Скажи, как меня зовут?

— Василий.

— А у меня никогда не было другого имени? Мне все время кажется, что меня зовут как-то не так. А вот как именно зовут, я не могу вспомнить. Просыпаюсь ночью… Лежу без сна… пытаюсь вспомнить — и не могу. От меня ускользает что-то очень важное. Словно настоящая часть жизни. Словно… я сам.

— Я скажу тебе, что было самым важным. Ты и я. И наша любовь. И моя любовь к тебе. Вот что было самым важным. Важнее этого ничего нет.

— Твой голос звучит так успокаивающе. Он такой родной. Это я помню… Мне кажется, словно я никогда не расставался с тобой.

Неловко, робко, как-то по-детски он полуобнял меня за плечи, и в этом жесте было столько несвойственного ему смирения, что жаркая волна боли захлестнула мое сердце. Он больше не был прежним. Он жил, дышал, обнимал меня за плечи, но он больше не был прежним. Я убила его. Что же я сделала? Что? Ответ пришел сам собой.

Я спасла его жизнь. Я спасла его от обвинения в убийствах. Я спасла его от мучительного недуга, сделавшего невыносимой его жизнь. Я выжгла ему мозги психотропным препаратом, сделала его инвалидом и инсценировала его смерть. Но сделала все это только ради его жизни. Я сделала все это для него. Я убила его, чтобы спасти.

Правильно или нет — все это больше не имело никакого значения. Другого выхода у меня не было. И я сама решила поступить именно так. Впрочем, еще была Сильвия, первоначальный автор нашего плана. План Сильвии был проще: она предлагала сделать как-то так, чтобы он прекратил убивать. Но сделать так, чтобы он не попал в руки полиции.

Именно тогда я вспомнила об Илоне. Я откорректировала план Сильвии, предложив дать ему препарат, чтобы полностью уничтожить, разрушить его прежнюю личность. А затем подставить кого-то на его место и таким образом имитировать смерть. Его должны объявить мертвым, именно тогда мы сможет забрать его и спасти.

Все это я придумала потому, что абсолютно не мыслила без него своей жизни. Я увезла его от позора и тюрьмы. Смерть, пусть даже мнимая, сделала его талант великим. Я любила его так сильно, что выжгла мозги пирилом. Я убила его и воскресила вновь. И теперь с ним, ставшим другим, я буду до конца своей жизни.

Я стану его памятью, целью его жизни, его прошлым. Я посвящу всю свою жизнь только тому, чтобы ухаживать за ним. Я сделаю все, чтобы он жил полноценной счастливой жизнью. Я придумаю для него идеальное светлое прошлое. Он больше никогда не узнает и не вспомнит о том, через что я прошла.

Он заменит для меня все. Он единственный станет моей жизнью. Он будет всем, и в мире не станет существовать вещи, которой я не бросила бы к его ногам. И это совершенно не важно, что временами меня мучает совесть и даже ужасает моя собственная жестокость. Любовь порождает все в этом мире. Жестокость — это тоже порождение акта любви.

Вирг Сафин был черным ангелом моей жизни. Новая личность Вирга Сафина станет ангелом светлым. Я еще не знаю, как буду его звать, это мне еще не подсказало мое сердце. Я знаю точно одно: я никогда не буду звать его Вирг.

И я верну ему все то имущество, которое он завещал мне. Все это будет его состоянием. Он никогда больше не будет бедным. Я сохранила большую часть его денег, пусть даже нажиты они были мраком и смертью. И я потрачу их только на то, чтобы сделать счастливой его жизнь.

Жизнь человека, который, сам того не ведая, покончил со своим тяжким крестом — величием, вступив в мир, о котором ничего не знал прежде. В мир самых обыкновенных людей. В этом тоже присутствует определенного рода жестокость. Но какой бы ни была эта жестокость, я сумею ее перенести.

Я думала обо всем этом, глядя на его лицо, освещенное жарким светом калифорнийского солнца, и мне ничего не хотелось говорить. Мне хотелось сидеть рядом, вот так, молча, держать за руку и, прикрыв глаза, воскрешать в памяти черную тень прежнего Вирга Сафина, почему-то присевшего на скамейку рядом с ним.

Все началось в больнице, когда Сильвия, настоящее послание из будущего, появилась в моей палате. С первых же слов, сказанных ею, я моментально поверила, что все обстоит очень серьезно. Несколько слов, которые сказала мне Сильвия, звучали так: Вирга Сафина нужно лечить. Нужно каким-то образом вывести его в Америку, где у нее есть возможность поместить его в психиатрическую клинику, специализирующуюся на расстройствах личности такого типа. Вирга Сафина нужно лечить, тогда он перестанет убивать людей. Я сразу согласилась с тем, что в словах ее есть смысл. Сафина можно и нужно лечить — только вот как это сделать?

Сильвия сказала: давай вместе думать над этим. После лечения в хорошей психиатрической клинике он больше не будет никого убивать. Он будет жить дальше новым, другим человеком. У меня даже сердце упало вниз: каким бы счастьем было действительно сделать это!

Я с ходу согласилась с планом Сильвии, с тем, что буду ей помогать. Но почти сразу же мы столкнулись с массой трудностей. Первая из них была и самой сложной, и самой простой: мы обе не верили в то, что Сафина удастся вывезти из страны, что это позволят спецслужбы. Скорее всего, его перехватили бы в аэропорту и попытались убить, представив дело как трагический несчастный случай. Это сказала я.

Сильвия согласилась со мной. Но слова «несчастный случай» почти моментально запали в душу. Я пообещала Сильвии, что буду думать. А Сильвия пообещала мне действовать.

Так она договорилась о возможности медицинского чартерного рейса и подготовила все необходимые документы для отправки на лечение в Штаты Василия Сидоренко. Она воспользовалась этим именем потому, что никто не знал настоящего имени Вирга Сафина. Вирг Сафин умудрился даже паспорт переделать на это имя. В паспорте он значился как Вирг Викторович Сафин. Почему Викторович, Сильвия не могла объяснить, настоящего отца Сафина звали совсем по-другому. Я предположила, что так потому, что красиво и подходит — Вирг Викторович. И Сильвия, как всегда, согласилась.

Я не знаю, сколько бы еще думала, если бы не произошли три важных события. Первое. Гадостная статья Максима Фомичева, подействовавшая на меня ужасающим образом. Второе: явление СБУшников и их запугивания. И третье: правда, рассказанная ими же о том, что Вирг Сафин убил в очередной раз. Тогда я окончательно свихнулась мозгами, и у меня созрел план: инсценировать смерть Вирга Сафина, а вместо него подставить другого человека. Спецслужбы должны поверить в его смерть, тогда удастся его вывезти.

Да, но согласится ли он поехать на лечение добровольно? Нет. И тогда у меня появилась следующая часть этого плана.

Я вспомнила Илону и далекий таежный монастырь. Нужно дать Сафину небольшую дозу пирила, но не так, чтобы он окончательно превратился в овоща, а чтобы вырубился ненадолго. К тому же, если он будет в таком состоянии, таможенники и с той, и с другой стороны легко поверять, что на лечение действительно едет тяжелобольной.

Я сказала Сильвии, что действовать теперь мы будем по моему плану. Я знаю, кого подставить, какого человека. А Сильвия достанет пирил. У нее были связи. Наконец-то план был выработан. Было решено, что Сильвия увезет Сафина и поместит в клинику, а через время я приеду к ним.

Все было готово. Сильвия подготовила клинику. Это была частная психиатрическая клиника в окрестностях Лос-Анджелеса. Работала она с кинозвездами, и все проблемы, которые лечились там (а одной из очень частых проблем были маниакальные наклонности и страсть к убийствам) они держали в глубочайшем секрете, у них был опыт. Врачи заверили Сильвию, что Сафина можно было лечить.

Она приготовила пирил, а я приготовила жертву, позвонив и заранее договорившись о встрече. Сильвия подготовила несчастный случай в доме и устроила рабочим выходной.

В назначенный день и час Сафин был у меня в квартире. Мы занимались сексом последний раз. Потом я уколола его снотворным. Когда он заснул, я пальцем протолкнула ему в горло таблетку пирила, и проверила, чтобы он ее проглотил.

После этого в квартире появились санитары и Сильвия. Сафина поместили на носилки и увезли в аэропорт. Ночью чартерный самолет, заказанный Сильвией, улетел из страны.

Простояв на коленях до рассвета (меня страшно мучила совесть и жутко саднила душа), я поехала в дом. Убедившись, что жертва подъезжает к дому, я раскрутила вентили газовых баллонов и поставила на полу зажженную свечку от торта. Я сделала это, когда на камере, увидела, что нужный мне человек идет по улице поселка.

Когда он вошел в ворота, я вылезла через окно первого этажа в сад, и, прячась, направилась к воротам. У него были прямые инструкции: идти в подвал. Именно там (как я обещала ему) ожидали его страшные доказательства всех преступлений Вирга Сафина. Я стояла в воротах дома, когда моя выбранная жертва (Максим Фомичев — это был именно он) спускалась по лестнице вниз.

Взрыв раздался, когда он достиг подвала. Разумеется, я не шла по дорожке к дому, и меня не сбивало с ног взрывной волной. Я притворилась потому, что так удачнее всего выглядело. Потом были пожарные, полиция, спецслужбы… А в кармане Макса Фомичева был обнаружен объектив Вирга Сафина. И это было моей самой удачной находкой.

Дело в том, что за день до моей выписки из больницы я попросила Фомичева приехать и забрать этот объектив. Якобы он — одно из страшных доказательств, и я боюсь держать его у себя. А когда я вызвала Фомичева в дом, в подвал, я обязательно велела взять с собой этот объектив, положить к себе в карман, якобы это ключ к тайнику, и если он не привезет его с собой, я не смогу открыть тайник и преступления Сафина останутся нераскрытыми. Для гарантии того, что Фомичев послушается моих инструкций и обязательно приедет, я наплела, что это именно Сафин погубил Илону, и что там, в тайнике, в подвале, есть этому доказательства.

Все сработало очень гладко. Максим Фомичев погиб, причем погиб так, что обгоревшее, изуродованное тело никто не смог опознать. Остался только обугленный объектив. В теле безоговорочно опознали Вирга Сафина.

Актерствовать мне было легко. Меня страшно мучила совесть, я чувствовала себя виноватой и перед Максимом Фомичевым, и перед Виргом Сафиным. Мне было легко впадать в истерику, так как мое душевное состояние оставляло желать лучшего. Словом, все удалось, и, несмотря на мои внутренние мучения, изменить что-то было уже нельзя. Максима Фомичева похоронили под именем Вирга Сафина. А в клинике Лос-Анджелеса врачи приступили к лечению, и, по словам Сильвии, с которой я постоянно поддерживала связь, началось оно весьма успешно, прогнозы врачей были утешительные. Пирил не успел причинить значительного вреда, доза была слишком маленькой. И, по словам врачей, некоторые части памяти даже подлежали восстановлению.

Завещание Вирга Сафина стало для меня полной неожиданностью. Я и не подозревала, что он оставил все мне. Похоже, он подспудно готовился к смерти.

В назначенный день и час я вылетела к нему. Потом — еще один перелет: из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. И, наконец, раскрытые двери клиники и его глаза. Глаза, огненный отпечаток которых был навсегда выжжен в моем сердце.

Мы проводили друг с другом долгие часы. Я ездила к нему каждый день, и в саду клиники мы сидели с утра до вечера, держась за руки, как двое подростков.

Я видела, как светятся при моем появлении его глаза. Он был прекрасен, когда лучился этим неземным светом. Все шло хорошо, очень хорошо, и надо мной стала исчезать темная тень закутавшей с ног до головы беды. Я постоянно мечтала о том, когда его выпишут.

На двенадцатый день меня остановила в дверях клиники медсестра, постоянно прикрепленная к его палате.

— Я хотела с вами поговорить. Доктор просил. Есть убедительная просьба.

— Да, конечно, — я почувствовала, как душу мою окутывает странный холод от ее слов — холод предчувствия, что ли?

— Видите ли. Вчера вечером Бэзил закачивал с интернета текст какой-то книги в свой планшет, — сказала медсестра, протягивая мне планшет Вирга Сафина, — доктор очень просил вас посмотреть, что это за текст, и рассказать нам, так как текст на русском. Вы же знаете, чтение ему разрешено, но не все: мы очень опасаемся осложнений. Мы должны помогать друг другу — так сказал доктор. А над этим текстом он сидел очень долго, полночи. Видите, один отрывок даже повторил дважды, специально выделил. Бэзил сейчас на процедуре, он задержится, поэтому вы можете посмотреть, — медсестра увлекла меня в маленький кабинетик в начале бокового корпуса, — посмотрите, пожалуйста.

Она сунула мне в руки планшет и ушла. Я машинально села в кресло и решила начать с выделенного отрывка… И не поверила своим глазам! Выделенный жирным шрифтом и специально сохраненный я прочитала следующий отрывок текста:

«Я не прикоснусь, Жюстина, к тому фантому, существованием которого вы так дорожите. У красивых девушек есть в запасе не только этот дар, и служение Венере может совершаться не только в этом храме. Есть и другие. Я удовлетворюсь самым тесным. Знайте, моя дорогая: близ лабиринта Киприды есть мрачная пещера, куда спрятались от нас страсти, чтобы сильнее манить нас к себе. Там будет алтарь, на котором я воскурю фимиам. Там нам ничто не помешает. При этом способе ничто не может изобличить девицу, каким бы яростным и многочисленным атакам она ни подвергалась. Едва пчела, насытившись соком, улетает, чашечка розы закрывается, и никто не может сомневаться в том, что она никогда не открывалась. Есть множество девиц, которые наслаждались таким манером лет по десяти, и с разными мужчинами, и выходили замуж во всем блеске своей невинности».

Это был отрывок из романа маркиза де Сада. Он полностью скачал один из его романов. Я замерла, не веря своим глазам. Руки мои дрожали. Послышались шаги медсестры, и я моментально приняла решение. Принимать решения — мой крест.

— Это совершенно не страшный роман, — улыбнулась я, возвращая ей планшет, — роман одного французского писателя… Ги де Мопассана.

Медсестра безразлично кивнув, забрала планшет. Я медленно пошла по направлению к больничному саду.

Лицо Вирга Сафина светилось необъяснимым счастьем. Он радостно бросился мне навстречу.

— Любовь моя! — обнял, притянув к себе, почти закружил, зацеловал, — ты не поверишь, у меня сегодня такой замечательный день! Все, все кажется мне особенно радостным! Я сегодня проснулся под утро, подошел к окну, а там рассвет! Ты не поверишь! Я никогда в жизни не видел таких красок! Он мне прямо все в душе перевернул. В связи с этим у меня есть к тебе небольшая просьба. Совсем простая — я уверен, что ты ее выполнишь. Ты не могла бы принести мне фотоаппарат? Самый простой, можно даже обычную мыльницу. Не нужно никаких телефонов! Я настоящий фотоаппарат хочу. Камеру. Мне так хочется сфотографировать этот рассвет! И вот те цветы с красными листьями, позади тебя. И еще небо… Ты принесешь, да? Любовь моя, ну пожалуйста!