Последний штик
Покойтесь с миром – первая мысль, которая приходит мне в голову, когда штаны падают на дно мусорного бака.
Вторая мысль – о том, насколько счастлив, вероятно, будет Зандерс, но я отгоняю этот образ прочь. Думать об Эване Зандерсе, когда на мне нет штанов, – плохая идея, и это случается гораздо чаще, чем мне хотелось бы признать.
Сменив майку с номером Райана на безразмерный свитер с круглым вырезом, я сажусь на кровать, горя желанием узнать, кто, черт возьми, сделал мне подарок. Открытки снаружи нет, только идеально ровные края светло-голубой оберточной бумаги, оранжевая лента и бант в тон.
«Штик» на идише – кусок, одна штука чего-либо, заранее заготовленная шутка в арсенале комика.
Внутри – коробка какого-то дизайнерского бренда, хотя я не знаю, какого именно, но уже по одному качеству коробки ясно, что это слишком дорогой подарок.
«Смешной я человек, – подумал он, расплющивая сигаретный окурок о похожее на луну яйцо. – Настоящий, что б меня, приколист!»
И теперь я точно знаю, от кого он.
Он отодвинул от себя поднос.
Простой кусочек картона, лежащий поверх причудливо сложенной папиросной бумаги, подтверждает мою догадку.
«Посмотрите на смешного человека!» – Его лицо волшебным образом преобразилось, приняв соответствующее выражение, когда стюардесса забирала поднос. Ничего другого от него и нельзя было ожидать, он же, в конце концов, такой забавник. «Не смотри на меня, милочка, лучше посмейся». Пожав плечами от отвращения к самому себе, он повернулся к иллюминатору. Из стекла на него смотрело его собственное лицо с классическим греческим профилем. Он презрительно фыркнул этим греческим носом.
За крылом самолета, где-то далеко внизу сквозь утреннее марево смутно виднелось серо-голубое лоскутное одеяло Огайо. «Теперь я лечу, – размышлял он. – Теперь я лечу. Я уезжал в грузовике с фруктами. А теперь я – Марти Филд, король кретинских комиков. И я лечу. Вееесело!»
Стиви!
Он закурил еще одну сигарету с сердитым и саркастическим видом.
Возвращаешься в Лейнсвилл. Домой. Возвращаешься ради признания. Ведь они почитают именно тебя, Марти Филд, только тебя. За исключением генерала Лейна, основавшего город, в Лейнсвилле больше нет ни одного достойного почитания жителя. Так что, возвращайся. Тринадцать лет спустя. Как матрос, явившийся из тринадцатилетнего плавания, приятель. Возвращайся, Марти Филд, и взгляни на эти дивные незабываемые лица из твоего безумно счастливого прошлого. Давай, Марти, малыш. Возвращайся!
Имею ли я право залезть тебе в трусики, если покупаю тебе брюки?
Он шлепнул по кнопке над головой, вызывая стюардессу. Выражение его лица снова изменилось, теперь оно усмехалось.
Шучу… наверное. Счастливого Рождества,
– Как насчет пары кусочков сахара, дорогуша? – спросил он, когда она с вопросительным видом наклонилась над ним.
Зи.
«Ага, куколка, я их вижу! Размер не меньше третьего номера? Да, они очаровательны! А теперь, как насчет сахара?»
(Пожалуйста, избавься от этих отвратительных спортивных штанов. Никто не должен их видеть.)
Когда она положила сахар ему на ладонь, он одарил ее легкой улыбкой, точно рассчитав степень ослепительности. Затем достал один кусочек из обертки и стал грызть его, задумчиво глядя в иллюминатор.
Мысли о соприкосновении с чем-то куда более зловещим и значимым в доме № 82 по Эджхилл-роуд снова вызвали волны паники у нее в животе. Она призналась себе, что ожило и сильнейшее любопытство, так что Стефани в конце концов не смогла больше концентрироваться на ограниченных перспективах работы в сфере услуг – в униформе и за грошовую зарплату – в которой так отчаянно нуждалась. И вскоре вместо вероятных или невероятных трудовых перспектив она начала выписывать увиденное в доме.
Ты только подумай, Марти Филд. Вспомни, что было раньше, когда ты еще не носил имя Марти Филда. Тринадцать лет назад тебя звали Морри Фельдманом, ты был обычным подростком. Вспомни давнее время и подумай о том, что помнят о тебе те лица из прошлого. Какие у них остались воспоминания? Ты чертовски хорошо знаешь какие, и ты знаешь, что они скажут теперь, когда ты вернешься в Лейнсвилл ради признания и аплодисментов. Что сможет вспомнить о тех днях миссис Шэнкс, живущая в соседнем доме? О чем думает Джек Уилдон, твой одноклассник? И Пегги Мэнтл? А что насчет Леона Поттера – когда-то вы с ним были не разлей вода? Что за небылицы он насочиняет из полузабытых образов и своих фантазий? Ты знаешь людей, Марти Филд. Ты их отлично изучил; вот почему твои комедии так популярны… потому что ты знаешь, о чем люди думают, какие у них причуды. Так что поразмышляй, малыш. Твой самолет подлетает к Кливленду, и там тебя встретят, чтобы отвезти в Лейнсвилл. Хорошенько пораскинь мозгами. Вообрази их мысли, малыш Марти!
Стефани посвятила каждому явлению, с которым столкнулась, отдельную страницу в блокноте, и была поражена тем, как быстро они множились.
Улыбка на моем лице до боли широкая. Зандерс, похоже, не из тех, кто покупает подарки своим бывшим, но с той ночи он уже не один раз успел меня удивить.
Моя рука касается мягкой черной ткани. Возможно, это самый роскошный материал, к которому я когда-либо прикасалась, и это очень в духе Зандерса. Конечно, он купил мне дизайнерские спортивные штаны. Я даже не хочу знать, сколько они стоят.
Начав с трех сущностей, почувствованных в первой своей комнате и обозначенных как «ПОД КРОВАТЬЮ/В КАМИНЕ/ШАГИ», продолжив «РУССКОЙ ДЕВУШКОЙ С 3-ГО ЭТАЖА», «ГОЛОСОМ В ВАННОЙ» и «ЖЕНСКИМ ГОЛОСОМ, СОСЕДКОЙ ПО ВТОРОМУ ЭТАЖУ», она дошла до страницы, озаглавленной «ТЕ, КТО ПЕРЕМЕЩАЕТСЯ». Здесь она написала «ЗЛОБНЫЙ МУЖЧИНА – ВСЕ ТРИ ЭТАЖА» и «ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ХОДИТ (которая забежала ко мне в комнату из коридора и заговорила со мной)». Последнее замечание сопровождалось сноской: «Или это та же самая, что села на кровать в комнате на третьем этаже?»
И он купил мне не одну пару, а три, разных размеров.
Миссис Шэнкс: Ну конечно же я помню Марти. Он часто бывал у меня дома. Мне даже кажется, что он чуть ли не поселился у меня на крыльце. Хороший был мальчик. Я помню его маленькое худое личико (знаете, он был таким хрупким ребенком!), но оно всегда улыбалось. Он обожал печеньки, которые я пекла на Рождество. Просил меня готовить их круглый год. И какое у этого ребенка было воображение… он мог прийти на пустырь за домами и превратить его в настоящий форт, выкопать там крепость и играть в ней целый день со своими игрушечными пистолетиками. Даже тогда он был особенным. Уже тогда он знал, что однажды прославится… он был из таких людей. И семья у него была хорошая, без этого он бы вряд ли чего-то добился.
Ее списки сводились к нескольким столкновениям с как минимум семью разными сущностями.
Этот парень – самая странная смесь клише и непредсказуемости, которую я когда-либо встречала, и он заставляет меня постоянно гадать, какой он на самом деле. Коробка немного пахнет им самим, как будто, возможно, она несколько дней пролежала в его квартире, прежде чем он завернул ее и отправил.
Эван Деннис: В Марти всегда была божья искра. Это даже трудно передать словами. Упорство, целеустремленность, нечто такое, что двигало его вперед. Я часто общался с его отцом – вы же помните Лью, ювелира, правда? Мы с ним говорили о Марти. Мы с его отцом были довольно близки. Какое-то время Лью волновался за мальчика, он был таким неугомонным. Но я всегда говорил: «Лью, не нужно переживать за Морри (его так звали до того, как он сменил имя, знаете, я ведь был очень близок с его семьей). У него все получится, у этого парня. Он очень хороший». Да, я прекрасно помню его семью. Знаете, мы ведь были очень близки.
Растущее подозрение, что она постепенно соскальзывает в какую-то разновидность психоза, заставило ее задуматься, как это проверить. Может, у семейного врача. Душевная болезнь мачехи была причиной, по которой Стефани сдавала психологию, так что она кое-что знала в этой области.
Джек Уилдон: Конечно, я знал его, черт возьми! Ребята его часто задирали. Он росточком не вышел, ну и… Но я взял его под свое крыло. Мы с ним дружили. Черт возьми, мы любили кататься на велосипедах допоздна, наматывали круги по Ментор-авеню при свете фонарей. Нам это так нравилось! Мы были очень дружны. Черт возьми, возможно, я был его самым лучшим другом. Всегда звал его с собой, когда мы собирались играть в бейсбол. Играл он не очень хорошо из-за маленького роста и прочих недостатков, но, черт возьми, он все равно должен был играть со всеми, и я уговаривал остальных мальчишек взять его в команду. Всегда поддерживал его. Да, мне кажется, в детстве я знал его лучше всех остальных.
Я не собираюсь лгать, мое сердце трепещет сильнее, чем мне хотелось бы. Подарок чертовски продуман и может показаться случайным только стороннему наблюдателю. Он охаивал мои спортивные штаны с тех самых пор, как я впервые увидела его в самолете, и то, что он не только помнит, но и выбирает то, в чем, как он знает, мне будет комфортно, а также делает комплименты, когда я демонстрирую свое тело, заставляет меня чувствовать себя… понятой.
Изученные ею теории относительно личностных расстройств предполагали, что душевные болезни часто развиваются до родов и бывают унаследованными. Ее дядя по материнской линии был шизофреником. Он покончил с собой, как и один из его сыновей, живший в Австралии – кузен, которого она никогда не встречала. Может быть, у нее был тот же ген?
Пегги Мэнтл: Честно признаюсь, я его любила. Он не был самым сильным или самым красивым мальчиком в школе, но даже тогда, в детстве, он был таким… таким, не могу подобрать нужного слова… динамичным. Знаете, я его просто любила, вот и все. Он был замечательным. Слов нет, каким замечательным. Я его любила, вот и все.
Влюбленность, насчет которой я недавно солгала отцу, кажется все более очевидной.
И все же мыслям о том, что она страдает галлюцинациями, противоречило ее нынешнее окружение; теперь, когда она сидела в хорошо освещенном кафе, окруженная вполне материальным и обыденным миром, ее ощущения в доме виделись какими угодно, только не нормальными или объяснимыми. Может ли психическое заболевание просто выключиться, когда выходишь на улицу? Уж конечно, это почти непрерывное состояние. Это подкрепляло сомнения, что в ее переживаниях была виновата шизофрения; болезнь не давала бы ей покоя, и Стефани слышала бы голоса и сейчас.
Но это по-прежнему плохая идея.
Леон Поттер: Марти? Мы здорово проводили время вместе. С ним никто не мог сравниться. Мы были просто чокнутыми. Брали цветные мелки с треугольником на коробке и банные полотенца, которые повязывали вокруг шей, и называли себя «Сышики-йети». На самом деле, конечно, имелись в виду «Сыщики-дети», но мы просто придуривались. Сами выдумывали преступления, а потом их раскрывали. Например, вытаскивали бутылки с молоком из деревянных ящиков, которые стояли у каждого дома, и притворялись, будто их украл молочный вор, а мы его ловим. Славное было времечко! Марти мне очень нравился. Буду рад снова его увидеть. Интересно, помнит ли он меня? Ну, конечно же, помнит!
Мир вокруг кафе казался поразительно будничным и ограниченным в сравнении с тем, куда она возвращалась каждый вечер в Перри Барре. Бутики и рестораны Гэс-стрит-Бейсин и горизонт, над которым возвышалась новая библиотека, представлялись плевком в лицо грязному и зловещему мирку Эджхилл-роуд. Вне дома мир был местом, где суеверия и фантазии о сверхъестественном были уделом детей, книжек, видеоигр и фильмов.
Из этого ничего не может выйти, кроме того, что в конечном итоге мое сердце будет разбито, но я решаю, что только сегодня проигнорирую это напоминание и позволю себе получить удовольствие от продуманного подарка Зандерса.
Ткань, скользящая по полным бедрам, на ощупь напоминает масло. И сегодня утром я побрила ноги. Ну, только голени, потому что я слишком ленива, чтобы брить их целиком, так что мягкая ткань на ощупь очень приятная и словно кремовая.
Выход в город хотя бы вывел ее из состояния, походившего уже на непрерывный бред. А ведь с этим миром она шла в ногу всего несколько дней назад. Обстоятельства заставляли ее гадать, не существует ли она теперь в двух очень разных слоях реальности одновременно – естественном и неестественном.
Все эти лица начинают кружиться и исчезают, как только над креслом зажигаются таблички с надписями: «Пристегните ремни» и «Не курить». Возвращаются обратно в тот мир без острых углов, где им и было самое место, – внутрь твоего разума, Марти Филд. Они исчезли, а ты здесь, и самолет заходит на посадку в Кливленде. Так что думай хорошенько… и отвечай очень осторожно. Ты не забыл?
Я и не знала, что можно почувствовать возбуждение, надевая одежду для отдыха, но я чувствую себя чертовски возбужденной.
Составление списка паранормальных явлений в блокноте для поиска работы начало казаться нелепым, и она поборола желание спрятать раскрытые страницы на случай, если кто-то за соседним столиком бросит на них взгляд. Но потом Стефани, в голове которой вера и неверие сменяли друг друга как правительства, вернулась к своим заметкам. Она начала добавлять в каждый раздел детали, специфические для каждого явления, например, «реагирует на грусть, тоску, страх, одиночество».
Пока самолет катится по посадочной полосе к зданию Кливлендского муниципального аэропорта, скажи, ты помнишь Леона? Ты помнишь Пегги, у чьего отца был яблоневый сад? Помнишь Эвана Денниса, который пытался отрастить бороду и выглядел как бедняга Иисус или еще больший бедняга Ван Гог? Ты можешь четко представить себе их лица, Марти Филд, который когда-то был Морри Фельдманом из дома номер 89 по Хэрмон-драйв в городе Лейнсвилл, штат Огайо? Ты можешь представить их себе так же ясно и четко, как в детстве, когда видел их своими глазами?
Хотя он купил мне разные размеры, я могу носить все три пары, так что у двух других будет своя полка в моем шкафу, а записка Зандерса займет свое место в верхнем ящике комода, где брат ее не найдет.
Ее восприимчивость к этим настроениям также оставалась в стенах дома № 82; чувствительность приходила в норму, как только заканчивался контакт. Но если у нее есть некая особая связь с мертвыми, значит, мертвые должны быть везде, и она должна видеть их повсюду. Так что делало дом, или ее в этом доме, такими необычными?
Райан очень обо мне заботится, и если он узнает, что я переспала с кем-то с репутацией Зандерса, он будет очень разочарован.
Может быть, здание хранило какую-то драму из прошлого, а она уловила ее, как радио ловит сигналы. Она смутно помнила подобную идею или теорию, но откуда – давно забыла.
Или же годы затуманили твою память? А их образы размылись? Ты можешь сказать о них что-нибудь примерно в том же духе, в каком они говорят о тебе? Давай, не тушуйся, Марти Филд. Теперь ты большой человек, тебя приглашают выступать в самые роскошные ночные клубы и на знаменитые телепередачи. Салливан и Синатра готовы на многое, лишь бы заполучить тебя в свое шоу, а осенью «Понтиак» выпустит уникальное авто специально для тебя. Так что нет никакого смысла врать. Ни своим воспоминаниям, ни самому себе, ни даже судьбе. Скажи всю правду, Марти, и ты услышишь, как она звучит.
– От кого подарок? – спрашивает папа, когда я шаркаю к кухонному столу в своих новеньких модных штанах.
И Стефани не одна знала о необъяснимом: Фергал подтвердил, что в доме есть иные обитатели. Она подозревала, что Драч не мог принять их существования, хотя его упрямство еще не значило, что он не испытал того же, что и она: камера, замки на двери?
Не бойся. Боятся только трусы. А ты ведь не должен быть трусом, правда, Марти? В семнадцать ты уехал из дома на грузовике с фруктами, на лобовом стекле которого красовалась наклейка с надписью: «Попутчиков не берем». Тебя хорошенько помотало по жизни, Марти Филд, ты знаешь что почем, так скажи правду. Будь откровенен с самим собой. Ты приехал, чтобы встретиться с ними тринадцать лет спустя, и ты должен все знать.
Мой взгляд устремляется на Райана, который выглядит таким же любопытным.
Она добавила к спискам еще и «ЗАПАХИ», а затем охарактеризовала их. Запахи, которые рассеивались так же быстро, как появлялись, и были привязаны к конкретным частям здания, или казались связанными с событиями, повторявшимися в нем.
«Я здорово нажился на рок-н-ролльном безумии, сочиняя песенки для подростков. Сейчас рынок для подростков уже перенасыщен, поэтому они собираются взяться за младших школьников, и я обязательно использую этот тренд. Только что записал первую композицию “Девять лет – и так влюблен!”. Я выпущу ее на пластинке вместе с еще одной – “Десять лет – и так разочарован”».
– Э-э-э… Рождественский подарок от кое-кого, с кем я работаю.
Она отметила «резкие снижения температуры», сопровождавшие все до единого случаи. И снова: такие изменения в материальном мире не могут быть фантазией. Или могут?
Это не ложь.
Ладно, Марти, забудь про свои дурацкие штики. Хотя именно они принесли тебе славу, именно благодаря им тебя сегодня будут осыпать почестями в Лейнсвилле. Но ты отклоняешься от темы. Это все равно, что убегать, поджав хвост, Марти. Забудь о делах, просто отвечай на вопросы. Ты их помнишь? А теперь – только правда.
– Потрясающе, Ви. Я так рад, что ты заводишь здесь друзей.
Что скажут полицейские и эксперты об этом блокноте, если она исчезнет? От этой мрачной мысли ее передернуло.
«Ты такой же смешной, как экскурсия по Дахау».
Да, это один из способов описать Зандерса.
Одна из работниц кафе подошла и забрала чашку из-под кофе, и Стефани восприняла это как намек, что ей пора на выход. Она подправила макияж, собрала вещи и ушла.
Еще одна шуточка, Марти? Еще что-нибудь смешное из твоего обширного и ужасно странного репертуара? Или эти рабочие моменты лучше помогают тебе передать правду? Подсознательная хохма, да, малыш? Тебе это помогает лучше сосредоточиться на Эване Деннисе, Джеке Уилдоне и всех остальных жителях сонного захолустного Лейнсвилля, что находится в тридцати одной миле от Кливленда в так называемом либеральном сердце великого американского Среднего Запада?
Усаживаясь за обеденный стол, я накладываю в тарелку всего понемногу, пока белый фарфор едва не исчезает под едой полностью. Райан и папа вскакивают со своих мест, чтобы взять себе свежего пива, и мама использует это как прекрасную возможность.
Передохнув от дома, она чувствовала себя так, будто самолет унес ее от места катастрофы. Возможность упорядочить разрозненные мысли и недавние воспоминания была жизненно необходима; Стефани даже кое-как собрала разбежавшиеся остатки самообладания и вспомнила, кем была до того, как переехала на Эджхилл-роуд. Обдумав свое положение в безопасной обстановке, она также начала подозревать, что физическая опасность ей не грозит – по крайней мере, от того, что окружало ее в доме, оставаясь при этом незримым.
Марти Филд, пока ты спускаешься по алюминиевой лестнице из огромной летающей машины, ответь, это правда?
Если исключить невидимого мужчину, Стефани не могла быть уверена, было ли то, что она чувствовала вокруг себя в этом доме, чем-то большим, чем страх, одиночество, отчаяние и гнев. Или крики о помощи. А это ей навредить не могло.
– Стиви, ужасно много еды. В ней столько соли! – Она говорит приглушенно, достаточно тихо, чтобы не услышали папа и брат. Как я упоминала ранее, Райан заботится обо мне, но редко признает, что человек, от которого я больше всего нуждаюсь в защите, – это наша родная мама.
Этим замечанием про Дахау, где в печах сжигали евреев, ты хочешь положить начало старой психологической игре? В этом и раскрывается твое прекрасное псевдогойское нутро? То самое нутро, которое было у тебя еще в те дни, когда ты носил имя Морри Фельдман… то самое нутро, которое всколыхнулось в тебе, когда ты решился на пластическую операцию, чтобы сделать себе расчудесный гойский носик… которое ничуть не возражало, когда ты официально сменил имя? А сейчас тебя оно не беспокоит? Не вызывает щемящего чувства пустоты, которое возникает рано по утрам, когда проведешь всю ночь на амфетамине и горячем черном кофе? Тебя это совсем не беспокоит, Марти?
«…у нас сегодня есть интересный феномен в Германии… ви извинить, што у меня под ногтями есть краска: я всю нощь рисовать “гойи, убирайтесь” на дверцах “фольксвагенов”…»
Как только брат и папа подходят на расстояние слышимости, к ней возвращается напускная безмятежность, и она подносит ко рту салфетку, промокая уголки идеально очерченных губ.
«Правда ведь?»
Ооой, как смешно, не правда ли, Марти? Так здорово обыграл те истории про нарисованные на синагогах свастики, о которых писали в газетах! Или дело не только в этом, Марти? Скажи, как, черт возьми, ты вообще стал таким больным комиком? Просто хотел заработать побольше, или ты сам немного больной? А может быть, слегка – немножко – злишься?
– Я рад, что вы, ребята, все смогли прийти на игру. – Райан садится, явно не в курсе выходок матери, и ставит передо мной свежее пиво. Едва стакан касается деревянного стола, я хватаю его и выпиваю половину, не переводя дыхания.
Кем они были? Чем они были? Думать о том, что это страдание продолжалось уже какое-то время и всегда будет продолжаться в этом отвратительном доме, было невыносимо. Она осмелилась задаться вопросом, может ли сделать что-то для них – для плененных и плачущих, для страдающих.
– Я тоже, Райан. Мы так тобой гордимся.
– На что, черт тебя побери? Выметайся отсюда, оставь меня в покое.
Двадцать восемь
Стекающее в горло пиво кажется густым, но именно слова моей матери чуть не заставляют меня поперхнуться. Куда уж яснее, кто ее любимый ребенок? Я проглатываю холодную жидкость, преувеличенно закатывая глаза.
Как на что? На твое прошлое, Марти, малыш. На твое жизнерадостное прошлое в старом добром обожающем Марти Филда Лейнсвилле. Вот почему ты решил обрубить все концы? Вот что толкает тебя вперед?
– Стиви, ты хотела что-то сказать? – Мама кладет руки на колени, склоняет голову набок и смотрит на меня, проверяя, не захочу ли я высказаться.
Стефани вошла в дом как можно тише, прокралась вверх по лестнице, но смогла сделать лишь два шага по кухонному линолеуму до того, как замерла. Ее пальцы выпустили пакет с продуктами, и тот шлепнулся на пол.
– Заткнись. Оставь меня в покое. Это очередная работа и всего-то. Меня пригласили, я приехал. Приму их дурацкие почести и свалю потихоньку. Дело – яйца выеденного не стоит. А я такой больной, потому что это приносит хорошие бабки. И все. Я нормальный, не псих. Это моя фишка. Она нравится публике.
Не порть Рождество. Не порть Рождество. Не порть Рождество.
Девушка, курившая сигарету возле кухонной раковины, обернулась. В ее ярко-зеленых глазах мелькнула настороженность. За удивлением последовало облегчение, словно она ожидала увидеть совсем не Стефани.
Конечно, Марти. Как скажешь, малыш. Я прекрасно понимаю.
– Нет. – Я передвигаю еду по тарелке палочками для еды, стараясь не обращать внимания на сидящую за столом напротив меня осуждающую женщину.
Стефани не могла издать ни звука. «Возможно ли… Это что… Я вижу… призрака?»
– Как ты меня назвал?
Никак, мой милый жизнелюб. Так, бормочу под нос всякую чушь!
– Ты думаешь, что мы тобой не гордимся?
Отчаянно желая найти доказательство, что смотрит на живого человека, и не осмеливаясь моргнуть, чтобы, открыв глаза, снова не оказаться в одиночестве, она впивалась глазами в девушку: кожаная куртка без воротника и с бронзовой молнией, черный джемпер с высоким горлом, обтягивающие джинсы, заправленные в сапоги с высоким каблуком, три золотых кольца на ухоженных пальцах, светлые мелированные волосы до плеч, симпатичное лицо с угловатыми чертами, бронзовые тени под глазами. Девушка была детализированной, трехмерной, разноцветной… и пахло от нее духами. Стефани узнала их:
– Только не вздумай называть меня трусом!
Что ж, этот искренний вопрос немного шокирует. Я смотрю в сине-зеленые мамины глаза, ожидая, что она продолжит удивлять меня и скажет, что гордится мной.
«Мисс Диор».
Как скажешь, зайчонок! Никто не просит тебя отказываться от своего ремесла, мир обожает Марти Филда. Он такой жизнелюбивый. Такой смешной человек. Возможно, он также был смешным мальчонкой, но теперь он смешной мужчина. Давай же, миленький, вот они, ждут тебя за ограждением, им так не терпится поприветствовать героя-победителя! Ну же, Аттила, скажи людям что-нибудь смешное!
– Мы гордимся тобой, Ви, – вмешивается папа, но я и так знаю, что он гордится. Я хочу услышать, как это скажет мама.
– Угу, – мурлычет она, что звучит скорее как несогласное хмыканье, чем как подтверждение.
Она заставила себя выйти из ступора. Откашлялась, чтобы восстановить контроль над голосом.
Двое детишек растянули баннер, и лицо Марти Филда расплылось в радостной, заранее подготовленной для такого случая улыбке, когда он увидел надпись:
Ужин продолжается, а я молчу. Все, о чем я захочу поговорить – о приюте или потрясающем маленьком комиссионном магазинчике, на который я наткнулась на прошлой неделе, – все это встретит неодобрение матери, а я не хочу, чтобы она портила то, что я люблю. Она может ненавидеть мое тело или мою работу, которыми я не очень увлечена, но я не хочу, чтобы она трогала то, что приносит в мою жизнь настоящую радость.
– Ты правда… В смысле…
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МАРТИ ФИЛД!
ГОРДОСТЬ ЛЕЙНСВИЛЛА!
Они втроем углубляются в беседу, маму интересует жизнь Райана здесь, в Чикаго. А я достаю телефон, думая, что, может быть, стоит отправить Зандерсу сообщение и поблагодарить его за новую одежду для отдыха.
Поездка была не очень долгой. Впрочем, она никогда не была долгой. Тридцать одна миля, мимо ярмарочной площади, мимо лесопилки, где когда-то очень давно он любил играть. Он вспоминал треклятый пруд за лесопилкой, какой он был глубокий; вспоминал свой день рождения, когда думал, что праздника не будет, поэтому слонялся где-то весь день и страдал, а когда вернулся, то увидел, что ему хотели сделать сюрприз, но не дождались и съели почти все угощения без него. Вспомнил слезы по чему-то утраченному, что ему так и не удалось обрести.
Девушка также осмотрела Стефани с ног до головы, отметила функциональную белую блузку и черные брюки, которые та носила на собеседования, и на лице ее проступило высокомерное неодобрение. Глаза у нее, однако, были прекрасными, как у хаски или волчицы: зеленые с черными крапинами, в их разрезе чудилось что-то азиатское. Дух не мог быть настолько ярким.
И мне тоже вроде как нужен повод с ним поговорить.
Проезжал мимо начальной школы Латропа, где он разбил один из украшенных орнаментом фонарей над входом. Мимо Хэрмон-драйв, где он когда-то жил. Вдоль Ментор-авеню и оттуда – в центр города. Вот появилась площадь, вокруг площади мимо кинотеатра «Лирика», который переделали в офисное здание. Он вспомнил этот крошечный кинотеатр и смешную вывеску под козырьком: «Самый интимный кинотеатр в округе». Вспомнил, как приходилось сидеть буквально на коленях у соседа, настолько маленьким там был зрительный зал. Действительно, очень интимный. Все вспоминал и вспоминал.
– Прости, – сказала Стефани. – Я не уверена… это может прозвучать безумно…
Можно подумать, что такая простая вещь, как спортивные штаны, не имеет такого уж большого значения, но даже такая маленькая частичка комфорта во время этого неудобного семейного ужина значит очень много. К тому же Зандерс полностью угадал с подарком, не считая ценника, который больше подходит Эвану Зандерсу. Это так не похоже на пару туфель-лодочек телесного цвета, которые подарила мне мама.
Потом – отель, умыться, переодеться в чистую белую рубашку с воротником на пуговицах и деловой костюм-тройку, чтобы все могли сказать: «Не правда ли, он умеет стильно одеваться?» И все это происходило так быстро! Слишком много воспоминаний, слишком много попыток докопаться до правды о том, что происходило на самом деле. Было ли его детство счастливым? Было ли оно таким, как они его убеждали, каким ему самому хотелось бы его вспомнить?
Девушка нахмурилась:
Или все обстояло иначе? Поэтому ты и стал таким, как есть… человеком, который каждый день выходит на освещенную софитами сцену, берет ножницы и вспарывает ими своих собратьев. Правда же, Марти? Да ладно, не тяни резину.
– Я не ожидать тебя увидеть. Ты заставить меня вздрогнуть.
У меня нет его номера, а у него нет моего, но доступа к личным сообщениям достаточно, чтобы связаться со знаменитым хоккеистом.
Праздничный банкет и – о боже! – раньше в Лейнсвилле ничего подобного не готовили. Никаких высушенных щепок белого куриного мяса. Нет, Марти Филда не будут угощать таким! Только самое лучшее для человека, обогнавшего по популярности сериал «Бонанза». А после обеда – быстрая экскурсия по городу, где все заведения были открыты, торговый центр на Мейн-стрит работал после восьми вечера – все, чтобы пробудить смутные искаженные воспоминания.
Девушка посмотрела мимо Стефани и вобрала всю кухню одним долгим взглядом своих очаровательных глаз.
Я полагала, что на его странице в соцсети будет показано его экстравагантное Рождество, но там ничего нет. За последние шесть недель, с тех пор как я подписалась на страницу защитника «Чикаго», он почти всегда публикует что-нибудь, чтобы развлечь своих поклонников. Он редко бывает тихим, так что это странно.
Танцы в «Лосином домике»…
– Я ожидать не этого.
– Ви, ты закончила? – Райан стоит надо мной, положив руку на мою тарелку, готовый убрать со стола.
Полуночная пицца…
У нее был сильный акцент, почти наверняка восточноевропейский. Русская? Возможно, именно ее Стефани видела этим утром во дворе, хотя волосы казались другими.
– Э-э, да.
Много автографов…
– Ты с третьего этажа?
– Ты ничего не ела.
Слишком много рукопожатий…
Вопрос озадачил девушку, поэтому Стефани показала на потолок:
– Что-то не хочется, – вру я.
Потом нужно немного поспать, ведь завтра такое важное событие – вручение памятной доски в старшей школе. Ты же понимаешь, какая это огромная честь.
– Сверху?
Он наклоняется, заглядывая через мое плечо в мой телефон.
Сон. Хгм. И ты называешь это сном?
– Сверху, ммм, да. Ты жить здесь? – Она, кажется, уместила лишний слог в слово «здесь», но Стефани нравилось, как она борется с произношением английских слов.
– Это страница Эвана Зандерса?
– Леди и джентльмены, – начал директор школы, – юмор – вещь очень деликатная. – Он был крупным цветущим мужчиной. Пятнадцать лет просидел на своем месте, не опасаясь потерять его. Правда, был один момент, когда среднюю школу «Чемпионы» признали непригодной и объединили с только что образованной старшей школой. Тогда на место директора пытались протащить какого-то человека из восточного Кливленда, но директор обратился к своему шурину, обладавшему большим влиянием на местных политиков. И внезапно человек из восточного Кливленда оказался недостаточно квалифицированным для данной работы. Директор был крупным, цветущим и уверенным в своем положении человеком.
– Да. На этом этаже.
Твою мать.
– Поэтому, как и все деликатные вещи, – продолжил он, – юмору, чтобы расцвести пышным цветом, требуется особенно умелый садовник. Именно таким садовником является человек, которого я имею честь вам сегодня представить. Я помню, как впервые увидел Марти Филда. – С важным видом проговорил директор, засовывая большие пальцы в карманы своего жилета. – Я был тогда директором старой средней школы «Чемпион». И однажды сентябрьским утром, выходя из своего кабинета, я заметил маленького мальчика, опаздывавшего на урок. «Ну что ж, сэр», – сказал я сам себе…
Девушка снова нахмурилась, и Стефани почувствовала первые признаки усталости от общения с кем-то, для кого английский был вторым языком. Но облегчение от того, что девушка оказалась настоящей, было сильнее.
– Нет. – Я закрываю приложение и прячу телефон на коленях.
Марти Филд даже не стал слушать, что было дальше. Начинается. Снова. Опять про то, какой он был маленький, низенький, болезненный. Ага, вы правы, директор. Я был маленьким и жалким созданием, все так. Но это лишь часть истории. Был момент, когда я сильно отставал от класса. Но началось все не тогда. А намного раньше.
– Это ты утром была на улице?
– Терпеть не могу этого парня. – Райан продолжает путь на кухню с полными руками посуды, пока я закрываю контейнеры с остатками еды. – Он создает чикагскому спорту дурную славу.
Вопрос вызвал еще большее непонимание.
Так вернись в то время, Марти Филд. Вернись в прошлое впервые с того момента, как они связались с тобой и пригласили в Лейнсвилл, чтобы осыпать почестями, вернись и восстанови в своем воображении все, как было на самом деле.
– Ты вообще когда-нибудь с ним общался? – Когда я это произношу, в моем тоне слишком много язвительности, и Райан сразу же улавливает суть.
Стефани подошла к раковине, миновав защитное поле из запахов лака для волос и крема для кожи. Она указала на сад с ощущением, близким к отчаянию:
Расскажи правду, Марти. Больше никаких шуточек, анекдотов, никаких штиков… расскажи все, как было.
– Мне это и не нужно. О нем полно информации в СМИ. Я точно знаю, что он за парень.
– Там, внизу. Это тебя я там видела утром с сигаретой?
Все, что произошло, как будто…
Девушка посмотрела на мешанину растительности и строительного мусора так, будто разглядывала собачьи экскременты на подошве своего сапога.
– Ну, – с лукавой ухмылкой перебивает папа, – Ви на самом деле знает этого парня. Итак, почему бы нам не спросить ее? Что ты о нем думаешь, Стиви?
– Там? Никогда. Там говно. Весь дом – говно.
ТЫ СЕЙЧАС ТАМ…
Все взгляды обращаются ко мне, и внезапно я чувствую, что моя семья может прочитать все неуместные мысли, которые у меня когда-либо возникали о Зандерсе. Слишком много ярких деталей той дикой ночи в Вашингтоне переполняют мою память, заставляя жар приливать к щекам.
– Да уж, не говори.
Тебя зовут Морри Фельдман. Твоего отца – Лью Фельдман, мать – Сара Фельдман. Вы единственные евреи на своей улице, ты единственный еврейский ученик в младшей школе. В твоем городе живет всего семь еврейских семей. Ты ходишь в младшую школу Латропа, и ты маленького роста. На переменах мальчишки втаскивают тебя на бейсбольное поле, и один из них затевает с тобой драку. Обычно это Джек Уилдон, у него квадратная голова и коротко стриженые волосы, а его отец работает кем-то там на химическом заводе «Даймонд Элкели». Джек Уилдон здоровый бычара и смеется, как дебил, и тебе не нравится жутковатый странный взгляд его жестоких глаз.
– Да нормальный он.
– Хмм?
– Неважно.
Ты стоишь и ждешь, пока Джек Уилдон назовет тебя грязным жидом, а твою мать – грязной жидовкой, и станет кричать, что ты мочишься в штаны, потому что все жиды так делают, правда ведь, маленький долбаный жиденок? А когда ты замахиваешься и бьешь его кулаком в висок, вокруг тебя как по волшебству образуется круг из мальчишек, пока вы с Уилдоном сцепляетесь в своей детской драке (и этих мальчишек ты ненавидишь больше всего, потому что они выше тебя ростом, туго соображают, но при этом очень страшные). Кто-то сильно бьет тебя ногой по спине, прямо по копчику. Тяжелым ботинком. И ты невольно начинаешь плакать.
– Просто нормальный? – семафорит бровями сидящий за столом папа.
Она вспомнила, как Драч говорил что-то о двух приезжающих девушках, о том, что у нее будет компания, но она сочла это очередной ложью.
– Пап, спасибо, но можно как-нибудь без этого? – Поворачиваясь обратно к своему брату, я добавляю: – Он не так плох, как ты думаешь. СМИ изображают его не очень хорошо, но в нем есть нечто большее, чем просто образ плохого парня.
Ты падаешь, а они принимаются пинать тебя ногами. Бьют сильно, а у тебя не хватает опыта или ума сжаться в комочек. А потом перед глазами все начинает кружиться и расплываться, и ты понимаешь, что теряешь сознание. В этом есть даже своя особая радость – ведь в фильмах, которые показывают по субботам днем, именно такое происходит с хорошими мальчиками, когда на них нападают хулиганы. Какое-то время спустя курносая мисс Декстер из пятого класса выходит на игровую площадку, видит, что происходит и возвращается в школу сказать кому-нибудь об этом. Потом милая мисс О’Хара – учительница третьего класса, которая относится к тебе с симпатией, выбегает, поднимает тебя на руки и осторожно заносит внутрь.
– Ты сегодня сюда переехала?
Райан впивается в меня взглядом в попытке прочитать мои мысли.
Первое, что ты слышишь, когда приходишь в себя, это как один из мальчишек говорит: «…грязный еврейский слон». И твоя детская логика не позволяет понять, почему они называют тебя слоном. У тебя ведь нет длинного хобота. Тогда они в первый раз дают тебе понять, что твой еврейский шнобель выдает тебя с потрохами.
– Сегодня? Да, да. Утром я приехать. – Девушка затянулась сигаретой.
– Или так кажется. – Я небрежно пожимаю плечами, не поднимая головы, и спешу к дивану. Мне нужно избежать пристального взгляда брата и его телепатических трюков.
Теперь, когда Стефани стояла ближе, ей было видно, что незнакомка не так молода, как казалось сначала. То ли кожа вокруг ее глаз состарилась от такого количества косметики, то ли выражение самих глаз было слишком взрослым по сравнению с нижней частью лица.
– Бретт приезжает в город, – вот слова, которые Райан использует, чтобы сменить тему.
Тебя зовут Морри Фельдман, ты живешь в доме 89 на Хэрмон-драйв. На лето ты уезжал в лагерь, а теперь вернулся, и отец сказал тебе, что твоего пса по кличке Паддлс усыпили в твое отсутствие. Соседка миссис Шэнкс вызвала службу отлова бродячих животных, пока отец с матерью уезжали днем в Кливленд, они поймали Паддлса и усыпили его. Отец говорит, что ему очень жаль, он не знает, почему миссис Шэнкс так поступила; ты выбегаешь из дома, прячешься под боковым крыльцом и плачешь. Позже ты крадешь из гаража миссис Шэнкс ее выбивалку для ковров и закапываешь поглубже в мягкой желтой земле за гаражом.
Недовольная тем, что Стефани ее рассматривает, девушка отошла подальше от лохмотьев пыльного закатного света, повисших вокруг раковины.
Что ж, слава богу, я ничего не ела, потому что иначе все съеденное могло вернуться назад.
Тебя зовут Морри Фельдман, и ты учишься в средней школе. Однажды посреди ночи ты слышишь, как что-то тяжелое падает у тебя во дворе, потом – еще что-то, а затем недоеденный грейпфрут разбивает тебе окно, а на лужайке перед домом – кто бы мог подумать, что такое случится в Огайо! – ты видишь огромный горящий крест. На следующий день ты узнаешь о существовании Антидиффамационной лиги
[20]. Но ты никому не говоришь, что видел, как мистер Эван Деннис – хозяин «Цветочного магазина Денниса» бежал по улице с перепачканными сажей лицом и руками к своей машине, у которой были выключены фары.
– Ты здесь работать? – спросила она, щурясь в окутавшем ее голову дыму.
– О, в самом деле? – взрывается мама. – Стиви, ты слышала?
Тебя зовут точно так же, просто прошло какое-то время, и у тебя даже появилась девушка по имени Пегги Мэнтл. У нее светлые волосы, голубые глаза и англо-саксонские черты лица, и ты влюблен в нее по уши. Но однажды ты застаешь ее за одним делом, которым она никогда не позволяла себе заниматься с тобой. Она предается ему в кустах позади своего дома после хэллоуинской вечеринки. И делает это с Леоном Поттером, живущим на другой стороне улицы. Его мать всегда захлопывала дверь перед твоим носом, когда ты приходил к нему в гости. Ты ничего не говоришь. Ты не можешь. Тебе страшно.
– Здесь? В Бирмингеме, да. Иногда. Один день тут, один день там.
– Слышала.
Девушку, похоже, не впечатлил ее ответ, хотя Стефани не могла понять, почему. Та уже заставила ее почувствовать себя оборванкой, а теперь добавила к небольшому кризису самоуверенности еще и ощущение бесполезности.
Ты уже долгое время испытываешь страх. Когда ты был маленьким, ты еще мог ударить Джека Уилдона или убедить Леона, чтобы он поиграл с тобой. Но они растут все выше и выше, а ты по-прежнему остаешься маленьким и хрупким, и они легко могут уделать тебя своими кулаками.
– Это так волнующе. Мне нравится Бретт. Зачем он приезжает?
– Но работа тут хорошая? – спросила девушка.
Поэтому ты учишься резать их своим языком.
– Скоро состоится благотворительный вечер, и там будут все крупнейшие спортивные команды города. Ему нужно пообщаться, так что, надеюсь, я смогу познакомить его с некоторыми своими знакомыми. Найти ему здесь работу.
– Нет. Не очень. Как везде.
– Здесь? – Я быстро оборачиваюсь, мои глаза расширяются от недоумения.
Ты научился рвать, кромсать и рубить своим ртом. Вот как все это началось. Вот откуда это пошло. Вот почему ты уехал из своего города на грузовике с фруктами, отправился в Буффало, а оттуда – в Нью-Йорк. Вот почему ты пошел к пластическому хирургу, когда скопил достаточно денег, и сделал себе нос как у всех… как у Леона Поттера, ну или насколько это удалось передать хирургу, но осознал это намного позже.
– У меня хорошая работа. Дюссельдорф. Вена. Говорят, здесь очень хорошо.
– Да, здесь. Я же говорил тебе о его приезде несколько недель назад.
Вот почему ты сменил имя.
– Зависит о того, что ты умеешь. Я только начинаю.
– Я знаю, но не думала, что это означает, что он будет устраиваться здесь на работу. Будет жить здесь.
Тебя зовут не Морри Фельдман.
Девушка нахмурилась, она выглядела слегка оскорбленной. И Стефани опять не смогла понять, почему.
Ты – Марти Филд.
– Я думаю, это здорово, – перебивает меня мама. – Бретт такой красивый парень. Стиви, ты должна быть благодарна, что он приезжает в город. Может быть, он даст тебе еще один шанс.
– Я Стефани. – Она протянула руку, чтобы прекратить неловкое молчание. Девушка пожала ее длинными, холодными пальцами:
Ты смешной, очень смешной человек.
Какого черта?
– Светлана.
– …итак, с большим удовольствием представляю вам мальчика, который на наших глазах превратился в национальную знаменитость… Марти Филда!
– Не нужен мне его шанс!
– Откуда ты?
О, черт. Не порть Рождество. Не порть Рождество.
Зрители зааплодировали с таким бешеным энтузиазмом, что задрожали стены. Марти Филду еще не доводилось слышать подобных оваций. Они захлестнули его глаза, уши и рот, словно на него обрушилась громадная приливная волна, пропитав его всеобщим одобрением. Он встал и направился к директору, по привычке вытянув вперед руку, чтобы получить одновременно памятную бронзовую доску и рукопожатие.
– Литва.
– Ви, если ты не хочешь, то не обязана давать ему еще один шанс, – добавляет мой милый папа.
Затем волна схлынула, выбросив его на берег ожиданий, оставив перед морем глаз, которые жаждали снова искупать его в любви и славе.
– А, вижу, вы познакомились, – сказал Драч Макгвайр.
А мама? Мама оскорблена тем, что женщина может быть такой шумной.
«Фриц, что-то здесь холодновато, брось еще одного еврея в печку».
Когда хозяин дома появился в дверях кухни, Стефани заметила, что лицо Светланы погрустнело ровно в тот же момент, когда испортилось ее собственное настроение.
– Что между вами произошло? – спрашивает брат.
– С-спасибо… большое вам спасибо…
Одетый в новенькие джинсы и кроссовки, Драч лыбился и приплясывал, как глупый юнец, считающий, будто сделал что-то умное.
Мой взгляд мечется между тремя членами моей семьи. Я не хочу раскрывать подробности и смущение того момента, когда я поняла, что мой бывший парень три года просто меня использовал.
Скажи им. Скажи им, Морри Фельдман! Скажи им, что тебе пришлось пережить. Скажи, что знаешь, кто они такие на самом деле. Пусть поймут, что ты никогда этого не забудешь. Покажи им раны, которые никогда не заживут, открой для них все нарывы. Пусть попробуют на вкус грязь своей собственной натуры. Нельзя, чтобы все это сошло им с рук. Ты ведь за этим и приехал, правда? Ради этого и устроил победоносное возвращение героя! Не позволяй им лгать своим детям о тех славных временах, о прекрасных временах, о чудесном, замечательном Марти Филде, как его все любили, помогали и восхищались. Не позволяй им плевать своим медленно действующим ядом в собственных детей, используя тебя как пример того, насколько все было замечательно. Пусть погрязнут в своем ничтожестве. Сделай это, Марти Филд!
– Твоя комната готова, девочка, – сказал он Светлане. – Кровать новая и все такое. Я и телек поставил. Уж поверь мне, отличная комнатка. Думаю, тебе там будет удобно.
Я люблю брата, но о некоторых моментах с ним лучше не говорить. Например, о том, что я переспала с самым известным плейбоем в городе. Другой момент заключается в том, что его друг – кусок дерьма, который много лет заставлял меня чувствовать себя недостойной его внимания. Но он даже не понимает, что из-за нашей матери я чувствую себя отбросом, не говоря уже о его бывшем товарище по команде в колледже, так что какой смысл вдаваться в подробности?
Как сказал Авраам: «Бизнес превыше всего».
Светлана не ответила. Она сурово посмотрела на Драча и выдохнула клуб дыма.
– Ничего. – Быстро тряхнув головой, я встаю с дивана. Мне нужно выбраться из этой квартиры и наполнить легкие свежим воздухом.
– …я даже не знаю, что сказать…
– Мои сумки. Он их принести?
Мой взгляд устремляется к большим окнам в задней части нашей квартиры. Военно-морской пирс Чикаго ярко освещен к Рождеству, но мой взгляд прикован к высокой, хорошо сложенной фигуре на противоположной стороне улицы, сидящей на ступеньках многоквартирного дома.
Не позволяй им объевреить тебя…
– Ага, ага. Ни о чем не беспокойся. Все путем, типа.
Зандерс.
– …после стольких лет я вернулся домой, где мне оказали такой теплый и искренний прием…
– Есть другая ванная, да?
– Пойду немного прогуляюсь.
Жид!
– Какая ванная?
– Сейчас? Уже поздно.
– …я хочу сказать, что буду беречь эту прекрасную бронзовую доску…
Стефани не нравилось, что Драч начал щуриться и выпячивать подбородок. Его глаза улучили момент, чтобы взглянуть и на нее, заставив почувствовать себя в кухне нежеланной теперь, когда стало очевидным, что и вторая съемщица была недовольна жильем. Стефани отвернулась, распаковала коробку со своим ужином на стойке у микроволновки и притворилась, что разговор ее не интересует.
Надевая пальто, я засовываю ноги в кроссовки и успокаиваю отца.
Еврюга!
– Я недалеко. Просто на минутку.
– …которая значит для меня намного больше, чем все полученные награды…
– Это не то, что вы сказать. Вы сказать «новые». Новая кухня, новая ванная. Но это? Это не новое. Я этим не пользоваться. Вы, наверное, шутите. – Последняя фраза Светланы прозвучала с итальянским акцентом – должно быть, эту фигуру речи она подцепила у другого иностранца.
Достав из холодильника два свежих пива, я спускаюсь вниз и выхожу на улицу, чтобы увидеть единственного человека, благодаря которому я сегодня чувствовала себя хорошо.
Грязный убийца Христа!
– Чуть подкрасить. Все будет как новенькое. Вот што я сказал.
– …так что еще раз спасибо вам всем.
– Нет, вы сказать новое. Никто не может тут есть. Грязно.
Ты сходишь со сцены, Марти Филд. Сжимаешь в руках свои тридцать сребреников (или один кусочек бронзы?), выходишь из школы и садишься в машину, которая отвезет тебя обратно в аэропорт к миру, который тебя обожает. У тебя был шанс, но ты им не воспользовался. Конечно, ты не мог этого сделать, Марти. Ты же трус! Сражаться за правду и свободу? Это не для тебя. Это твоя жизнь, и ты сделал ее целью гогот, ржание и бесконечное бегство от себя.
Стефани была в восторге от того, что девушка дает Драчу отпор, но стыд от готовки на грязной кухне оказался перекрыт подползающим страхом, от которого у нее в животе начался холодок.
Но ничего страшного. Нельзя допустить, чтобы это выбило тебя из колеи. И хватит уже всхлипывать! Ты не имеешь права на слезы. Оставь это другим людям. Ты должен зашибать деньги, а не реветь. Вспомни свои дурацкие штики, приятель.
22. Зандерс