— Этот младенец был порождением дьявола.

Я заметила просвет в потоке машин и нырнула вперед.

— Нет, Мамочка. Всего лишь умственно отсталым. Мы полагаем, это произошло из-за старой фабрики резиновых изделий, которая когда-то действовала здесь, отравляя все вокруг.

Это уже был район, где жил Саймон. Улицы шире, машин меньше. Я прибавила газу, машина дернулась вперед, как скаковая лошадь при звуке гонга. Я бросила взгляд на GPS.

Время прибытия: 22.37.

Женщина взглянула ему в глаза. Она больше не дрожала.

Текущее время: 22.34.

— Той, которая так воняла?

Клэр

— Точно.

— А вот и Саймон, — сказала Шарлотта, входя в кабинет. Я была уверена, что он восседает за массивным столом из красного дерева, но Шарлотта почему-то кивком указала на пол.

Саймон лежал на спине, как утопленник, качающийся на волнах.

У правого виска зияла дыра, волосы слиплись от крови.

— А что вы еще знаете? — спросила Одноглазая Мамочка требовательно. — О том, что произошло после?

Пару секунд я молча взирала на тело Саймона.

— Эмма была сама не своя, — начала Шарлотта. — Я заметила это вчера вечером, когда он привел ее домой.

— Мы знаем обо всем.

Она скрестила руки и прислонилась к стене, словно в поисках поддержки.

— Я спросила, что случилось, и она сказала, что от Саймона ей… не по себе.

— Тогда зачем вам я? Вы все знаете. Что вам нужно от Мамочки? Вы хотите ее убить? Вы собираетесь убить Мамочку, чтобы спасти маленького белого мальчика?

Затем она посмотрела на меня.

— Я пришла к нему поговорить, — продолжила она. — Он сказал, что Эмма все выдумала, а я не в своем уме, раз слушаю эти глупости.

Карл вдруг заметил, что от волнения крепко стискивает ладони, затаив дыхание и слегка подавшись вперед.

Она судорожно вздохнула.

— Ты прямо как Клэр, — заявил он. — Такая же чокнутая.

— Мы не причиним вам вреда. Мы хотим защитить вас.

Она снова посмотрела на Саймона.

— И как вы это сделаете?

— Он вытащил из ящика пистолет. Он сказал, что купил его для нашей защиты. Он боялся того, что ты можешь причинить вред.

— Я?

— Мы знаем, что произошло. Но не знаем, где это случилось. Нам нужно увидеть могилу младенца. И мы должны узнать, кто это сделал.

Шарлотта кивнула.

— Мне или Эмме.

Старуха закрыла глаза. Карл был уверен, что она перебирает в памяти события давно ушедших лет. Заново переживает все увиденное и услышанное.

Ее голос стал ледяным.

— Он взял пистолет, вложил мне в руку и приставил дуло к своему виску. Он сказал: «Если веришь дочери, стреляй».

— Они понятия не имели, что я там, — произнесла она. — Но я была неподалеку. Беспокоилась об этом ребенке. Не о младенце. О мальчике. Он был необыкновенным. Очень смышленым. Он мне нравился. И потому я пришла туда. Той душной ночью я пришла, чтобы посмотреть, как он там. Его мамы никогда не было дома… А он был таким смышленым…

Типичный Саймон. Звезда собственного шоу.

— Он сжал мою руку и еще сильнее прижал пистолет к голове. «Давай, — сказал он. — Стреляй».

Ее глаза закрылись; казалось, воспоминания уносят ее далеко-далеко.

Саймон наверняка наслаждался каждой секундой.

— Он положил мой палец на курок, — продолжала Шарлотта. — Он сказал: «Ну что, ты веришь Эмме или нет?»

— Я наблюдала за ними. Она вынесла на руках младенца. Собственного ребенка. Он был завернут в одеяло. Голубого цвета. Иногда я вижу этот голубое одеяло во сне. Она держала тело, а мальчик рыл яму. Глубокую яму, но женщина все твердила, чтобы он копал еще глубже. А потом они похоронили ребенка. Уложили его в ящик, засыпали землей, а сами уехали. Сразу же покинули дом и больше никогда не возвращались.

Она жалобно посмотрела на меня.

— Я не могла этого сделать.

— Помоги им, Мамочка, — попросил Лютер Геллер, — помоги нам.

Я словно наяву видела ликующий блеск в глазах Саймона. Он одержал верх и знал это.

— Никто этого не знает. Все долгие годы никто об этом не знал.

— Я замерла, и он сказал мне: «Не вздумай никогда больше обвинять меня, Шарлотта». Он говорил резко, будто отдавал приказ служанке. «И не стой у меня на пути. Я всегда получаю то, что мне нужно».

— Пришло время, — сказал Карл, — люди должны узнать.

Она посмотрела на меня с благодарностью.

— И тут я вспомнила твои последние слова, Клэр: Верьте своей дочери.

Она посмотрела на тело Саймона, затем снова на меня.

— Я поверила своей дочери. И нажала на курок.

Одноглазая Мамочка закрыла глаза и начала раскачиваться в кресле, запев монотонным голосом:

И тут Шарлотту впервые покинули силы.

— Я не знаю, что теперь делать, Клэр.



Душа моя поникла;
Выкопали предо мною яму
И сами упали в нее.
Готово сердце мое, Боже, готово сердце мое:
Буду петь и славить.
Воспрянь, слава моя, воспрянь.[26]



Я собиралась успокоить ее, но сзади раздался чужой голос:

— Зато я знаю.

Глаза старой негритянки снова открылись. Она подождала, пока качалка не остановится, затем сказала:

Я обернулась. На пороге стояла Слоан. Она явно слышала все.

— Я знаю, что нужно сделать, — сказала она нам. — Вы можете уехать. Никому не рассказывайте об этом. И никогда не пытайтесь связаться со мной.

— Я покажу вам.

Она посмотрела мне прямо в лицо.

— Прощай, Клэр, — сказала она.

Она говорила хриплым, свистящим голосом, но Карлу и Аманде он показался ангельской музыкой. Особенно после того, как Одноглазая Мамочка встала с кресла и произнесла:

Три месяца спустя

— Я отведу вас туда.

Клэр

Мой первый ученик сегодня — инженер на пенсии по имени Майк. Его родители страдали от болезни Альцгеймера. Когда им было за шестьдесят, они уже не узнавали его. Майку пятьдесят девять, и он боится, что болезнь доберется и до него. Он где-то прочитал, что изучение иностранных языков снижает риск заболевания.

Он хочет только тренировать память, поэтому урок выстроен таким образом, чтобы проверять его и развивать именно эту способность. Я называю ему слово по-французски и даю его значение по-английски. Пять слов подряд — а затем я проверяю, как он их запомнил. В этот раз Майк сразу запомнил все слова и широко улыбается.

После Майка меня ждут другие ученики, все они отбивают ритм моего дня.

Ранним вечером я возвращаюсь домой. Включаю телевизор. Меня больше не притягивает канал Femme Fatale: у меня нет больше ничего общего с этими женщинами со сложной судьбой.

Мой мир изменился.

Он открыт новым возможностям.

В этом мире нет Саймона.

29

Моя жизнь полна самых обыденных вещей — я готовлюсь к занятиям, убираюсь, готовлю. Даю уроки, обедаю с Авой, ужинаю с Рэем и Джейд. Это простая жизнь.

И я ценю ее.

Иногда мне кажется, будто я живу в эпилоге собственной истории, спокойно наблюдая, как она упорядочивается до конца.

— Мама, — мягко произнес он, стараясь говорить тише, чтобы никто больше не услышал.

Через три дня после смерти Саймона утонувшую девушку опознали как Лили Робинсон. Вскрытие показало, что она умерла от передозировки наркотическими веществами. Подозрение тут же пало на Вики Пейдж, потому что к этому времени Дестини уже сотрудничала с полицией и призналась, что возила Лили в Лолитавилль. Она заметила рисунок Лили на стене возле «Макдаффи». Она считала, что Вики тоже видела этот рисунок и решила убрать Лили. Полиция надавила на головорезов из банды Вики. Один из них во всем сознался.

— Томми! Черт меня подери, если это не слишком ранний час даже для тебя! Ты там совсем заработался.

Лили было пятнадцать. Сирота, родственники неизвестны. Сейчас ее картины висят у меня в прихожей.

Сколько времени прошло с тех пор, как состоялся этот разговор? Месяцы? Недели? Нет, теперь он вспомнил. Это случилось на прошлой неделе. Пять дней назад. Пять дней с той минуты, как он узнал, что его представления о жизни оказались сплошным обманом, от начала и до конца.

C Дестини мы больше не видимся, она находится под защитой как свидетель. Ей не предъявят никаких обвинений в обмен на показания против Вики Пейдж: Вики обвиняется в убийстве Лили и сексуальной эксплуатации детей. Она ждет суда в тюрьме Лос-Анджелеса. Дестини смогла опознать двух клиентов Лолитавилля, но Вики, которой грозит пожизненное, раскрыла множество имен ради смягчения приговора. Почти неделю назад прошла череда арестов. Среди арестованных были врачи, судьи, актеры, продюсеры…

— Когда ты в последний раз заглядывала в сейф?

Кое-кто из полицейских также оказался замешан, и с легкой руки прессы это дело окрестили «Лолитавилльским скандалом». Расследование показало, что некоторые сотрудники много лет покрывали бордель в пустыне. Самое громкое имя — Монро Уилсон.

— Сейф? А с чего бы я…

Я лишь однажды после смерти Саймона видела Слоан.

Это произошло случайно.

Тут она все поняла и пошла посмотреть. Она двигалась очень медленно, мешал артрит, единственное в жизни, что заставило ее замедлить ход. Когда же она вернулась, то подняла трубку и сообщила сыну, что дневник на месте. Все на месте. Потрепанные листы бумаги, которые она хранила со времен его детства, скрупулезно и методично отражая все события своей жизни. Записи. Доказательства…

В ожидании Рэя мы с Джейд прогуливались по пирсу Санта-Моники.

— Все на месте, сынок, — сказала она, — но кто-то там копался.

Слоан стояла на дальнем конце пирса, опершись на поручень, и смотрела на море — одинокий воин. Я хотела подойти к ней, но вспомнила ее строгое предупреждение и развернулась.

Он надолго замолчал. Когда наконец снова смог говорить, легендарное красноречие оставило его.


Прощай, Слоан.


— Ты уверена? Точно, мама? — с трудом выдавил он.

На открытие выставки работ Лили, организованной Рэем, приходят завсегдатаи галереи с друзьями.

Приходит Ава и пара знакомых со времен работы в аукционном доме.

— Видит Бог, я во многом не уверена в этой жизни. Но тут нет сомнений. Кто-то его брал. У кого-то есть копия.

Удивительно, но здесь и Шарлотта. Большую часть времени она держится в стороне, но перед уходом решается подойти.

Он ничего не ответил, и тогда она продолжила:

— У Эммы все хорошо, — говорит она. — Мне хотелось поделиться этим с тобой.

— Прости меня, Томми. Даже не могу выразить, как мне жаль, что так случилось.

Мы ничем не выдаем нашу общую тайну.

— У тебя все хорошо, Клэр? — спрашивает она.

— Мама, — произнес он.

— Да.

И вдруг испугался, что вот-вот заплачет. Никогда, никогда мать не видела его плачущим, даже когда он был совсем ребенком. И сейчас этого тоже нельзя допустить. Закрыв глаза и стиснув зубы, он ждал. Ждал, когда сможет говорить, не опасаясь, что страх и слабость будут слышны в каждом его слове.

Я думаю о том, как Слоан представила смерть Саймона самоубийством: она удалила записи с камер, уложила его тело в нужную позу, пододвинула пистолет на нужное расстояние под нужным углом и даже придумала мотив — по ее словам, Слоан, которая работала на Саймона, сообщила ему о планируемом расследовании по делу о борделе в пустыне под названием Лолитавилль. Саймон вел себя спокойно, сообщила она полицейским, и она вышла из кабинета в уверенности, что все в порядке. Но едва она дошла до парадного входа, как раздался выстрел. Она бросилась обратно, но он был уже мертв. История выглядела убедительной.

Чуть позже я вхожу в зал, где Рэй развесил картины Лили. У входа в комнату табличка — «Мир Лили». Картины вставлены в черные рамы, на них падает мягкий свет.

— Мне нужно задать тебе один вопрос. Раньше я никогда не спрашивал. Но очень хочу услышать ответ.

Сзади подходит Рэй.

— Какой вопрос, Томми?

— Понравилась выставка? — спрашивает он.

— Зачем?

— Она просто чудесна, Рэй.

— Поужинаем завтра?

— Боюсь, сынок, я не поняла. Что зачем?

— С удовольствием.

— Зачем ты это сделала? Зачем ты обо всем написала? Господи, зачем ты это сохранила?

— Тогда я заеду за тобой после закрытия галереи.

— А для Джейд это не поздно?

Она ответила не задумываясь. Миллион раз она спрашивала себя о том же. И ответ ей был известен.

Рэй качает головой.

— Потому что это единственная вещь, благодаря которой я знала, что существую.

— Нет, мы поужинаем втроем.

Мы — втроем.

Неужели они разговаривали всего несколько дней назад? Ему снова хотелось поговорить с ней. Прямо сейчас. Позвонить и сказать, что все в порядке. Что он все прекрасно понимает. Понимает и прощает, на самом деле прощает, потому что никогда никого не любил так, как ее, даже Элизабет. Вильгельмина Нора Адамсон. Он боготворил ее. Всю жизнь. Когда она была юна и слаба, он стал ее опорой. И не только. Он делал все, что она хотела. Ей не нужно было ничего говорить, он и так знал. И готов был на что угодно, лишь бы только исполнить ее желание. Когда мать стала старше и сильнее, когда благодаря своей красоте сумела удачно выйти замуж, она отблагодарила его. Она знала, о чем мечтал сын, знала, что он считал своим предназначением. И пожертвовала всем, заново создав себя, чтобы стать достойной матерью президента Соединенных Штатов.

Счастье — это так просто.

Я еду домой в машине с открытыми окнами. Теплый ночной воздух пробуждает во мне воспоминания о фестивале искусств, который я посетила несколько лет назад. Там был портрет женщины. Она была связана, но уже освобождалась от своих цепей. Она запрокинула голову к небу, раскинув руки с прорастающими перьями, которые постепенно превращались в крылья — она поднималась над борьбой, предательством, болью, страхом.

«Это оказалось не таким уж и трудным делом, правда, мама?» У них не было корней. Маленькая семья не жила на одном месте подолгу, и их почти никто не помнил. Те же, кто помнил — родственники, бывшие мужья, любовники, — либо давно сошли в могилу, либо спились. А может, были слишком глупы, чтобы понять, что произошло. Официальные документы не сохранились. Они с матерью столько раз меняли имена, что докопаться до правды было почти невозможно. Главное — сообщить достаточно реальных фактов. Пьяница-отец. Первый муж. Второй. И последний. Переезды из города в город. Злоупотребление спиртным. Замечательный сюжет для цветистой сказки: красотка-южанка, которая сумела выбраться из грязи и воспитать будущего президента. Она даже написала автобиографию! Получила семизначный гонорар от самого успешного издателя. А когда воспоминания напечатали, она стала обожаемой героиней для миллионов женщин во всем мире из-за того, что ей удалось справиться со всеми невзгодами. И не просто справиться. Восторжествовать над своим прошлым.

Будь это так просто, мы бы все парили как птицы.

Конечно, на самом деле это прошлое никогда не существовало. Вернее, существовало до определенной степени.

Это нелегко — но это возможно.

До очень важной степени.

«Спасибо, мама, — подумал он. — Хотя тебе было не так уж и плохо, не так ли? С тех пор как я пошел вверх, ты жила хорошо. Оказалась в центре внимания и славы, найдя свое место. Могла посещать бега и сидеть в лучшей ложе, государственные мужи лебезили перед тобой. Но все же хочу, чтобы ты знала: я тебе благодарен. За все, от чего ты отреклась ради меня. И за то, что хранила молчание. За то, что по-своему очень меня любила.

За то, что позволяла любить тебя.

И я тебя прощаю…»

Президент Томас Фредерик Адамсон открыл глаза, и в голове перестало шуметь. На какой-то миг он оказался сбитым с толку. Где он? Кто говорит? Затем понял: «Конечно! Это ведь обсуждение бюджета». Встречу назначили несколько недель назад. Необходимо было принять решение по затратам на оборону и о сокращении расходов. А сейчас выступает министр обороны. Сердится. Ему кажется, что сокращение расходов не только деморализует армию, но приведет к снижению боеспособности страны.

Министр что-то монотонно бубнил, и Том Адамсон перестал его слушать.

Он думал о еще одной любви в своей жизни.