Она посмотрела в сторону земли. Далекие огни на холмах все так же казались маленькими, но теперь расстояние между каждой парой огоньков-соседей, несущих свою одинокую вахту, стало гораздо больше – это значило, что Хелен приближалась к берегу. Цепочка огней не растягивалась вдоль берега – они светили россыпью из зданий в далеких холмах, а береговая линия, должно быть, находилась чуть ниже и ближе этих маячков.
Хелен уплыла далеко – весьма далеко.
Берег не портил световой шум – лишь немного света падало от далекой луны. Вглядевшись во тьму прямо перед собой, Хелен с трудом различала неровный силуэт гористого побережья, еле-еле различимый в ночи. Скалы у берега цветом были чуть светлее, чем море оттенка нефти, но все равно оставались вдали.
Хелен прижалась лицом к скользкому бую и несколько секунд поплакала. Какой долгий и какой короткий путь она преодолела.
Впереди, может быть через двадцать метров, она увидела еще один темный буй, прыгающий вверх-вниз, как голова человека в воде.
Оглядевшись вокруг, позади Хелен тоже увидела буй, а слева вроде бы еще два.
Она только что проплыла между буев, выстроенных в две параллельные линии и привязанных канатом ко дну, хотя зачем они там были, осталось для Хелен одной из морских тайн. На краткий миг ощущение чего-то, сделанного человеком, под ее сморщенными онемевшими руками почти заставило поверить, будто она вот-вот спасется.
Однако она не могла точно определить, как далеко эти буи находились от каменистого берега, видного кусками. И даже если Хелен сможет выбраться на этот берег, что станет с ее замерзшим телом? Она знала, что не сможет ходить, даже если достигнет земли – слишком мало сил осталось. В этом Хелен была уверена.
Силы, выделенные ей природой, иссякали. Пока Хелен плыла, она находилась в действии и движении, но стоило достигнуть первого буя, как остатки энергии словно вытекли из тела.
Подняв усталое лицо к небу, Хелен оттолкнулась от этого буя и поплыла на боку к следующему.
«Вальда… Вальда и огни…
Вальда… огни…
Вальда…»
32
Огромные лапы, жесткие, как старая дубленая кожа, схватили Кэт за плечи, сдавили мертвой хваткой и дернули вверх, сняв с раковины.
Ягодицы Кэт натолкнулись на кран. В голове бушевала паника, силы, а вслед за ними и решимость покинули ее.
Неужели из баллончика вышла только жидкость для раствора, а не само едкое вещество? «Его надо встряхнуть. Я его встряхнула?»
Под струей спрея Борода только моргнул, даже не затормозив, – должно быть, Кэт просто прыснула на него пустой водой. В глаза ей бросилась укоряющая надпись: «Использовать в срок». Волосатый мясник явно не собирался останавливаться.
Он потащил Кэт, будто ребенка, из туалета на площадку с такой силой, что она не удержала равновесия и упала на колени.
– Пожалуйста, – сказала Кэт. Что случилось, она не знала, но руки мучителя разжались и освободили ее плечи, от которых отхлынула вся кровь.
Кэт смотрела на пол сквозь волосы, готовясь принять удар сверху, но тут весь дом наполнился звериным ревом боли, сотрясающим дерево и кирпичи.
Она подняла взгляд.
Голова Бороды была едва видна – все лицо скрывалось за толстыми пальцами, а вокруг них сиял нимб из всклокоченных седеющих волос и клокастой бороды. Он снова заревел, сгибаясь пополам, – слезы бежали по подбородку и падали на предплечья, покрытые татуировками.
«Замедленное действие».
Кэт поднялась.
На лестнице беззвучно и без предупреждения появилась Платок – ее озадаченное крысиное лицо выглянуло из-за перил.
– В чем дело, Э? – спросила она. – Что она сделала? – Платок очень живо для женщины за шестьдесят подбежала и схватила Э за руку: – Дай гляну, – совсем как мама, сыну которой что-то попало в глаз. Может, они и были родственниками.
– Чертов спрей! – ревел Борода, изрыгая комки слюны и соплей на подбородок. – Что за срань!
Платок нахмурилась, пытаясь понять. Кэт сделала два шага к полю боя и с близкого расстояния оросила ее лицо, на этот раз водя рукой, будто граффитист, расписывающий бетонный мост из баллончика.
– Сука! – Платок отшатнулась, опустив голову, и, защищаясь, инстинктивно выбросила вперед черный ручной топор, сжатый в шишковатых, скрюченных пальцах, но тут завопила от боли, из-за которой горели глаза и нос.
Кэт замешкалась, пытаясь вспомнить свой план. Он был прост, но среди всех этих криков, слез, перекошенных лиц и брызг слюны она перестала соображать.
«Обойди их и беги».
Кэт щедро их опрыскала, но как долго продлится действие спрея, она не знала. Борода закрывал лицо, сплевывая на пол и рыча, почти засунув голову между ног. На всякий случай Кэт поднесла баллончик к его морде и снова прыснула.
Борода резко отшатнулся, сбил Платок и понесся дальше, шатаясь из стороны в сторону, пока наконец не врезался спиной в стену у спальни Кэт.
Надежда в ней смешалась с радостью, пронзительной, словно электрический ток. Кэт пробежала последний метр площадки, протиснулась между ревущим дебилом и лестницей и зашагала по ступенькам, держась рукой за перила – ноги отвыкли от быстрого движения. Перед глазами появился ярко освещенный первый этаж – блаженное зрелище.
У кухни Кэт снова охватило замешательство, руки и ноги тряслись. Ключи от машины и телефон были у ее тюремщиков – да, она собиралась, опрыскав им лица, забрать у этих двоих свои вещи. Теперь этот этап – опрыскивание лиц – прошел, казалось, слишком просто. При мысли о возвращении ключей, телефона, а желательно того и другого Кэт охватила новая тревога.
Что делать – бежать из дома в темноте? Далеко ли она убежит? Кэт не отличалась хорошей физической формой, а престарелая соседка вряд ли откроет дверь так рано. Дальше по улице стояло еще два дома, но в каждом жили пожилые вдовы – правда, у одной из них, Грейс, обычно гостила дочь.
При быстром осмотре кухни и гостиной – дивана, кофейного столика, книжных полок и стоек – не нашлось ни телефона, ни ключей от машины.
Вернувшись в коридор, Кэт сунула ноги в кроссовки и подняла взгляд. Борода бессвязно ругался – от боли его акцент из Уэст-Кантри становился заметнее, – пугая ее одним лишь звуком голоса. Он неуклюже спускался, будто слепой, и пытался открыть один глаз, но тот немедленно закрывался снова, как испуганная красная улитка, прячущаяся в раковину. Однако, если этот красный глаз в очередной раз останется открытым, – а действие перцового спрея из-за истекшего срока годности не сможет длиться долго, – у Кэт снова возникнут проблемы.
Кэт открыла задвижку, отперла врезной замок, но дверная ручка не поддавалась. «Заперто». Они убрали ключ из главного замка.
Звуки у замка входной двери придали Бороде сил, и он затопал, преодолев последние несколько ступенек. Если сейчас его жестокие руки схватят Кэт, он не отпустит и больше такого не допустит.
«Недоделанная работа».
Кэт бочком пробралась на крошечную кухню и огляделась – тостер, доска для хлеба, вся в крошках и грязных ножах, микроволновка, грязные тарелки и сковороды…
Борода тяжело дышал и тряс головой, потом склонил лицо чуть вниз, как будто земное притяжение уменьшало боль, толкнул лапами деревянную входную дверь и с облегчением убедился, что она закрыта.
Он прочистил нос на дверной коврик, как бык, и тут понял, что его добыча все еще внутри, а домик маленький. Он найдет эту суку даже вслепую.
Кэт похолодела от ясного осознания: если сейчас Борода ее схватит, то, скорее всего, убьет на месте – или, во всяком случае, ударом отправит в отключку. «А потом…»
«Поступай с другими так, как…»
Кэт открыла два шкафа у духовки – миксер, противни, мусорные пакеты, рулон алюминиевой фольги, пищевая пленка, но ничего, что могло бы послужить оружием.
Теперь ящик с приборами. Она резко выдернула его до конца, и он загремел. Борода, должно быть, услышав звон острых металлических штук, отвернулся от двери, пытаясь открыть глаз, превратившийся в язву. Кэт встала в дверях кухни и снова прыснула ему в лицо из баллончика.
Заревев, он отшатнулся назад – новая порция на него почти не попала, но пара капель все-таки должна была залететь в щелку между раздутыми веками. Бедром Борода ударился о комод, где лежала неоткрытая почта и испорченная обувь; пытаясь ухватиться за что-то рукой, он сорвал две куртки.
В этот раз распылитель тревожно зашипел – небольшой запас баллончика почти кончился. А Кэт к тому же разозлила Бороду. По окончании этого столкновения один из них больше не встанет – это откровение Кэт сглотнула точно желчь. Но в то же время она имела преимущество, и эта мысль пробуждала в ней извращенную и постыдную радость.
Кэт вернулась к ящику, свисавшему из кухонного гарнитура.
Она слышала шум крана – наверху Платок умывалась. Наверно, сморщенной крысе пришлось окунуть горящее лицо в раковину, чтобы остановить боль.
Кэт сначала взяла из ящика кухонные ножницы, потом бросила; сгребла маленький острый нож для снятия кожуры и сунула в карман; затем схватила деревянную скалку, которую использовала только раз, для катастрофической попытки приготовить выпечку – говядину Веллингтон. Она получилась такой сухой и бесформенной, что им со Стивом пришлось заказать еду с доставкой. Они смеялись до слез, а Стив спросил:
– Можно я посмотрю, как ты ее выбросишь?
– Засранец! – откликнулась Кэт, захлебываясь смехом.
– Сука! – заревел Борода из дверей кухни, точно укушенный пчелой медведь, заглушив призрачное эхо убитого любовника Кэт. Борода знал, что Кэт на кухне, и знал, что такое крошечное место удобно использовать как банку-морилку для человека: он столько времени там провел, готовя одну чашку кофе за другой, точно алкоголик в завязке, куря бесконечные самокрутки, так что комната теперь поросла плесенью от табачного дыма. Он превратил дом Кэт в свой, а теперь готовился убить ее на ее собственном линолеуме. Даже слепой, Борода мог нанести чудовищный ущерб своими лапами, похожими на древесные корни в дубленой коже, – просто переломил бы ей шею, будто стебли зеленого лука. Кэт загнали в угол.
Волосатая лапища Бороды достала кремневый ручной топор из заднего кармана джинсов, схватив его заостренным концом вниз, будто собираясь нанести решающий удар кому-то.
«Стиву».
Кэт вспомнила звуки, с которыми тело Стива терзали среди грязи.
Борода шагнул в кухню.
Кэт шагнула к нему – и обрушила деревянную скалку с такой силой и таким размахом, что задела светильник на кухне. Тот разбился, усыпая пол стеклом и металлом, но дуга подручной дубинки – комического оружия, словно упавшего Кэт в руки из мультиков про Тома и Джерри, – закончилась на голове Бороды, на скосе его обезьяньего лба.
Борода зарычал, опустив голову, но устоял на ногах.
Руки Кэт тряслись от вибраций: деревянная скалка отскочила ото лба с могучим кокосовым тошнотворным звуком, будто голова Бороды была полым деревянным шаром.
Его лицо рассекла яркая струйка крови, пробежавшая между распухшими глазами, по плоскому носу и через неопрятные усы, а притоки от этой струйки разбежались среди волос. Уровень тошноты Кэт подскочил с шести до десяти.
Борода неловко махнул рукой с топором в воздухе, и оружие со свистом прошло в нескольких сантиметрах от глаз Кэт – еще немного, и ее лицо разошлось бы пополам, как сэндвич.
Мысли Кэт шатались как пьяные, голова кружилась, она дышала, как собака в жаркий день. Ей очень хотелось, чтобы это прекратилось. «Ты пустила ему кровь, прыснула в него три раза. Почему он не останавливается? Почему все эти мрази не сдохнут?
Это твой дом! Они убили Стива…»
Наверху Платок всхлипывала и бормотала – «сама с собой?» Нет – старуха поднималась по лестнице с телефоном в руке. Но смогла ли она разглядеть экран и сделать звонок с зажмуренными от перца глазами? Или, прежде чем подняться, она уже позвонила одному из своих подельников?
Борода шатался, пытаясь собраться с мыслями среди землетрясения, устроенного Кэт в его черепе. Он приготовился к очередному удару, замахнулся глубже в крошечную кухню, занес огромную лапу – катапульту из мяса, готовую расколоть мягкое тело Кэт примитивным орудием, прежде распилившим ее любовника на влажные части на грязном полу, воняющем звериным дерьмом. Теперь они оба стали примитивными – дрались заостренными камнями и дубинками, как дикари в нечистой пещере.
Кэт перестала думать, перестала обрабатывать информацию, перестала надеяться, перестала отчаиваться. Она просто закричала:
– Грязный ублюдок, – и пошла на Бороду.
Второй, третий и четвертый удары его большой голове оказалось нанести легче. Замахиваясь, Кэт разбила другие светильники и сколола с потолка немного краски и штукатурки, но ей удалось задеть макушку, место над ухом и затылок.
Борода слепо выбросил вперед руку, защищаясь; Кэт стала лупить руку тоже, пока он ее не убрал. Наконец, когда Кэт так устала, что не смогла даже поднимать руки, когда ужас перед сделанным превзошел восторг от уничтожения незваного гостя в доме, она перестала.
С головы Бороды капала темная жидкость, он потерял голос. Теперь он поистине стал членом красного народца – его перекрасила Кэт и поразила одной из их же печально известных тактик. Как хорошо все сходилось.
Привалившись к стиральной машине, Борода шевелил ртом, но оттуда не выходило ничего – уж точно ничего связного. Когда он отворачивался от ее ударов, в заднем кармане джинсов Кэт видела продолговатый контур смартфона – теперь Борода на нем сидел.
– Э! Э! Ты прибил ее? – крикнула с верхней лестничной площадки Платок, яростно хлюпая носом и сморкаясь.
«Еще не закончила».
Кэт перешагнула через ноги Бороды – одна из них скребла по линолеуму, а из головы у него текла жуткая жидкость. Но Кэт продолжала подниматься по лестнице – нужно было расправиться со старухой, наверняка все еще полуслепой: «Нельзя никого оставлять за спиной». Потом Кэт возьмет ее телефон и вызовет полицию как можно скорее.
Кэт взбежала по последним нескольким ступенькам, а Платок заторопилась убраться в спальню, вслепую хлопая руками по стенам и приказывая той, кого даже не видела:
– Отойди, сука! Убирайся! У меня рак, я больна. Не бей меня!
В одной руке Платок сжимала телефон, и экран светился – она кому-то позвонила.
Стиснув зубы, Кэт подняла над головой деревянную дубинку: «Мы все тут чудовища. Мы все теперь красны».
33
«…огни». Хелен преодолела дистанцию между первым и вторым буем. Ее ноги к этому моменту полностью лишились чувствительности и напоминали бревна, разбухшие от воды.
Она попыталась плыть на боку, медленно подгребая одной рукой, но онемевшими ногами делать ножницы было невозможно – они волоклись мертвым грузом. Спину и низ спины стягивали жгуты боли. На полпути ко второму бую Хелен дважды опускалась под воду.
Это испугало ее настолько, что хватило сил протянуть руки и ухватиться за новый буй. Соприкоснувшись головой с полой пластиковой сферой, Хелен сумела вцепиться в нее наполовину парализованными руками.
«Вальда… Вальда… Вальда…
Мой огонь…»
К третьему бую, находившемуся в двадцати метрах от второго, Хелен плыла на спине; силы в ногах не осталось, и она просто махала руками по бокам – даже не загребала, а просто плыла, часто останавливаясь и оглядываясь через плечо, виден ли размытый силуэт. Наконец столкнувшись с пластиковым шаром, Хелен обняла его.
«Вальда и… огонь…»
Пронзительный, но стихающий хор нетрезвых мыслей требовал плыть к следующему бую – те, словно выстроившись в бесконечную линию, вели к скалам.
«Огни… Вальда…»
Когда Хелен поплыла к пятому бую, она все еще могла шевелить плечами. Но суставы скрипели как несмазанная телега, от груди вниз растеклось странное тепло, а от ног и ступней, которые Хелен совсем не ощущала, остались лишь воспоминания. Ее тело было слишком тяжелым.
Следующий буй так и не появился. Хелен потеряла его в темноте.
Она поплыла на спине, водя руками в воде, – не осталось сил держать голову. Волна поднялась, и вместе с ней вернулась дрожь, намного сильнее, чем когда Хелен упала в море. В уши хлынула вода, покрывая жалкие мысли льдом, дыхание Хелен ускорилось – а может, она его задержала. Море уносило ее, а она смотрела на звезды.
Хелен казалось, что огромная черная волна вернет ее обратно, и ей было почти все равно.
«Вальда…»
34
Кэт покончила с Платком – по-настоящему прикончила ее, – и все затихло.
Она дрожала и горела странным удовольствием. Кэт бросила скалку на кровать и вернулась на первый этаж. В животе разливалось теплое чувство завершенности, будто она утолила давнюю жажду. «Но чего же ты жаждала?»
В коридоре на четвереньках ковылял Борода, повесив голову между плечами и не видя, куда ползет. Кэт не боялась, что он еще раз встанет: вибрация древесины, столкнувшейся с его черепом, до сих пор отдавалась в руки и предплечья, словно пойманные помехи, словно мышечная память.
Сохраняя бдительность, Кэт вынула из кармана штанов нож для снятия кожуры, приставила к задней части шеи Бороды, залезла тремя пальцами в задний карман его джинсов и нашла ключ от входной двери (украшенный брелоком-осьминогом, который Стивен выиграл в автомате) и свой телефон. Экран на нем треснул.
На кухне Кэт перешагнула через осколки стекла от светильника на потолке, включила свет в вытяжке и запустила телефон.
Ожидая, пока он загрузится, Кэт перешагнула через Бороду, отперла замок на входной двери, но открыть себе путь к свободе не смогла – Борода беспорядочно ползал и загораживал дверь, не давая открыть ее на нужную ширину.
Если Кэт думала, что щедрое использование скалки и перцового баллончика погасит ее гнев, то ошибалась: ярости оставалось предостаточно, и при новом препятствии она немедленно вспыхнула жарким красным пламенем. Кэт принялась дергать дверь туда-сюда, врезаясь ее краем в ребра Бороды, пока тот не упал на бок и не очистил дорогу.
Оказавшись на тропинке перед домом, Кэт до краев наполнила легкие холодным ночным воздухом – когда она последний раз так глубоко дышала?
Она сложилась пополам, и ее вырвало на мощеную тропинку.
Потом Кэт выпрямилась, перевела дыхание и смахнула волосы с лица. Мышцы в ногах обратились в желе, а во время битвы с врагами сухожилия и мышцы живота сильно растянулись. Мысль о том, что Кэт только что сделала с двумя человеческими головами – «Почему головами?» – не столько шокировала ее, сколько озадачивала.
Должно быть, у кровати и на крошечной кухне пятнадцать лет страданий только что нашли выход – чтобы это обдумать, потребуется целая жизнь. «Вставайте в очередь».
Не испытывая ни малейшей жалости, Кэт задумалась, действительно ли убила Платок, но успокоила себя: «Ты, наверно, просто в шоке».
Вернувшись в прихожую, Кэт сняла с вешалки последнюю куртку, что там оставалась, сунула руки в рукава и вышла, захлопнув дверь и оставив за ней краснолицых чудовищ.
Она стала подниматься по склону, через который пролегала дорога, соединявшая дом с так называемым центром деревни – на самом деле просто перекрестком двух улочек, где теперь не было даже магазина. Оттуда Кэт дойдет до Айвикома, где больше света и людей.
Она без особого энтузиазма думала, что нужно, наверно, вызвать скорую для красных людей в доме, но далеко уйти не успела. Ее тело отключилось, руки и ноги охватила неудержимая дрожь, а незначительные мысли рассеялись. Воспоминания о последних горячих минутах утратили последовательность – от них остались только яркие вспышки звука и изображений, которые Кэт едва могла соединить в историю.
Прочие мысли разбежались в разных направлениях, ведущих в никуда. Кэт думала, что придется продать дом, и начала перебирать в уме, что нужно сделать для переезда; потом про дедлайны в журнале и одновременно – что надо бы поесть: последние четыре дня она употребляла только растворимый суп и галеты безо всего, и то, если удавалось впихнуть их в себя. А потом Кэт начала громко плакать и звать маму.
Иконки и текст на экране раскалывались перед глазами, как и само стекло. Перебирая контакты большим пальцем, Кэт нашла номер детектива Льюиса, который ей звонил. Льюис расследовал дело Стива, и дело Кэт теперь было связано со Стивом. Льюис знал, что она выяснила о Редстоуне, и он должен первым узнать, что случилось с ней. Кэт кликнула иконку, и телефон начал искать связь.
– Кэт, – вскоре торопливо отозвался Льюис. Он сидел за рулем.
– Нужна полиция… езжай сюда.
– В чем дело?
– Они убили Стива, я видела.
– Прошу прощения?
– Те, кто его убил, сейчас в моем доме. Частично.
– Я не… Где ты сейчас, Кэт?
– Дома… рядом с домом. Нужна машина скорой.
Последовала долгая пауза. Кэт слышала только дыхание Льюиса.
– Я вышлю за тобой машину. Сам тоже еду. Оставайся на месте.
Тут Кэт вспомнила высокую блондинку – Хелен:
– Ее они тоже забрали. Она просто искала брата. Меня заставили отдать ее им.
– Кэт, я тебя не понимаю. Успокойся и оставайся там, где стоишь.
– Нужно найти ее. Хелен. Она тоже у них.
35
Далекий, глухой ропот – биение воды о скалы. Этот звук Хелен не слышала с того самого момента, как ее, связанную, затащили в лодку с мешком на голове.
Цепенея и дрожа всем телом, она выпрямилась среди черного моря. Ступни и кисти рук точно отвалились и упали во тьму, и Хелен откидывала голову, чтобы лицо не оказалось под поверхностью – если она нырнет, то никогда не всплывет обратно. Истощенные ноги еле двигались.
Глаза Хелен бегали туда-сюда в поисках скал, за которыми начиналась земля и о которые с глухим звуком бились волны. Только тут Хелен заметила огонек справа – крошечный и яркий, будто очень далекая звезда. Ее разум, потерявшийся среди водных просторов и маяков, отказывавшихся приближаться, снова обрел некий ориентир.
Хелен активнее задвигала руками, чтобы хоть немного подняться и лучше разглядеть огонек; когда из ушей вытекло достаточно воды, она услышала далекий смех, заразительно и бодро разносившийся в тиши, – сначала засмеялся один человек, потом второй.
– На помощь, – позвала Хелен один раз, потом другой. Ее тонкий голос оказался тише, чем небольшие волны в безветрие, челюсть дрожала, но Хелен продолжала звать, хлопая руками по бокам. Плыть она уже не могла, только стремилась хоть еще немного продержаться на плаву.
Ощущения были ужасными, но она хотя бы дрожала. Хелен начало трясти, когда она оттолкнулась от последнего буя; изнеможённые конечности двигались медленнее, а кровь слишком быстро остыла. Генератор ее тела перестал производить достаточно тепла, чтобы сопротивляться постоянному въедливому изнуряющему холоду.
«Вот и конец. Конец меня. Я просто хочу, чтобы все прекратилось».
Смех смолк.
– Нет! Не… уходите! – закричала Хелен и ушла под воду.
Она попыталась снова вынырнуть на поверхность. Если Хелен перестанет шевелиться, то немедленно утонет; но черная ледяная глубина затягивала ее тело.
– На помощь! – закричала она так громко, как могла, пересиливая дрожь в челюсти. Крик загасил один из последних тлеющих в ней угольков жизни.
Голоса зазвучали вновь – теперь они не смеялись, но быстро переговаривались, будто их что-то испугало. К первому огню, неподвижному, присоединились еще два – они двигались в воздухе вдоль некой границы – наверно, берега.
– Вон! – закричал мужской голос. По черной поверхности совсем близко от лица Хелен скользнула узкая полоса серого света – фонарь. В его луче морская вода казалась жидкой нефтью.
За светом двигался неровный силуэт, а за ним неожиданно проступили очертания, похожие на холм, – Хелен видела тусклые проблески камня. «Берег». Она проплыла куда больше, чем думала. Хелен провела в холодной воде столько времени, что вид земли и сама мысль о ней стерлись из воображения.
Хелен была почти у цели, и на миг ее охватило восхищение перед самой собой: ее выкинули в воду посреди моря, а она доплыла почти до самого берега.
– Вальда, – прошептала Хелен.
За первым крошечным кругом света последовал второй, в воде у ее головы появился еще один серый размытый луч.
– Господи, в воде человек! – крикнул кто-то.
– Вы меня слышите? – крикнул второй голос.
Хелен кивнула и только потом вспомнила, что нужно продолжать издавать звуки:
– Холодно.
Тут посреди этой ночи, худшей в ее жизни, раздался новый звук, обещающий конец, который и в голову ей не мог прийти. Хелен не сразу поняла, что этот звук, приближающийся к ней, издавало тело человека, идущего в воде.
– Дочка, мама скоро придет.
36
Заревел мотор машины; фары исчезали и вновь появлялись среди изгибов дороги, огражденной каменными стенами и неопрятной зеленой изгородью.
Хотя Кэт хорошо знала эту дорогу, скорость машины, несущейся в ее направлении, заставила ее отойти от поворота: быстрому автомобилю на такой узкой, неосвещенной и второстепенной дороге нетрудно сбить пешехода при повороте за угол – здесь такое уже бывало. Если полицейская машина сейчас собьет Кэт после всего, что она перенесла, ситуация выйдет ироничной, но вместе с тем нельзя отрицать вероятность этого. Кэт отошла в глубину зарослей.
Впереди виднелось несколько огоньков из далеких домов Айвикома – Кэт и километра не прошла. Если в машине ехала полиция, она быстро вернется домой и начнет первое из многих объяснений. Однако Платку тоже удалось позвонить кому-то, несмотря на частичную слепоту; когда Кэт догнала ее у изножья собственной постели, телефон старухи работал.
«Нет. Нет. У меня рак. Они меня заставили, чтобы продлить мне время».
Экран телефона Платка горел, и Кэт выбила его из пальцев старухи, сломав тонкое предплечье с глухим тошнотворным хрустом, а потом принялась лупить похожую на птицу тварь, что держала ее взаперти и смотрела на нее даже в душе и туалете, по голове, плечам и шее, пока Платок не замолчала окончательно. Тогда Кэт оставила ее съежившееся тело, истекающее кровью на ковер, у кровати.
Сейчас мысли Кэт, сидевшей на корточках среди кустов, занимало главным образом то, кому позвонила Платок, рассказав о неожиданном восстании своей пленницы. Она боялась, что звероподобное подкрепление прибудет раньше, чем полиция своими огнями окрасит ночь в сине-красный.
Надо думать, красный народец приедет из Редстоуна – это их места; если ехать на машине и вести, как будто ты Шумахер, окажешься здесь через полчаса. Но если полиция поторопится, то прибудет из Диллмута через пятнадцать минут или меньше, а Кэт позвонила детективу Льюису десять минут назад.
Машина пронеслась мимо Кэт; человек в ней не заметил женщину, но, когда машина притормозила на углу, Кэт разглядела водителя. «Льюис».
Должно быть, он уже был в пути, когда Кэт ему позвонила – может, объезжал местные дороги на дежурстве. Когда детектив заглянет в ее дом, за ним, без сомнения, последуют полицейские в мундирах и скорая.
С трудом выбравшись из кустов изгороди, Кэт направилась домой.
Полиции придется задержать ее за то, что Кэт сделала с Бородой и Платком, и за применение нелегального оружия, но ничего – она все объяснит. Кэт недолго пробудет преступницей – скоро ее объявят жертвой, подвергшейся чудовищному испытанию, а откровения, которыми она поделится с местными властями, вернут этот клочок гористой земли в национальные СМИ. Роль и репутация брикберских пещер будут пересмотрены – их ужасная история не осталась в далеком прошлом.
Восторг просто оттого, что она жива, смешался с таким же сильным предвкушением, как она расскажет полиции все, что знает. Вместе с законом Кэт положит конец мерзости, распространявшейся из фермы Редстоун; главная роль в предотвращении новых смертей будет принадлежать ей.
При мысли о том, что у нее снова есть будущее и что в нем Кэт предстоит важная роль, на глазах выступили слезы.
Утирая их и собираясь с мыслями, чтобы объяснить детективу Льюису ужасную сцену, ожидавшую его в ее доме, Кэт поняла кое-что еще: она гораздо сильнее, чем когда-либо думала.
Кэт улыбнулась. Улыбка ощущалась на губах, как прилипшая еда или прядь волос, – непривычно.
37
В пятнадцати метрах от берега Хелен нашли двое ночных рыбаков из местных, Ларри и Йэн. Они решили в ту ночь порыбачить, потому что погода выдалась теплой, взяли снасти, печку и живых рыб-песчанок (их любимую приманку) и устроились на своем излюбленном месте, куда можно было дойти пешком из глубин острова.
Они уже многие годы, с весны и до самого конца лета, приезжали к берегу на машинах и шли пешком к одному и тому же месту на галечном берегу, где ловили камбалу, окуней, макрель и сайду.
Тем вечером Ларри и Йэн прибыли на свое любимое место незадолго до того, как в сумерках погас последний индиго-синий свет. Через два часа рыбаки заметили огоньки лодки, на которой Хелен вывезли в море, – три белых точки вдали. По подсчетам рыбаков, лодка должна была отплыть от берега метров за восемьсот от того места, где они нашли в воде девушку.
Пока Хелен целеустремленно рассекала ледяную черноту, миля за милей (по ее ощущениям) устремляясь все дальше, северное течение почти незаметно для нее самой отнесло ее туда, где Ларри и Йэн любили рыбачить.
Множество других обстоятельств тоже будто сговорились ее спасти, словно природа пожелала, чтобы Хелен жила: море оказалось спокойным, последние два месяца днем температура на поверхности была выше, чем обычно весной, а зима перед этим тоже выдалась теплой; прилив сыграл ей на руку, а двое рыбаков решили воспользоваться прекрасным вечером. Все удачно сложилось.
К тому же ее выносливость здорово повысилась, пока она плавала, чтобы отогнать меланхолию, недовольство и невзгоды, которые жизнь так и сбрасывала одна за другой на ее плечи. Если бы Хелен не проплыла такое расстояние с таким усердием, ее пронесло бы мимо рыбаков; если бы не появились буи, отмечавшие ловушки для крабов, влажные останки Хелен стали бы обедом тем самым крабам, для которых ловушки предназначались. Все вероятности сошлись самым удачным образом и по счастливой случайности спасли жизнь Хелен и будущее ее дочери.
Однако самую важную роль сыграла любовь матери к своему ребенку; если бы Хелен верила в подобные вещи (а она почти готова была поверить), то решила бы, что умереть той ночью ей оказалось не суждено – из-за Вальды.
Когда Хелен поделилась своей историей в больнице, рыбаки еще сильнее удивились тому, сколько бедная женщина, должно быть, проплыла, чем когда услышали ее голос у камней, на которых стояли и готовились закинуть удочки.
Выловил ее сорокашестилетний Йэн; прежде чем зайти в море, он разделся до нижнего белья, чтобы накрыть теплой одеждой холодное тело, когда вернется из воды. Не задумываясь о собственной безопасности, Йэн зашел в воду по плечи, постепенно привыкая к воде, чтобы не получить шок от холода. Затем он проплыл еще несколько метров и, поддерживая рукой подбородок Хелен, дотащил ее до берега, а сам плыл на боку, делая ногами ножницы, чтобы придать себе ускорение.
Как позже говорил Йэн, на то, чтобы просто дотащить ее до скал, ушли почти все силы, но (добавлял он) мысли о том, что эта женщина перенесла и чего в одиночку достигла посреди открытой дикой воды, любая усталость казалась не важной. Хелен на больничной койке с трудом улыбнулась и сказала:
– Просто привыкла.
Когда Ларри и Йэн вытащили ее из воды, она едва помнила себя и была готова потерять сознание окончательно. Если бы это произошло и Хелен переохладилась еще сильнее, чем до сих пор, рыбакам потребовалось бы делать ей искусственное дыхание на скалах, прямо посреди своих снастей, до тех пор, пока не приедет скорая. Но за время, необходимое скорой, чтобы доехать до той части берега и отвезти Хелен в специальный отдел диллмутской больницы, она бы уже лишилась сознания и признаков жизни.
И даже если бы Хелен доставили в больницу живой, скорее всего, по словам доктора, ей пришлось бы делать сердечно-легочное шунтирование: взять кровь, согреть и перелить. Доктор назвал это «экстракорпоральной мембранной оксигенацией».
Но этого поворота событий, как и последующих недель в интенсивной терапии, Хелен едва-едва удалось избежать, потому что рыбаки действовали очень быстро – не говоря уже о том, что они вообще чудом услышали ее зов о помощи во тьме за берегом.
Йэн и Ларри сорвали с нее мокрую одежду, вытерли одеялом, надели запасную шерстяную куртку и вторые рыбацкие холщовые штаны и усадили возле походной печки.
Ларри сказал, чтобы она покашляла, и влил ей в рот горячего кофе. Сама не зная почему, Хелен его послушалась и покашляла – Ларри потом объяснил, что проверял, может ли она глотать, перед тем как давать ей кофе. Услышав слабый кашель, он немедленно дал ей фляжку с горячим напитком, и в груди Хелен разлилось тепло, словно от свежей крови.
Рыбаки затем надели ей на голову две шапки, а на ноги, похожие на мрамор, – две пары носков; поверх шерстяной куртки Йэн надел свою куртку для экстремальных погодных условий и застегнул под самый дрожащий подбородок, и поверх всего этого рыбаки набросили второе одеяло.
Благодаря этим быстрым действиям тепло постепенно начало возвращаться в тело Хелен. Рыбакам удалось предотвратить кому, в которую она вот-вот погрузилась бы.
Поддерживая ее локтями, точно раненого спортсмена, Йэн и Ларри по очереди несли Хелен вверх по склону холма, вдоль двух грунтовых троп до своего пикапа.
– Тяжелая.
– Про леди так не говорят.
– В смысле, высокая. – Такими краткими диалогами перемежалось тяжелое дыхание рыбаков, с трудом поднимавших Хелен по холму.
Наконец, перехватив ее за руки и ноги, они добрались до «Мицубиси», принадлежавшей Ларри.
Ни тот ни другой не проверяли, в сознании ли она, и не говорили ей оставаться в сознании; когда Ларри дошел до машины, ему пришлось присесть – тащить Хелен на такое расстояние было для него утомительно: рыбаку исполнило почти шестьдесят три. Даже в темноте Хелен заметила болезненную бледность его лица.
Прежде чем они успели уехать на пикапе, к компании подъехала скорая.
В этих местах люди знали, что делать, выловив человека из воды. Хелен решила, что не все местные такие уж плохие. Да, трое незнакомцев вывезли ее в море и выбросили за борт, но другие два незнакомца выловили ее и спасли ей жизнь. С девушками, решившими провести выходные вдали от дома, наверняка случались и более странные вещи, но с Хелен такого еще не бывало.
38
Когда Льюис вышел из дома неровным шагом, Кэт показалось, что его тошнит. Красивое лицо детектива приняло пепельно-серый цвет, и он схватился за столбик на крыльце под светом декоративного фонарика. Кэт шагнула из темноты.
Льюис вздрогнул, будто от электрического тока, словно испугался ее. Кэт еще никто никогда не боялся, но она чувствовала, что детективу трудно связать кровавое зрелище в доме с рыдающей женщиной, увиденной в офисе Шейлы.
– Что ты с ними сделала, мать твою? – спросил он.
Кэт не ответила, и Льюис указал на открытую дверь, словно это ускорило бы получение ответа. На нем был модный костюм от «Хьюго Босс» – Кэт узнала покрой: когда она писала заметку для «Девон Лайф энд Стайл», ей прислали образец, но для Стива он оказался мал.
– По-моему, это справедливый ответ.
– Что?
– Они держали меня в заключении четыре дня. Здесь. В моем доме. Хотели меня убить.
Льюис продолжал молчать, внимательно изучая ее лицо. Понимание сдавалось перед шоком.
– Ты вызвал скорую? – спросила Кэт и сама удивилась неестественному спокойствию своего голоса. Детектив кивнул.
– Где остальные?
– Кто?
– Полиция.
Она словно напомнила Льюису о его роли, и он наконец выпрямился и приосанился:
– Едут.
– Мне нужно дать показания. Я знаю, что случилось с моим бойфрендом Стивом. Они, – Кэт кивнула на дом, – убили его. Я сама видела. Они хотели изобразить мое самоубийство, но ждали.
Льюис наконец вышел из-под навеса над крыльцом с утомленным, нездоровым видом; его веко дергалось. Детектив был молод – должно быть, мало видел серьезных преступлений.
– Боюсь, детектив, тебе теперь работы хватит – по крайней мере на следующие несколько лет. Думаю…
– Думаю, что ты слишком много думаешь.
И тут рука Кэт оказалась за ее спиной. Детектив стремительно приблизился, развернул ее и вдавил большой палец в ладонь так, что боль парализовала Кэт.
– А-а-а!
Левая рука тут же присоединилась к правой.
Кэт попыталась пнуть голень детектива пяткой, но он только вдавил большой палец еще глубже в ладонь. Из руки прямо в мозг выстрелила молния мучительной боли, и Кэт закричала, лишаясь сил. Мускулистые руки прижимали запястья Кэт к спине, и Льюис толкнул ее лицом вниз на асфальт, окутав запахом лосьона для бритья.
Ребра Кэт столкнулись с безжалостной поверхностью дороги; в последний момент она успела повернуть голову и издать едва слышный крик.
Ударив ее между лопаток широким коленом, Льюис выбил воздух из легких и обхватил запястья пластиковым жгутом. Он щелкнул и затянулся, врезаясь в кожу.
Затем детектив поднял колено, сунул руку за воротник худи и вздернул ее на ноги. Ткань стянулась вокруг шеи словно петля, но Кэт все же удалось крикнуть:
– Ты что, сволочь?!
– Заткнись! – с ненавистью прошипел он, обжигая ухо дыханием и зажимая рот рукой. Льюис развернул Кэт и потащил за собой затылком вперед к машине; ее ноги волоклись по дороге.
Он крепко держал ее поперек тела, но заднюю дверь кто-то открыл изнутри: пружины сиденья скрипнули под тем, кто станет попутчиком Кэт.
Дверь открылась и в машине включился внутренний свет. Когда Кэт снова развернули на 180 градусов, ее встретила ухмылка существа в автомобиле Льюиса: оно словно вылезло из адовой пасти и село в частную машину.
Безумные белые глаза посреди лица, алого, как кровь, выпущенная из жил, горели садистской радостью; два ряда бледных зубов рассекали рожу цвета ржавчины.
– Нет! – Кэт ринулась назад, отталкивая Льюиса. Он подобрал ее с земли и сунул головой вперед на заднее сиденье – прямо на колени существу, протянувшему красные лапы навстречу новой пассажирке.
39
– Если бы вы увидели это место снова, узнали бы его? Смогли бы опознать людей, которые напали на вас с собаками?
Хелен кивнула, но ее взгляд выдавал опасение при мысли о возвращении на ферму, известную ей как Редстоун-Кросс.
– Вы будете в полной безопасности, – улыбнулась констебль Суон. – Вам даже не придется выходить из машины. Но если требуется обыскать ферму и арестовать людей, мы должны быть уверены, что ищем там, где надо. Редстоун – это немало земли, в основном сельхозугодья. Ваш брат делал свои записи в карьере к западу от перекрестка?
Хелен снова кивнула. Полицейская прикусила щеку изнутри:
– В том и проблема: там немало карьеров. Целых семь. Они разбросаны вокруг перекрестка на километры вокруг, по землям, принадлежащим как минимум пяти разным фермам.
– На его диске было написано «Редстоун-Кросс» – должно быть, он записывал звуки неподалеку от фермы, где я была. А те люди с лодки?
– Мы догадываемся, кем может быть один из них, и сейчас его ищем.
– Но вы его не поймали?
– Пока нет. Его нет дома.
Обдумав это, Хелен села на постели:
– Моя дочь. Вы сказали, что свяжетесь с полицией Уэст-Мидлендз.
– Ваша дочь в порядке, – полицейская наклонилась вперед, ее рука оказалась близко от плеча Хелен, и добавила: – И ваша мать тоже.
До этого разговора полиция Диллмута обещала Хелен, что осведомится у полиции Мидлендз, в безопасности ли мать Хелен и Вальда.
Как только температура тела Хелен пришла в норму и она очнулась от глубокого сна, вызванного переутомлением, то первым делом позвонила домой – в шесть утра воскресным утром. Ответила ее мать, которую звонок разбудил и испугал: в такое время звонят, только если произошло нечто опасное.
После подвига Хелен каждая мышца в ее теле мучительно ныла; она даже в туалет не могла ходить без помощи медсестры и не опираясь на стену. Но Хелен чувствовала: нельзя не объяснить матери, почему она не окажется дома этим вечером, и сказала, что находится в больнице из-за переохлаждения, обезвоживания и переутомления.
При этих словах мать ахнула и, как догадалась Хелен, схватилась за сердце: она всегда так делала в тяжелые моменты.
Хелен убедила ее, что ей гораздо лучше, – так доктора говорили. Возможно, ее даже отпустят через день-два, в зависимости от того, нужна ли будет койка. Но за руль Хелен сесть не сможет: ей потребуется лежать и восстанавливаться несколько недель и к тому же давать полиции показания.
Зная, что ни одна мать не удовлетворится таким коротким объяснением, Хелен призналась, что Линкольн в Южном Девоне связался с чем-то незаконным, и ограничилась этим, добавив, что жуткая статуэтка женщины с песьей головой, которую прислали Вальде, тоже связана с историей Линкольна. Кто бы ни прислал ее, этим он предупреждал Хелен, чтобы перестала расследовать последнюю неделю в жизни брата. Люди, которым он помешал в Девоне, теперь мешали ей.
К счастью, потрясение и неверие матери помешали ей задавать Хелен дальнейшие вопросы. Хелен заставила ее пообещать, что мать заберет Вальду к себе в квартиру и что не будет открывать дверь никому, кроме полицейских, показавших документы. Сказав еще, что этим утром к ней и Вальде заглянет местная полиция, Хелен прервала звонок, пока могла.
С того самого момента, как она пришла в себя, мысль о том, что Линкольн, возможно, подвергся той же участи, что и его сестра – что его выбросили в море тонуть, – приводила Хелен в ярость, и ярость эта давала куда больше сил, чем отдых на больничной койке, вливавший жизнь обратно слабой струйкой. Хелен прекрасно представляла себе страдания, которые Линкольн перенес перед тем, как утонуть.
Но тела не нашли, так что версия об утоплении Линкольна выглядела не совсем правдоподобно. Рано или поздно утопленников обычно вылавливают, сказал доктор. Насколько Хелен запомнила, разговор в лодке в основном шел про какую-то «красноту», как говорили трое. Один из них сказал, что Линкольна «отдали красноте», и свиномордый рулевой угрожал человеку по имени Фил этой же «краснотой». Но это слово для полицейских у кровати Хелен не имело никакого смысла.
Хелен также настаивала, что трое, покусившиеся на ее жизнь, действовали по чьему-то приказу – один из них говорил о какой-то «ведунье». Констебли на это постарались не улыбнуться.
В девять часов полицейские подтвердили, что машину и некоторые вещи Хелен нашли в бухте близ Плимута: обувь и рюкзак оставили на берегу. Хелен была уверена – это для того, чтобы ее исчезновение походило на самоубийство, – и сказала полиции то же самое. Но очевидным это оказалось только для нее.
К отчаянию Хелен, в этот момент офицеры заподозрили, что она оказалась в воде по собственной воле и все выдумала, – их выдали глаза. Морское течение также опровергало ее рассказ: из бухты у Плимута оно действительно рано или поздно могло вынести Хелен к тому месту, где ее, измученную, замерзшую, едва в сознании, выловили рыбаки. Течение проходило вдоль береговой линии, и те, кто тонул чуть севернее Брикбера, могли всплыть даже в Дорсете.
Кровь Хелен проверили на наркотики и алкоголь и обнаружили следы вина, выпитого в номере мотеля. Хелен настаивала, что если бы была пьяна, то умерла бы через несколько минут после падения в воду, не в силах плыть как следует.
Вдруг ей пришла в голову мысль, и она не думая воскликнула:
– Те, кто был в лодке, не должны знать, что я жива. Никто не должен знать. Иначе я и моя семья будем в опасности, вы понимаете?
– Никто не знает, что вы здесь, – сказала констебль с добрым лицом. – Кроме нас и ночной смены, врачи которой были с вами, никто даже не знает, кто вы. Вы здесь в безопасности, Хелен.
Пытаясь убедить полицию, что ее похитители были очень серьезны и опасны и что именно они убили ее брата шесть лет назад, Хелен расплакалась.
Но констебли с самого начала не желали принимать связь этого дела с Линкольном. Справедливости ради, когда Хелен делилась своими подозрениями, связь между звуками, записанными ее братом под землей много лет назад, и недавним покушением на ее жизнь показалась сумасбродной и ей самой.