Аня была спокойна. Она смотрела на мужа, ожидая, что сейчас он спокойно достанет из нагрудного кармана удостоверение, а кавказцы начнут трясти своими документами. Но на ее глазах случилось неожиданное.

Лучше  б меня тошнило от одного вида молока в самом начале аренды. Я бы назло ей таскал  домой банки и пакеты с нормальной едой. И ни за что не стал бы пить то густое  пойло с привкусом потрохов. Но каждый вечер мать приносила его в огромных  кувшинах, слегка дымящееся, и оставляла на кухонном столе, чтобы сыновья могли поесть.  Звуки, издаваемые ими во время трапезы, заставляли меня задуматься о новом  жилье. И я съехал бы, не коснись я молока.



В открытое окно машины донеслась разноголосица, в которой Аня разобрала названия нескольких животных: козел, петух… Потом она увидела, как ее Медвежонок (а не козел, не петух, не пес!) дружески положил руку на плечо первого кавказца, который еще оставил в салоне одну ногу, но встать на асфальт двумя так и не успел. Михаила вдруг резко качнуло, словно он собирался падать, но равновесие потерял его противник. Его рука словно застряла в его же нагрудном кармане, неудобно выставив вперед локоть. Медвежонок встряхнул кавказца, словно запылившуюся куртку, отчего тот ударился затылком о распахнутую дверцу «Жигулей» и уже совсем как предназначенная в стирку одежда рухнул вниз.

Всякий  раз, когда я оставлял коробку или бутылку в обычно пустующем холодильнике  \"Дэйнти Мэйд\", она выливала мое обычное \"магазинное\"  молоко, будто это какая-то отрава. Не имея другого выбора, я взял за привычку  хранить у себя под раскладушкой маленький запасной контейнер. Но однажды, когда  я вытряс из него последнюю каплю, и мне захотелось горячего чая, чтобы отогнать  ночную прохладу, меня вынудили попробовать ее продукт. Чтобы подбелить чай, я налил  в него чайную ложку ее молока из кувшина, оставленного на кухонном столе. Получилось  очень вкусно. Это был лучший чай, который я когда-либо пробовал. Густой и  сладкий, он согрел меня как стаканчик виски, и наполнил живот не хуже плотного  ужина. Затем, несколько дней спустя, я попробовал его с хлопьями. Добавил всего  несколько ложек, отвернув нос от запаха. Когда я ел, каждый глоток оборачивал  мое тело в теплые пуховые подушки и наполнял голову сонливостью и обещанием  хороших снов. Втайне я ходил к тому кувшину снова и снова, словно дремотный  медведь, нашедший в бревне медовые соты. В конце концов Итан увидел меня и  помчался в соседний дом. Когда он вернулся с матерью, та улыбалась, и щеки у  нее светились румянцем. Это было начало моих проблем.

Аня хотела крикнуть, предупредить, что на Михаила замахнулся водитель, но ее Медвежонок как-то лениво, словно отмахиваясь от комара, без всякого желания его прихлопнуть, повел рукой. Его противник очень неловко провалился вперед, схватился за свой автомобиль. А длинный, худощавый Медвежонок орудовал уже с его шеей, рукой и ногой, уверенно, как слесарь высшего разряда с какой-нибудь заготовкой.



Если  б только я доверился своим инстинктам. Возможно, предыдущий квартирант доверился  своим и сбежал. Понимаете, в той маленькой комнатке наверху, со шкафом,  засаленными обоями и детской раскладушкой, с которой у меня свешивались ноги, до  меня жил еще один человек. Я видел его метки и знаю, что ему снились эти сны.  Возможно, он прятался под кроватью от этих грез о плясках на молочно-зеленой  траве и выцарапывал остатки своего \"я\" на деревянных досках под  крошечными пружинками. Молоко, молоко, молоко, - царапал он снова и снова  ногтем или пряжкой от ремня. Ему была знакома эта тяга, когда тысячи рыболовных  крючков впиваются тебе в живот, и пронзительный внутренний голос кричит так,  что готовы лопнуть перепонки. Но где сейчас этот предыдущий квартирант? Если он  убежал, то смогу и я. Скоро.

Третий кавказец выскочил из машины с другой стороны. В руках он крутил металлический ломик, но не спешил атаковать Михаила, наоборот, отступал по сырому газону к худеньким, заморенным деревцам, таким же, как грейпфрут в кабинете Корнилова. Михаил быстро обошел красную «семерку», на ходу запуская правую руку себе под мышку. Но, не дожидаясь появления руки на белый свет, кавказец отшвырнул монтировку и довольно профессионально, на взгляд Ани, побежал куда-то за павильоны и кучи накопанного дорожниками грунта.







Аня хотела выйти из машины, но муж довольно жестко велел ей не высовываться. Корнилов, не спеша, проверил у едва шевелившихся кавказцев документы, что-то записал себе в блокнот, сказал им на прощание несколько слов и вернулся в свою машину. Проезжая мимо красной «семерки» с тонированными стеклами, Аня через опущенное с ее стороны стекло слышала, что водитель-кавказец плачет, всхлипывая, как ребенок.



— Никогда мне не мешай, когда я работаю, — тихо сказал Корнилов, когда они уже порядочно отъехали от места происшествия.

***

— Какие еще у тебя есть для меня «никогда»? — спросила Аня.



— Никогда на меня не обижайся, — ответил Михаил. — Потому что самая сильная боль для меня — твоя обида.

Запертый  в комнате без молока, я пытался справиться с накатывавшими волнами желтой  лихорадки. Иногда голова у меня немного прояснялась, но не в положительном  смысле, как раньше на работе, перед тем, как я ужинал с аппетитом. Когда  позволяло самочувствие, и я мог немногого двигаться, я писал под кроватью  крошечные заметки для следующего человека, который займет эту комнату, будет  пить молоко и отдавать на стирку матери свою одежду.

Другие машины явно зауважали синий «Фольксваген-Гольф» и решили держаться от него подальше. На трассе стало свободнее. Они ехали, куда вели их белые на синем стрелки дорожных знаков, и молчали. По сторонам дороги уже мелькали деревянные домики, прозрачные заборы и выставленные к обочине безнадзорные ведра с картошкой.



— Почему ты не показал свое удостоверение? — спросила Аня.

Сейчас  отец стоит за дверью. Он поднимается каждый день и что-то чирикает, как  обезьяна, но я не впускаю его. До того, как я разбил молочный кувшин, мать  раньше пугала меня отцом. \"Мой муж укусит тебя\", - говорила она, -  \"если ночью ты не пойдешь к Итану\". Итану одиноко в своей маленькой  коробке, но солома в ней пахнет, как мясные стулья внизу, и терпеть не могу  находиться в ней с ним. Мне придется подождать, когда Итан и отец уйдут от  двери моей комнаты, тогда я предприму следующую попытку побега.

Михаил ответил не сразу.



— На этот счет в дзенских трактатах сказано много красивых, но не до конца понятных слов. Особенно если пытаешься понять их, сидя в кресле, прихлебывая сладкий чай. Я почувствовал, что разойдись мы сейчас мирно, со словами: «Извини, начальник, мы больше так не будем», трещина в этом мире, через которую сочится зло, останется.

А  еще по ночам раздаются шумы. Самые худшие исходят из комнаты Саула.

— Поэтому ты сделал трещины в их костях?



— Я все контролировал. Могу дать тебе полный отчет, как по медицинской карте, какие травмы ими получены.

С  тех пор, как я здесь, Саул придерживается одной и той же процедуры. После  работы и трапезы он всегда идет к себе в комнату, соседнюю с моей, читать свои  тяжелые книги, и не выходит до следующего утра. Ранним вечером, когда мать  стуком по стенам объявляет о начале комендантского часа, остальные отправляются  спать. Но сейчас, большую часть ночи я не сплю. Ворочаюсь и слышу, как она  поднимается по лестнице. Я знаю, что это она, потому что ноги у них звучат  по-разному, как и их голоса. Итан карабкается, Саул шаркает, отец цокает, а  мать семенит, как курица по соломе. Большинство ночей она поднимается по  лестнице, скребя своими птичьими ножками, и идет в комнату Саула. Затем я  зажимаю себе уши, чтобы не слышать те бухающие звуки.



— А удар затылком о дверь машины? — удивилась Аня. — Ты был уверен, что не убьешь его?

Но  сны - самая пугающая часть моего плена. Сейчас я никогда не знаю точно, сплю я  или бодрствую, и все хорошие сны ушли. Я словно застрял в своей крошечной  комнатке, то засыпаю, то просыпаюсь. Иногда меня тревожат звуки за окном, которые  издает отец. Думаю, теперь он спит возле двери. А еще мне снятся танцы. Весь  сад освещен желтой - цвета моей лихорадки - луной, то и дело закрываемой  тонкими облаками. Звезды становятся будто ближе к земле, и семья образует круг.  С кваканьем и воем Итан и отец скачут вокруг матери, которая медленно ползает  на четвереньках, опустив голову в траву. А Саул читает что-то в стороне нараспев  своим лающим голосом. В руках у него открыта книга, и он сидит у меня под  окном, словно белый светящийся кит на каком-то странном пляже. Они взывают к  чему-то в небе на языке, который я никогда не слышал, и который не понимаю. Но  те имена и слова выдергивают меня из сна, и иногда я кричу.

— Если немного пониже, то да. А так — небольшое сотрясение мозга. Хотя не уверен, что там можно что-нибудь сотрясти.



Когда  я просыпаюсь, я всегда стою у окна и гляжу вниз на молочно-зеленую траву, весь  взмокший от пота. Сад пуст, но на лужайке все еще остается едва заметный  вытоптанный круг. Затем мягкие стебли травы выпрямляются, и в центре медленно  исчезающего круга лужайка серебрится от полуночной росы.

Корнилов был сосредоточен на дороге, как гонщик «Формулы-1», хотя они ехали не спеша. Аня толкнула его плечом. Не дождавшись реакции, боднула головой.



Я  мог бы разбить окно и слизать эту влагу. Чтобы остановить желтую лихорадку и  смочить пересохшее горло, оставившее меня без голоса. Три дня и три ночи во рту  у меня не было ни росинки, и я почти полностью обессилел. Возможно, последний  глоток молока поможет мне сбежать, но если отведать той сливочной сладости, уже  нельзя себе доверять.

— Медвежонок, ты сердишься на меня за глупые вопросы? Разве я виновата, что они лезут в голову? Это, наверное, влияние факультета журналистики. Вообще, ты мне очень понравился. Я бы по уши влюбилась в тебя, если бы и так не была влюблена по самую макушку.



На  четвертый или пятый день у меня в комнате появляется запах. Если я не попью в  ближайшее время, то высохну и умру. Я щупаю свое лицо медленно шевелящимися  пальцами, касаюсь обвисшей кожи. Все тело у меня пожелтело. Даже белые волоски  на моем животе умирают. От лихорадки и тошноты меня охватывают судороги, но  из-за слабости я их почти не замечаю.

Неожиданно Михаил затормозил машину, выскочил также проворно, как во время драки. Но на этом его проворство закончилось. Аня увидела, что он стоит около одинокого ведра с цветами и не знает, что делать. Корнилов, потешно вытянув шею, осматривал огород в поисках хозяйки или хозяина. Он был явно растерян. Потом неуверенно крикнул, вернее, попытался, но у него это плохо получилось. Наконец, он попробовал свистнуть, но лучше бы он этого не делал. У него получился скорее успокоительный, усыпляющий посвист, чем призывный свист.



Неважно,  насколько остры зубы у отца и как быстро он умеет бегать, или насколько велики  лесные птицы, я должен убежать сегодня ночью. Понимаете, сегодня все они поднимались  наверх и разговаривали через дверь.

Аня, сидя в машине, от души насмеялась над Медвежонком, удивляясь, как этот человек, так уверенно разобравшийся с дорожными хулиганами, совершенно беспомощен в такой простой ситуации. Наконец, она сжалилась над ним и бибикнула пару раз. Хлопнула дверь, и из некрашеного приземистого домишки выбежала такая же по росту и по одежде бабулька.



-  Нехорошо оставаться там. Приходи и выпей молока, - сказал Саул. - Сегодня -  очень важная ночь. Все готово, и ты не захочешь это пропустить. Мы все очень  усердно работали, чтобы принять тебя в нашу семью.

— А я и не знал, что надо так подавать сигнал, — признался Михаил, засыпая Аню разноцветной, благоухающей, влажной мешаниной цветов.



Итан  просто жужжал и повизгивал, но мать сыпала угрозами.

Потом они долго целовались в машине, а когда перевели дух, заметили, что бабулька наблюдает за ними, прячась за смородиновым кустом. Поняв, что ее заметили, она всплеснула руками и побежала в дом.



-  Это твой последний шанс, - сказала она. - Если выйдешь прямо сейчас, я не  позволю моему мужу кусаться, и мы забудем о том, каким плохим ты был. Но если не  выйдешь, я усыплю тебя навсегда. Суну твою большую башку в миску с водой и  утоплю, как предыдущего жильца. Ты же так славно рос, - продолжала она. - Почти  уже готов. Тебе осталось совсем немного подрасти, чтобы присоединиться к нам.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказала Аня по пути домой. — Зачем тебе понадобился Афанасьев?



Ярость  не дает мне уснуть, и я, придвинув кровать к двери, сел на нее. Если  присоединюсь к ним, значит, мне конец. Когда она упоминала это, в ее голосе  было ликование. Пусть танцуют под этими испарениями и желтой луной. Когда они  соберутся на лужайке, меня уже здесь не будет.

— Наверное, потому, что я — чудак, — улыбнулся Корнилов.







— Это-то я знаю, — согласилась Аня. — А все-таки?



***

— Ищу кое-какую пищу для размышлений. Но если бы я рассказал эти свои мысли начальству, меня тут же выгнали бы с работы. А скажи я их тебе, ты бы решила, что я чокнутый.



— Я и так знаю, что ты у меня… хитроумный, — сказала Аня.

Теперь,  когда снаружи тихо, мысли о побеге вызывают дрожь, и под ложечкой начинает  посасывать. Я встаю и принимаюсь осторожно отодвигать раскладушку от двери. Мало-помалу,  одновременно слушая, не идет ли отец. Дом наполняет тишина. Возможно, они в соседней  половине. Все, что мне нужно сделать, говорю я себе, это покинуть сад,  пробежать через лес, а затем перелезть через ворота у автобусной остановки. И  на этот раз, если дети закричат, я уже не вернусь назад.

— Ты имеешь в виду того сервантесовского дурака? Сочетание дури, бредней, изобретательности, фантазии, находчивости?



— Даже если бы я обозвала тебя полным идиотом, ты все равно не имел бы права на меня обижаться, — ответила Аня, удивляясь его литературной хватке.

Выглядывая  сквозь узенькую щель между дверью и рамой, я не вижу никого на грязной  лестничной площадке. Поэтому выхожу, тихо и чуть судорожно дыша, в темный дом.

— Это почему же?



— Разве ты не заметил вкравшийся родительный падеж в этой фразе? «Ты у меня…»

На  неосвещенной лестнице меня окружают сливочные запахи, словно мягкие руки,  тянущиеся из пятен на стенах. Наверное, молоко здесь даже в кирпичах под  грязными обоями, и я хватаюсь за свое обвисшее лицо, чтобы остановить  головокружение.

— Ну, с падежами у меня туго, — признался Корнилов, но тут же поправился: — с русскими. Японские падежи я знаю довольно прилично. Именительный, винительный, дательный, направления, предельный…



Я  иду в сторону кухни, с розовым светом и мерцающими тенями на столе и шкафах,  которые видно от подножия лестницы. Прохожу мимо маленькой гостиной со стульями  из конского волоса, которые пахнут испорченным мясом. Подумываю посидеть там какое-то  время, чтобы перевести дух и унять дурноту. Но при мысли о сидении на тех  мясных штуках, в окружении шелковых обоев, потемневших от сырости и пахнущих  серой, мне становится еще хуже.

Михаил забормотал какие-то «ва», «но», «ни», «мадэ»…



Лампы  на кухне горят, но кувшины пусты. Я заглядываю в них, и сухая отрыжка  подступает к горлу. Глаза жжет от горячих спазмов, щиплющих мои внутренности  раскаленными щипцами. В эмалированном холодильнике \"Дэйнти Мэйд\" тоже  ничего нет. Ванильный свет заливает полки из матового стекла и заставляет  отступить обратно к столу. Я не могу перестать шмыгать носом или облизывать  губы. Язык у меня сухой, как ломоть хлеба. Он высовывается между толстых губ и  касается холодных кувшинов цвета слоновой кости.

— Эй, Медвежонок! — Аня ущипнула его за мочку уха. — Впереди дорога, я справа, дуб — дерево, собака — животное, Россия — наше отечество, смерть неизбежна…



Тут  я слышу песню. Голос Саула проникает сквозь кухонную стену, соединяющую нас с  домом матери. На фоне его лая звучит странная музыка из семейного хора.  Соскальзывая на холодный плиточный пол, тщательно подметенный матерью, я  чувствую, как ритмы и вой цепляются за мое липкое от пота тело. Издавая животом  посасывающие звуки, я выползаю по полу через заднюю дверь на молочно-зеленую  траву.

— При чем здесь смерть? — удивился Михаил.



Теперь  во мне борются два голоса. Один шепчет о воротах и побеге, направляет взгляд  моих прищуренных глаз к арке в деревьях, где на темных досках висит  металлическое кольцо. Но другой голос пронзительно кричит.

— Какой же ты у меня еще серенький, — сказала Аня нежно. — Колдуй баба, колдуй дед, колдуй серенький Медведь. Это эпиграф к одному знаменитому роману, взятый, между прочим, из обычной грамматики. Мне еще тебя воспитывать и воспитывать, образовывать и образовывать… А смерть, к твоему сведению, всегда при чем. Тебе, как самураю, это должно быть известно.



Михаил кивнул, подтверждая Анины слова.

Я  иду искать молоко.

— Ты не уходи от ответа в дебри японской грамматики и самурайский кодекс чести, — не сдавалась Аня. — Что ты там надумал? Я же не выгоню тебя с работы, а чокнутого Мишку не брошу, потому что он хороший.



Плача,  я двигаюсь, словно нечто, желтое и мягкое, выпавшее в траву из грубой руки  рыбака. Медленно пробираюсь к задней двери материнского дома, не в силах остановить  себя, и кричащий во мне голос смягчается. Вот так, только один глоточек, и тебе  будет лучше, - поет он.

— Да я и сам хотел с тобой поговорить на эту тему, — ответил Михаил. — Странные наблюдения, совпадения. Ты обратила внимание, что во время нашей свадьбы, судя по заключению экспертов, в момент смерти Синявиной одновременно открылись все окна и двери в банкетном зале?



— Оля мне то же самое сказала.

В  предвкушении молока скребущее ощущение внутри меня утихает. Моя голая плоть  блестит под гигантской луной, низко висящей в ночном небе над молочно-зеленой  травой, чьи ласковые стебли скользят подо мной, словно подталкивая меня в  направлении кухни. Перелезая через маленькую ступень перед дверью, я морщусь,  когда грубый камень впивается в мой бледный живот.



— Правда? — Михаил оживился. — Значит, мне не показалось.

На  кухне у матери зажжены четыре лампы с розовым маслом, и мне кажется, будто я  все еще нахожусь на полу нашего дома. В основном здесь все такое же, только  между настенными шкафами и рабочей поверхностью - окошко для раздачи. Вид маленьких  закругленных вмятин на чисто подметенной плитке, оставленных отцовскими ногами,  заставляет меня встать. Семейная песнь смолкает. По другую сторону окошка для раздачи  раздается чмоканье губ.



— Она даже спросила об этом администратора. Он ответил, что пожалуется в строительную фирму, которая устанавливала им стеклопакеты…

Из  пересохшего рта вырывается сипение, и я вижу, как мои руки тянутся к окошку.  Толстые пальцы двигаются сами по себе, пытаясь нащупать отверстие, в которое  можно просунуть большой палец. Дверцы окошка бесшумно скользят по полозьям, и в  образовавшееся отверстие падает свет с кухни. Я гляжу в шевелящуюся тьму, мои  глаза следуют за воронкой розового света, падающего, словно луч в церковное  окно.



— А что Оля тебе сказала по этому поводу? — перебил ее Корнилов.

Я  вижу, как по полу движутся бледные фигуры. Влажные и переплетенные, члены семьи  извиваются перед матерью, которая, сидя на корточках, раскачивается взад-вперед.  Кто-то с влажным лицом прерывает трапезу и что-то скулит кормилице. Затем  следующий размыкает губы, показывая маленькие квадратные зубки, после чего  отворачивается от меня. Все они мяукают, затем откатываются в сторону, и  розовый свет падает на мать.



— Ничего, — Аня припомнила их разговор в кафе на Гороховой. — Нет, точно ничего. Мы о чем-то другом заговорили.

Крошечные  пальчики сжимают подол цветочного платья, удерживая его под подбородком. Ее  глаза полны возбуждения. Я вижу раздутый живот с плодородными грудями среди  белых волос. Прозрачные слезы сладкого молока, такого густого и манящего,  падают на членов семьи и что-то растопляют внутри меня.

— Оля совсем не дура, даже очень, даже совсем, совсем… — пробормотал Михаил.



— В том-то и дело. Я вообще не могу примириться, что вы с первого дня, как познакомились, общаетесь приблизительно, как кошка с собакой. Ревнуете меня друг к другу, что ли? Я как-нибудь устрою вам очную ставку и положу этой тихой вражде конец.

Широко  улыбаясь, мать приглашает меня присоединиться.

— Я прочитал об этом у Афанасьева, — сказал невпопад Анин муж.



— О чем? О ревности, вражде?





— Нет, о дверях и окнах, которые одновременно распахиваются в ночь, как бы перед кем-то приближающимся к дому. А ты проходила в университетском курсе средневековую «Легенду о Тиле Уленшпигеле»?



— Шарля Костера? Да, сдавала. Никакая она не средневековая, Серенький Медвежонок. Костер написал ее, кажется, во второй половине девятнадцатого века.

— Неважно. Я фильм смотрел. Там был один персонаж, рыбник. Там тоже находили под утро людей с разорванными шеями, перекушенными шейными позвонками.

— Ты хочешь сказать?

— Окна, двери, свадьба… Все народные приметы говорят одно. Предки славян и восточных, и западных, и каких хочешь, сказали бы нам сейчас одно: Люду Синявину убил оборотень… Такую версию можно докладывать начальству? Ты как думаешь?

Супруги Корниловы замолчали. Хорошо, ладно работал двигатель почти новенького «фольксвагена», урчал, словно переваривал километры дороги. Молчание была нарушено самым современным на сегодняшний день способом — зазвонил мобильник. Михаил «поддакивал» кому-то, становился заметно мрачнее.

— Собаки, — сказал он, наконец, когда разъединился. — Собаки… Обнаружен еще один труп молодой женщины, с разорванной шеей. Конечно, никакой это не оборотень, а просто серийный маньяк… Просто маньяк…

* * *

…Обостренное чувство собственности. Бывает такое? Ведь это не простая человеческая жадность. Это не та жаба, которая душит. Этот зверь будет покрупнее и позубастее. Но если вам хочется поиграть в добрые слова, то пожалуйста. Ежедневно, ежечасно нам что-то нужно, мы тянем в себя что-то снаружи, из этого мира, мы потребляем. Эти наши потребности, это — благо… Вот вам и добрые слова. Благодать. Благородство. Благосостояние. Благая весть… Благая весть для человека была в одном: Всевышний дал ему собственность. Казалось бы, ничего не произошло. Человек поднял с земли палку, она показалась ему удобной, он ее понес на плече. Потом он кого-то ей бил. В следующий раз он сделал то же самое, но когда друг, брат или его самка хотели взять эту палку себе, человек не позволил. Потому что это был другой человек, качественно другой человек, преображенный сознанием собственности. Он не позволил, он ради этой ничтожной палки убил…