Когда выпили по первой, Артур задумчиво произнес:

– Если так копать, можно каждого завалить.

– Ну, не знаю! – возмутилась Кристина. – Я вот в жизни ничего подлого даже близко не делала. За что меня цеплять? Что в школьном журнале один раз себе пятерку нарисовала?

– Да, ты святая, – буркнул ее жених.

А кандидатка наук всунулась с пояснениями:

– Может быть, и святая. Заметьте: Николая-то никак не прижали. Значит, у этого чудика грехов нет.

Кристина очаровательно улыбнулась:

– Если я святая, значит, это ты, Артур, от меня что-то скрываешь?

Тот закусил губу.

Девушка беззаботно прочирикала:

– Быть такого не может.

– Давайте выпьем, – мрачно предложил Анатолий.

Полуянов щедро наполнил пластиковые стаканчики – рюмок на всех не хватило, а наливать спиртное в чашки Митрофанова сочла совсем уж неэстетичным.

Кристина обвела взглядом мрачные лица и вдруг предложила:

– Друзья, а давайте съемочной группе свинью подложим! Сейчас все сами покаемся! Без телекамер. В спокойной доброжелательной обстановке. Может, до съемок и простить друг друга успеем. Артурчик, милый! Скажи, что тебя беспокоит?

– Я чист как слеза, – поспешно отозвался спортсмен.

– А я бабу беременную бросил, – неожиданно произнес Анатолий.

Надя метнула быстрый взгляд на его спутницу Аллу. Но та никак не отреагировала.

– Случайно залетели? – уточнил Полуянов.

– Да. Но я сначала – как честный человек – пообещал: идем в загс. Она распашонки уже покупала. Квартиру присматривала. Планы строила. Я вроде смирился. Но однажды утром вдруг просыпаюсь и представляю: всю жизнь рядом с ней. В постели. В кухне. В отпуске. Садик. Школа. Второго захочет. И так стало тошно, что даже объясняться не стал. Сбежал.

– Эй, Алла! – окликнула Прасковья. – Ты чего молчишь? Знала об этом?

– Э… нет, – не слишком уверенно отозвалась женщина.

– Почему тогда в глаза его бесстыжие не вцепляешься?

– Зачем? – беззаботно отозвалась невеста. – Что было – то быльем поросло. Главное, что он меня любит – сейчас. Что мне до его прошлых приключений?

– Чрезмерный либерализм до добра не доводит, – пригвоздила ученая дама.

Митрофанова взглянула озадаченно. Она бы тоже, наверное, простила Диме роман на стороне. Но простила – с отчаянием, со слезами и криком. А у Аллы лицо – будто ей на Анатолия совершенно плевать.

– Какие-то странные вы жених с невестой, – не удержалась она. – Равнодушные слишком.

Алла только плечом дернула. Анатолий усмехнулся:

– В каждой избушке свои погремушки.

И подмигнул Митрофановой:

– А что будет, если твоего Диму разоблачат? Тоже умчишься? Как Николай?

– Никогда. Димка – это мое все, – твердо сказала Надя.

– Пушкин – твое все, – передразнил Анатолий. – А Полуянов, нюхом чую, где-то нашкодил.

– Очень может быть! – снова встряла кандидатка наук. – Я вчера мимо штабной избы проходила, слышала. Анастасия рассказывала про уборщицу из «Молодежных вестей». Ты ведь, Дима, в этой газете работаешь?

– Полуянов! – Митрофанова шутливо взяла любимого за грудки. – Я всегда считала, ты по молодым практиканткам специалист. Но уборщица?..

– Чушь. Нет у меня никакой уборщицы, – поморщился журналист.

И долил рябиновку по стаканчикам.

Надя взглянула встревоженно: пил сегодня Дима явно больше всех.

Но каяться ни в чем не стал.

* * *

Гуляли накануне не до смерти, но Полуянов все равно проснулся с больной головой.

– Димочка, я тебе блинчиков напекла! – крикнула Надя с кухни.

Еще вчера он хвастался перед операторами, сидевшими на «кинокорме», своей хозяюшкой. Но сегодня хмуро буркнул:

– Достали меня твои блинчики.

– Что? – не расслышала Митрофанова.

– Сейчас иду! – покорно произнес в полный голос.

Коротко взглянул в зеркало. Лицо бледное. За окном – первый иней серебрит жухлую траву. Небо серое, под стать настроению.

Надюха (Дима давно понял, что в нее встроен радар, нацеленный исключительно на него) мигом налетела:

– Ты не заболел?

И рвется – нашлась мамочка! – лоб пощупать.

Увернулся. Молча сел. Митрофанова ловкой официанткой метнула на стол блюдо блинчиков, чашку кофе, варенье, сгущенку. Лишь потом поинтересовалась:

– Чего такой суровый?

Сказал честно:

– Злюсь, что повелся на это шоу.

– А я рада.

– Чему?

– У меня теперь в фейсбуке максимальное количество френдов! Пять тысяч. А было меньше ста. Только прикинь!

– Вот именно, что френдов. Посторонних людей, а не друзей.

– Зато некоторые даже замуж зовут, – улыбнулась Надюха.

– Из мест, не столь отдаленных?

– А для нормальных мужчин я что, не гожусь? – подбоченилась Митрофанова.

Он покосился на ее тренировочные штаны и бесформенный свитер. Но поминать, как когда-то подруга сервировала ему завтрак в одном лишь передничке, не стал: в доме холодрыга, печка за ночь почти остыла. Щели в оконных рамах Надька заклеила, однако вставать в три утра и подбрасывать дрова он ей запретил. Сам очаг тоже не берег – даже если просыпался, ленился отлепляться от теплого подругиного бочка и куда-то брести.

Нет, ссориться сейчас нельзя никак. Дима поспешно буркнул:

– Ты великолепна.

– Спасибо, – царственно улыбнулась Надя. И задумчиво спросила: – Как ты думаешь, Коля Василису простит?

– Никогда в жизни.

– А ты бы меня простил?

– Смеешься? У всех на глазах, перед камерами, придушил бы за такое.

– Не волнуйся, – заверила она. – У меня шкаф пуст. Трупов нет.

Во завернула!

Полуянов (на то и мужчина, самец) на сторону в отличие от своей преданной подруги поглядывал. Но когда соглашался участвовать в проекте, думал – ему тоже бояться нечего. Сюрпризы – буде они появятся – ожидал мелкие. Из тех, что любой может откопать в Интернете. Фотографию в обнимочку на корпоративе или любовное письмецо (читательницы иногда его баловали). Подумать не мог, что шоумены начнут копать, как сумасшедшие диггеры. Похоже, и полицейским приплачивают, и частным детективам. Бывшего работодателя Василисы нашли! С врачом из каких-то Пачулок прямое включение провели!

Надя подошла сзади. Обняла. Мимоходом все-таки пощупала лоб. Жарко шепнула в ухо:

– Димыч! Ты ждешь разоблачений? Да успокойся! Я тебе что угодно прощу. Даже внебрачного ребенка.

– Так я тебе и поверил.

– Почему нет? Мы его себе возьмем. Я уже давно созрела для малыша. Хоть и до приемного.

Уселась рядышком, взяла блинчик, откусила крошечный кусочек – опять, видно, худеет.

Вздохнула:

– Глянец учит: надо вашего брата на поводке держать. Чтоб ревновали, боялись потерять. Но я не могу. Я просто тебя люблю.

«М-да. Поддержала. – На душе стало еще более тошно. – Добро пожаловать на шоу: жертвенная овца и мужик-негодяй».

Если на всю страну прозвучит правда об уборщице из «Молодежных вестей», выглядеть он будет не слишком красиво.

* * *

Галинка – пожалуй, единственная из всей редакции – боготворила Москву. Когда аборигены жаловались на пробки, грязь, климат, возмущалась: «Ничего вы не понимаете! Такой красоты, как на прудах Чистых, нигде в мире нет. А с Воробьевых гор вид – прямо сердце в желудок падает».

Нигде в мире Галинка, впрочем, не бывала. Явилась в столицу из маленького городка за Уралом. Всем, кто не ленился послушать, живописала их фамильный барак с туалетом по коридору. Улицы – по колено в грязи. Стекловатный завод, где пару лет потрудишься – потом на всю жизнь кашель с кровью. Ничего, впрочем, нового для журналиста, который хотя бы минимально поколесил по стране.

Галя страшно гордилась, что смогла сбежать из жалкой клоаки и теперь трудилась аж в самих «Молодежных вестях». Уборщицей – кем, собственно, и была – никогда себя не называла. С гордостью сообщала, что она сотрудница службы клининга. Свои непосредственные обязанности – мытье мест общего пользования и коридоров – исполняла с грустным лицом. Зато расцветала прекрасным цветком, если могла кого-то порадовать. В подсобке всегда держала стратегический запас кофе с чаем. Кому лень самому в магазин – ретиво бросалась сходить и сдачу приносила до копеечки. С днями рождения поздравляла, каждому со своей смешной зарплаты выкраивала грошовый брелочек из ларька, а для любимчиков могла и рукодельное печенье принести. И пусть мозгов хватило только девять классов окончить, главную журналистскую заповедь – что нужно уметь слушать – Галинка усвоила быстро и накрепко. Редакционные снобы поначалу стеснялись плакать в жилетку какой-то уборщице. Но кому материал на летучке разнесут. У кого муж запьет, жена изменит, сын-подросток с катушек сорвется. Коллеги что? Снисходительно скажут: «Забей!» – и забудут. Зато Галинка всегда внимательно выслушает, покивает, утешит.

Полуянов считал себя выше того, чтобы причитать на плече у уборщицы. Но услужливой Галочке симпатизировал. Удивлялся – как у нее получается? В чужом городе, в общаге, без мужика, руки в цыпках, но никогда не скулит, не тычет сурово под ноги грязной тряпкой. Спросишь: «Как дела?» – всегда улыбнется задорно: «Лучше всех». Хотя туфельки в прорехах и под глазами круги – в общаге разве выспаться дадут?

Надька – та своей полноты стыдится, вечно худеет, а Галинка грудь немаленького размера носит с гордостью, верхняя пуговка аппетитно расстегнута, и брючки в обтяжку надевать не стесняется – пышные формы напоказ. Практикантов, кто пытался распускать руки, легко и весело отшивала, безобидным мастодонтам позволяла подержаться. У Димы, конечно, и в мыслях не было вожделеть сотрудницу клининга. Но поглядывал с удовольствием.

А однажды случился у них почти интим.

В тот день прямо из номера слетел выпестованный Полуяновым материал о дачах, «Мерседесах» и зарубежной недвижимости скромного помощника мэра. Коллеги – нос у всех по ветру – после планерки быстренько рассосались. Дима в полном одиночестве прошел к себе в кабинет. В ярости смахнул со стола папку с распечатками, вырезками, детализацией телефонных звонков – плод месячной работы. О чем теперь писать в проклятой газете? Бесконечно прославлять очередные километры плитки и велосипедные дорожки на загазованном бульварном кольце?

Дверь скрипнула.

Галинка. Лицо смущенное. В руках – дешевенький коньячок. Пролепетала:

– Будешь? То есть… будете?

Дима благодарно улыбнулся:

– Наливай.

Шлепнул на стол свою чайную кружку. Пробормотал:

– Сейчас и тебе найдем емкость.

– Не надо. – Девушка покраснела.

Но Полуянов быстро разыскал в ящике стола мятый пластиковый стаканчик.

Разлил.

Хватанули – он залпом, она – скромный глоток.

Но захмелела куда сильнее. Щеки алеют, голосок яростный:

– Знаешь, то есть знаете, Дима! Не расстраивайтесь! Ваш редактор – он трус просто! Или ему денег дали! Я бы вот на вашем месте статью за границу продала.

Полуянов не стал объяснять наивной девушке, что никого за границей не интересуют российские мошенники. Только печально улыбался и постоянно подливал. А когда бутылка наполовину опустела, абсолютно естественно получилось: уронил голову на ее покатое плечо, легко, как теленок ищет мамкин сосок, впился в пухлые губы.

Про то, что дома ждет Надька, даже не вспомнил.

Уборщица мигом сбросила маску утешающей мамочки – ответила на поцелуй с животной, яростной страстью. Инстинкт требовал швырять податливое тело на стол, рвать пуговицы ее рабочего халатика. Но Дима остатками разума и диким усилием воли отогнал искус. Освободился из жадных объятий. Пробормотал:

– Извини.

Ждал обид или бабских глупостей: «Тебе, наверно, противно – с уборщицей!»

Но Галинка лишь поднесла к губам его руку. Нежно погладила. Благодарно чмокнула в ладонь.

– Ты чего? – смутился Дима.

Она улыбнулась лучисто:

– Да просто так. Буду умирать – и вспомню. Что с самим Полуяновым целовалась.

– Глупость какая! – пьяно рассердился журналист.

И заворчал:

– И вообще, почему один коньяк принесла? Закуски, что ли, найти не могла?

– Сейчас. Да. Конечно.

Покраснела. Побледнела. Вскочила. Притащила твердые, как камень, «Коровки». Отсыревшие галеты. Зачем-то еще воблу.

– Под коньяк – самое то, – хмыкнул Полуянов.

Но рыбу очистил. Закусили. Он стремительно и мрачно трезвел.

Под помощника мэра Дима копал почти месяц и убедительно доказал: мелкая сошка воровала с размахом. Уводила государственные деньги нагло. Почти в открытую. Главнюга даже не пытался оспаривать Димину правоту. С напускной печалью вздохнул: «Ты отлично поработал. Но, к сожалению, нам нельзя ссориться с мэрией».

Все больше и больше тех, с кем нельзя ссориться. Только и остается – плюнуть на журналистику и, как Виктору Цою, пойти работать в котельную.

Саркастически подумал: «Надька будет в восторге».

И произнес виновато:

– Галюша. Я домой пойду.

Взглянула с грустью, но без тени обиды. Засуетилась:

– Сейчас. Подожди. На, держи, – вытащила из кармашка завернутые в салфетку кофейные зерна.

Ловко, будто заправская гардеробщица, подала Диме куртку. Заверила:

– Ты не волнуйся, я здесь все приберу.

Закрывал дверь кабинета – не оглянулся.

А когда на следующий день Галинка не вышла на работу – даже не заметил. Только через неделю ощутил: чего-то не хватает, спросил у секретарши главного Марины Максовны:

– А куда это Галочка наша подевалась?

Та удивилась:

– Не знаешь, что ли? Уволили ее.

– За что?

– В запой ушла.

– Как вы сказали?

– Ну, она кодировалась когда-то, – вздохнула секретарша. – И держалась. Уже много лет. А тут вдруг сорвалась. Запила. На работу не вышла. Когда главный наш вразумить ее решил – нахамила.

Дима последний раз краснел, будучи в девятом классе пойманным мамой с сигаретой. Но сейчас чувствовал, как по лицу разливается предательский багрянец. Пробормотал:

– А где она теперь?

– Не знаю, – ответила Марина Максовна. – В общежитии, наверно. Если еще не выгнали. Дать тебе адрес?

«Вот я козел! – покаянно подумал Полуянов. – Точно: Галка ведь никогда не пила. Только других угощала. Как я не замечал?! Все закодированные так делают. А я сам ей налил – и отказаться она не смогла…»

Что теперь было делать? Извиняться? Смешно и мало. Нужно найти ей нарколога, клинику, а потом новую работу.

Дима отправился в общежитие в тот же вечер. Но Галинка оттуда уже съехала. Куда – никто не ведал. А прилагать усилия, чтобы ее найти, Полуянов не стал.

И вычеркнул – не без облегчения – из жизни тяжелый эпизод.

* * *

Одеваться самим сегодня не позволили.

С утра явился Жека, и это уж точно означало Голгофу. Дима попытался найти в лице костюмера хотя бы какой намек. Искру сочувствия. Или злорадства. Но тот, как всегда говорливый и торопливый, с порога отмел все вопросы:

– Полуянов, не трать время. Ничего не скажу. Мое дело – тебе костюм подобрать.

По-хозяйски распахнул шкаф, ткнул в черный пиджак и брюки:

– Этот надевай.

– Может, еще и галстук черный? – поморщился журналист.

– Галстук можешь любой, – милостиво позволил Жека. – Но рубашку обязательно белую.

Не удержался. Ухмыльнулся. Добавил:

– Мероприятие сегодня торжественное.

Оперся о косяк, сказал:

– Переодевайся, я посмотрю.

Обволок Полуянова томным взглядом.

Но Дима без церемоний вытолкнул голубенького прочь.

Черные костюмы он ненавидел. С того дня, когда ему пришлось – совсем молодым – хоронить маму.

Вспомнил – и сразу перед глазами ее лицо. Милое и вечно усталое – работала на две ставки, чтоб выучить-прокормить его, обалдуя.

С отвращением застегнул идеально отглаженную рубашку. Галстук выбрал серо-стальной – как осеннее небо.

Надю Жека сделал – явно в пику его наряду – веселенькой, все оттенки розового.

Она, едва увидела траурного Диму, ахнула:

– Но мы совсем не подходим друг другу!

– Так сегодня и надо, – отрезал Жека.

По-хозяйски вынул из Диминого шкафа пару черных туфель. Из Надиного – красные «лодочки». Кинул в пакет. Распорядился:

– Пока что ныряйте в сапоги – и вперед. Опаздываем.

Пешком идти не заставил – лихо подвез до павильона на «уазике».

В гримерке Полуянов мигом узрел: все одеты, кто как, только Анатолий, словно его близнец, в костюме.

Шепнул конкуренту:

– Тебя тоже нарядили?

– Ага. А из девчонок наших кукол Барби сделали!

Действительно, Алла и Надя в одежках цвета беби долл явно выделялись среди прочих героев. Может, их и будут разоблачать? А в показательно розовое обрядили, допустим, потому, что у девочек друг к дружке интерес? Амурный?

Журналист представил, как обнаженная наглая Алла ласкает дико смущенную Митрофанову, и не удержался, хмыкнул. Что за глупости в голову лезут!

Чего он, в конце концов, трясется? Надюха в свое время тоже цыганочку с выходом явила[1]. Может, у нее и другие грешки имеются? И на лобное место потянут именно образцово-показательную библиотекаршу? Сейчас был готов что угодно простить. Лишь бы его собственное грязное белье не ворошили.

– Дим, Дим, смотри! – толкнула в бок Надюшка.

Журналист обернулся.

В гримерную вступили Николай с Василисой. Они снова шли рядом. Мужчина глядел сурово, однако цепких лапок девушки со своего предплечья не стряхивал.

Бесцеремонная кандидатка наук кинулась к паре:

– А я думала, вы уже домой уехали!

– Обломайся! – грубо рявкнула Василиса. – Мы пятые. По рейтингу – выше вас.

Митрофанова покачала головой, шепнула Диме:

– Удивительный в России народ!

Шеф-редактор влетела в гримерку, надавала уже привычных советов: не сутулиться, не жевать, не болтать. Предупредила:

– Сегодня две программы снимаем. Так что после первого мотора никуда не уходим и не расслабляемся.

Героев переобули, причесали, наложили тон, повели в студию.

Ведущая сегодня снова сменила стиль. Полная противоположность вчерашнему мужскому костюму и зализанной голове. Волосы завиты старомодными локонами, туфли-лодочки с массивным каблуком. Скучное, в клеточку, до колен, платье. Дима смутно помнил: у его мамы подобное было.

– Какое-то ретро затевают, – шепнула Надя.

Но обсудить не успели.

Свет, мотор, камера.

Вступительных речей не последовало.

На сцену сразу вызвали Полуянова.

Когда поднимался, успел увидеть тревогу на лице Митрофановой. И явное облегчение на лицах остальных.

Внебрачный ребенок? Судебный иск? Очередной сумасшедший, обиженный на правду в его статье?[2] Пьяная и влюбленная Галинка в студии?

Ведущая пригласила сесть на диванчик. Интимно пристроилась совсем рядом. И панибратски спросила абсолютно неожиданное:

– Дима, ты часто вспоминаешь маму?

Полуянов – хотя вопрос шокировал – отозвался почти мгновенно:

– Нет.

Врать бессмысленно – камера все равно выдаст.

– Почему? – потребовала девушка, одетая в платье его матери.

– Тяжело вспоминать. Она погибла совсем молодой.

Надя – Дима мельком взглянул на подругу, сидевшую в первом ряду, – тоже свесила голову, понурилась.

Неужели телевизионщики решили ворошить давнюю грустную историю?[3]

А ведущая (по душе ей пришлась вчерашняя роль психоаналитика) продолжала терзать Дмитрия:

– Ты любил маму?

– Конечно.

– Как назывались ее духи?

– Э-э…

– «Красная Москва»! – выкрикнула с первого ряда Надя.

– Какая у твоей мамы была любимая книга? – тянула жилы псевдопсихоаналитик.

– Я ее всегда видел со «Справочником участкового врача», – грустно улыбнулся Дима.

– На самом деле Евгения Станиславовна очень любила Тургенева. «Асю» перечитывала раз двадцать, – просветила ведущая. – Где она работала?

– В районной поликлинике.

– Всегда?

– Сколько я себя помню.

– У вас были друг от друга секреты?

– Ну… сигареты я от нее прятал.

– А она что-нибудь скрывала?

– Возможно. Я лет в десять жестко сказал: никакого нового папу в дом не пущу. Поэтому она никогда не рассказывала мне о своей личной жизни. Если сейчас речь пойдет о ее любовнике, я просто встану и уйду.

– Ты к нам несправедлив, – тонко улыбнулась телекрасавица. – Мы никогда не станем ворошить интимные дела тех, кого уже нет на земле. Скажи, мама рассказывала тебе о своей профессии?

Полуянов про себя недоумевал все больше. Но, памятуя указание редактора ни в коем случае не молчать, старался давать ответы как можно быстрее.

– Когда я не мог заснуть, она перечисляла мне названия костей по латыни. Отличное снотворное.

– А еще?

– Байки иногда травила. Однажды у них покойник в мертвецкой ожил. Еще какая-то девушка во время клинической смерти удивительные вещи видела, потом рассказывала. Но вообще я не слишком интересовался.

– А что ты знаешь про стажировку мамы в инфекционной больнице?

– Где? – опешил Дима.

– Дайте мне микрофон! – потребовала верная Митрофанова. И затараторила: – Тетя Женя там всего два месяца провела, еще когда в институте училась. Неудивительно, что Дима не в курсе.

– А почему она оттуда ушла?

– Потому что ей хватило ума понять: у врача-клинициста на семью времени нет. А Евгении Станиславовне хотелось еще быть и хозяйкой, и мамой.

«Надька, блин, всезнайка!»

Сам Полуянов не ведал об этом факте маминой биографии. Или безнадежно запамятовал.

– Значит, для тебя новость, что она там работала? – укорила ведущая.

– Я обязан вызубрить ее биографию в мельчайших деталях?

– Любящий сын обычно знает о маме гораздо больше, – ядовито прокомментировала девица.

– Что значительного в какой-то инфекционной больнице?

– Время, – загадочно улыбнулась девушка. – То время, когда именно Евгения Станиславовна там практиковала. Когда, кстати?

– Очень давно, – опять помогла Надя. – Году, наверно, в шестьдесят втором.

– Нет, – возразила ведущая. – Евгения Полуянова пришла в инфекционную больницу десятого декабря 1959 года. И была уволена в январе шестидесятого.

– Вы сказали «уволена»? – искренне удивился Дима.

– В последний момент ее пожалели. Разрешили уйти по собственному. Хотя сначала собирались не просто увольнять по статье, но даже судить.

Редакторы всегда поощряли участников на живую реакцию, поэтому Полуянов без раздумий вспылил:

– Что ты врешь?!

– У каждого врача есть свое кладбище, Дима. Но твоя мама, Евгения Станиславовна, могла погубить целый город. Счастье, что ее вовремя остановили.

Дима не раздумывал ни секунды:

– Бред и клевета!

– Давайте посмотрим на экран, – предложила телевизионщица.

Свет погас. Под оптимистичную мелодию «Бывает все на свете хорошо» замелькали кадры черно-белой хроники: пузатые троллейбусы, редкие «Волги» на дорогах, мужчины в шапках-пирожках, женщины в платках, из сетчатых авосек торчат хлебные буханки и молочные бутылки. Потом вдруг портрет импозантного гражданина и закадровый голос:

– Это Алексей Кокорекин. Известный художник, автор агитационных плакатов, лауреат двух Сталинских премий. В 1959 году ему – верному сыну своей страны – доверили посетить Индию. Художник побывал во многих городах. В том числе в знаменитом Варанаси, где на берегу Ганга индусы сжигают умерших. Зрелище впечатлило творца, он делал многочисленные зарисовки. Особенно плакатист заинтересовался похоронами брамина. Внимательно наблюдал все действо, а потом купил себе на память ковер покойного. Кокорекин пока не знал, что вскоре едва не погубит всю Москву.

Панорама улиц сменилась. Теперь показывали больничную суету. Старомодные халаты ниже колен, туфли на толстых подошвах, железные кровати.

– Вскоре после возвращения в столицу, двадцать третьего декабря пятьдесят девятого года, художник почувствовал себя плохо. Поднялась температура, начался озноб. На следующий день он отправился в поликлинику. Там поставили диагноз: грипп. Двадцать пятого Кокорекину стало хуже, ему назначили антибиотики. Двадцать седьмого декабря на теле появилась сыпь – ее сочли аллергией на лекарства. Больного госпитализировали в инфекционную больницу. Сутки спустя он умер.

Экран погас. Ведущая со значением произнесла:

– Алексей Кокорекин – полностью реальная фигура. И то, что с ним произошло, – абсолютная правда. Об этой истории написаны статьи, снят документальный фильм. Могилу Кокорекина, кстати, можно посетить – он похоронен ни много ни мало в Кремлевской стене. Но от чего же художник погиб? Давайте посмотрим, какой разговор состоялся на вскрытии.

Свет в зале снова погас, экран засветился холодным дневным светом.

Эти кадры, похоже, были постановочными, современными. Ярко-белая плитка, мрачный антураж: морг, секционный стол, труп.

Радом с телом стояли трое. Врач средних лет уверенно произнес:

– В крови присутствует биполярная палочка. Не исключаю геморрагическую формы чумы.

Пожилой доктор отмахивается:

– Чушь. Клиническая картина не та. Обычный осложненный грипп.

А совсем старенький эскулап неуверенно произносит:

– На мой взгляд, коллеги, дело куда серьезнее. Это variola vera – натуральная оспа.

– Что вы за чушь несете?! – взрывается пожилой.

Молодой еще менее почтителен:

– Да у вас, батенька, причуды сенильного[4] возраста!

– Я прав, вы скоро сами убедитесь, – упорствует старичок.

Экран погас.

– При чем здесь моя мама?!! – заорал Полуянов.

Ему никто не ответил.

Ведущая затараторила:

– Тогда, на излете пятьдесят девятого года, художник привез из Индии именно черную оспу. Страшная болезнь начала быстро распространяться по Москве. Ведь Кокорекина вначале положили в палату вместе с другими больными, его осматривали множество докторов, посещали студенты. А черная оспа, как говорят медики, вирулентна. То есть чрезвычайно, критично, ужасающе заразна. Инфекция умело собирала свою страшную жатву. Только представьте: ее вирус передался юноше, который лежал в инфекционной больнице этажом ниже. Тот никак не контактировал с художником. Однако болезнь достала и его – через вентиляцию. Слег истопник – бедняга просто проходил мимо палаты, где лежал Кокорекин.

Оспа вышла далеко за пределы больницы. Кокорекин привез своей жене – из Индии, заграницы! – подарки. Одежду, парфюмерию. Одарил он и свою любовницу. Обе женщины отнесли кое-что в комиссионку. И несколько покупателей – только представьте! – тоже слегли с черной оспой!

На тот момент в больнице уже был объявлен карантин, хотя официально диагноз пока не установили и не озвучили. Но все врачи, кто бывал в инфекционном отделении, были обязаны проходить строгую дезинфекцию. Однако имелась одна молодая ординатор, которая решила пренебречь правилами. Она отправилась домой, не сменив одежду и даже не вымыв руки.

Экран погас, а ведущая триумфально закончила: