— Сегодня, — подала голос Кэтрин, — этим утром, в саду… Я кого-то видела.

Мод бросила кухонную утварь на тележку. Перезвон, казалось, встряхнул ауру комнаты.

Эдит резко выпрямилась.

— Вы, наверное, ошиблись! — абсурдно-бодрым голосом выдала она.

— Нет, там был мужчина в белом костюме. Он точно был в саду, я не ошиблась.

Вот тут-то и случилось неожиданное: Мод и Эдит обменялись взглядами. Быстро, почти что украдкой, но от внимания Кэтрин этот ход не ускользнул. И был в этом взгляде скорее страх за некий секрет, чем удивление.

— Мне показалось, это был пасечник. Он хотел, чтобы я его увидела.

Мод отвернулась к тележке и завозилась с тарелками. Пришел черед Эдит разглядывать спину сожительницы с ненавистью.

— Да, у Мод есть друг, что возится с пчелами. Но ему запрещено ходить в сад.

Тележка заскрипела и покатилась через комнату прочь, увлекая Мод следом.

Эдит скривила горькую мину:

— Как же крутит живот. Этот суп, что она мне дает, непереносим. Определенно она что-то туда подсыпает. Вы не отвезете меня в комнату? Мод поможет мне раздеться.

— Конечно. — Кэтрин встала, втайне радуясь тому, что внимание хозяйки перешло на экономку. — Если вы не против, завтра я начну описывать кукол с утра пораньше.

Эдит проигнорировала ее выпад, откинув голову на спинку инвалидного кресла.

Только когда Эдит упокоилась среди подушек, все еще полностью одетая, Кэтрин смогла выдохнуть и расслабиться. Ее голова больше не тянулась вжаться в плечи. На то, чтобы докатить молчаливую хозяйку сквозь весь дом до спальни на втором этаже, ушли все ее силы и внимание. Возясь с подъемником, Кэтрин впервые обратила внимание на то, как мало в доме света — кресло как будто уходило в колодец из тьмы, где вполне могла таиться некая опасность. И только в тот момент, когда Кэтрин уже собралась развернуться и выйти из спальни (не забыв одарить рядок кукол в изголовье кровати долгим взглядом), Эдит вдруг заговорила.

Ее пальцы, неожиданно холодные — холод просачивался даже сквозь шелк перчатки, — обвили запястье Кэтрин. От неожиданности женщина вздрогнула и резко оглянулась. Рука Эдит в мгновение ока белым пауком заползла обратно под одеяло.

— Я могла бы отвести вас в библиотеку, в игровую залу. Но, боюсь, в этот вечер из меня будет плохая компаньонка… Наверное, лучше вам идти к себе.

— Конечно, я…

— Там и оставайтесь. — Эдит закрыла глаза, будто выключаясь, и погрузилась в тихий сон.

Глава 27

Ночь окутала Красный Дом.

Из-под его ставен не просачивался ни один лучик света, не горели ни фонари, ни окна домов по соседству. Пустота за распахнутыми ставнями ее комнаты была абсолютной, не дающей ни намека на просвет. Даже когда она потушила верхнюю лампу, ничто из того, что было видно днем — садовая ограда, деревья, луга вдалеке, — не проступило из тьмы. С неба на нее молча взирали звезды, и было их будто бы даже чересчур много. Она-то думала, что ее волнения и тревоги хуже уже не станут, но вот, пожалуйста, стали. Приобрели ту зловещую космическую перспективу, о существовании которой она успела позабыть.

Глядя в небо, она вспомнила, что прижата ужасной силой под названием «гравитация» к парящему в огромном Ничто каменному шару, к громадине, несущейся из ниоткуда в никуда посреди холодной Вселенной, которую никто не в силах понять. Внезапный испуг, прошитый золотистыми нитями восхищения, охватил Кэтрин. А потом темные ноты страха и золотые аккорды благоговения смешались в одно како фоническое прозрение — и она уже не отличала одно от другого. Где начало, где конец? А что есть начало? А что есть конец?

Она снова почувствовала себя ребенком. Интересно, а другие взрослые люди, пусть даже здесь, в этом городе, чувствуют нечто подобное, задумываются о том же, о чем она сейчас? Или такие мысли их вовсе не посещают? Неужели всякое слово и всякое дело дается им легко, и они не думают ни о чем, не взвешивают и не подбирают — или же напротив, страх неверного шага и их порой заставляет забиться в уголок?

Ее первый день здесь ни в коей мере не поспособствовал тому, чтобы забыть Майка — вечер в ресторане все еще давал о себе знать горечью и болью. Кэтрин требовалось нечто большее, несоразмерно большее, чем один удачный рабочий день, а этот удачным всяко не назовешь, в сухом остатке — одни лишь смущение, непонимание да конфуз. И еще ей жутко не хотелось продолжать завтра знакомство с детищами упаднической фантазии М. Г. Мэйсона. Вряд ли она выдержит очередной показ дольше минуты. Лицо Маэстро-Обличителя и десять кроваток в детской затмили все образы сокровищ Красного Дома.

Отойдя от окна, Кэтрин пошла на свет лампы на прикроватной тумбочке.



Полночь. Ее отправили сюда еще до того, как пробило девять. Последние три часа — без телефонного сигнала беспроводного интернета и безуспешных попыток сосредоточиться вопреки безумно скачущим мыслям на страницах книги — ощущались так, будто один час шел за три. Время увязало в здешнем мраке. Кэтрин словно бы угодила в музей, никем более не посещаемый — потому что мир за пределами музея прекратил свое скорбное существование.

Призрачное присутствие Эдит довлело над ней, как некий приговор. Повестка явиться в дом, где тишина служит свидетелем, а гротескные экспонаты — присяжными… Чем не суд? Кэтрин ощущала себя заложницей некого кафкианского романа, где все темно, безотрадно и ни сулит ничего, кроме непонимания и безумия.

Похоронные ароматы розовой воды, лаванды, полироли и чистящих средств — вот и вся ее гамма до остатка дней, быть может; гамма, вселяющая неуверенность и страх, ровно те же чувства, что внушал ей весь мир в детстве. Возвращаться в ту пору совсем не хотелось.

Рассудок снова расчудился. Инстинкт норного зверька твердил ей, что она угодила в западню, что здесь она совсем не по важному для карьеры делу. Уже даже Мод и Эдит предали забвению истинную цель ее визита. Она очутилась здесь просто потому, что звезды так сошлись — не самые счастливые притом. И Эдит впустила ее в Красный Дом как ребенка каких-нибудь дальних родственников, внезапно преставившихся — гостя нежеланного, но вынужденного. И все в этом доме теперь недоумевают, как же эту свалившуюся на них напасть развлекать, как терпеть ее странные выходки. Сам воздух дома негодующе трепетал в ее присутствии, и от этого молчаливого осуждения недолго и с ума сойти.

Окончательно и бесповоротно.

Кэтрин прижала руки к липу. Вот бы сейчас напиться в дым. И почему она только не захватила с собой водку? Ну да, потому что запрещено.

С закрытыми глазами она стала делать давно разученную дыхательную гимнастику. Ум должен быть чист. Этой подрагивающей красноты перед внутренним взором быть не должно. Нужно сосредоточиться на главном.

Завтра день «икс». Никаких больше страшненьких фильмов и кроваток с куколками-образинами. То, что планируется к продаже, должно быть отделено, занесено в каталог и сфотографировано. Придется побыть жесткой.

Но вся собранность и вся уверенность испарились, когда ее взгляд наткнулся на камеру на столе. Она боялась оставаться с ней наедине, чувствуя себя завязавшим курильщиком близ распечатанной пачки сигарет. Там были фотографии с Майком. Их поездка на Гавайи, Ворчестер, несколько недель в Малверне… Голова болезненно отяжелела. Она вспомнила, как просветлело лицо Майка, когда он открыл свою дверь и столкнулся с ней лицом к лицу. Слезы предательски выступили на глазах.

Как же? Как? Как все так быстро кончилось? Будь проклят Красный Дом!



Кэтрин привстала с подушки и, взяв камеру в руки, стала просматривать альбомы на карте памяти, так и не переброшенные на компьютер. Видимо, она желала этой душевной боли. Видимо, была мазохисткой. Когда камера стала слишком тяжелой, когда потребовались уже обе руки, чтобы закрыть слезящиеся глаза, она бросила ее обратно на столик.

Пошарила по простыням. Чистые. Сняла одежду и надела хлопковую ночнушку. На темном ковре ее бледные ступни с покрашенными ногтями смотрелись кощунственно. Она, Кэтрин, была всего-навсего целлулоидным пупсом среди фарфоровых модниц в изящных платьицах из богатой ткани. Дешевка, третий сорт, возможно, брак. Все, что происходило из двадцать первого века, тут смотрелось ущербно и неприемлемо. Как она только смеет класть свою тушу на кровать Красного Дома? Острая тоска по собственной квартирке и оставшимся там вещицам вонзилась иглой в податливый бархат ее сердца.

Когда лампа на тумбочке погасла, исчезло все — и кровать, и будто бы даже она сама. Закрыв глаза, Кэтрин попыталась заснуть — утро вечера мудренее. Но призраки всего, что она увидела сегодня, еще долго донимали ее во мраке, никак не давая уснуть. Тревожная неизвестность вокруг лишала ее покоя. Нашарив выключатель, она зажгла свет. Придется попробовать спать с ним.

Где-то в доме сначала тихо открылась, потом закрылась дверь. Мод тоже не спалось. Осознание того, что в Красном Доме она не одна, подарило Кэтрин малую долю уюта.

Повернувшись спиной к тусклой лампе, она еще раз пробежалась мыслями по планам на завтрашний день. Все было распределено буквально по часам. Сон пришел незаметно, принеся за собой образы солдат-крыс, умирающих на раскисших полях Фландрии.

А потом Красный Дом ожил, и она проснулась.

Глава 28

Она попыталась вспомнить, где находится. На секунду ей показалось, что и вовсе под землей: ноздри щекотали запахи стылых почв и отсыревшего дерева. Остатки сна все еще стояли перед глазами — в нем Белый Кролик носился взад-вперед по узкому темному туннелю и безумно, в неком нечестивом ликовании, тряс своей огромной головой. Белки в красных охотничьих костюмчиках обещали ей показать выход из этой подземной кишки, но вместо этого привели ее к чайному столику, за которым сидели красноглазые детишки, принявшиеся уверять ее на разные лады, что придется остаться здесь, с ними, потому что «в небе что-то есть». Больше Кэтрин ничего не запомнила.

И теперь она лежала без сна, вытянув руки вдоль тела и боясь шелохнуться. Ее волосы разметались по подушке. Откуда-то издалека доносился стук, и она принялась гадать, что же может производить его. «Быть может, Мод двигает мебель ночью», — пришла в голову шальная мыслишка, и Кэтрин чуть не хихикнула. А ведь вполне возможно, что уже наступило утро и плотные шторы просто не пропускают свет. Она глянула на телефон. Три часа ночи.

Просто звуки старого деревянного дома, ничего больше. Незнакомым звукам в местах равноценно незнакомых всегда находится рациональное объяснение. Но перестук вдруг обрел ритм — по двери будто стучали маленькие твердые костяшки. Не по ее двери, но по одной из дальних. И еще что-то будто бы двигалось в коридоре — по тому промежутку, что разделял ее дверь с той, в которую стучались. Что-то посвистывало и стукало, посвистывало и стукало. А вот и легкий топоток — вверх и вниз по далекой лестнице. Неужто Мод?

Шум разделился и вновь слился воедино. И вновь распался на два разных источника где-то вдалеке. Шаловливые детишки бегают по дому.

Но в этом доме нет никаких детишек.

Что-то прошелестело под самым порогом ее двери и замерло.

— Мод? — спросила Кэтрин, но звук собственного голоса показался неразличимым, слабым и сдавленным. Она громко прокашлялась и повернулась на другой бок, заставив кровать скрипнуть.

Шелест повторился. Будто бы какое-то животное замерло перед дверью, вслушиваясь.

Кэтрин села на кровати, гадая, что предпринять. Сбросив тяжелый ворох одеял с колен, она уставилась на дверь. Ключ торчал в замке. Она не стала его проворачивать — все-таки и эта комната, и весь дом были чужими. Но теперь о своей робости оставалось лишь жалеть.

Стараясь не производить скрипа, она опустила пятки на пол и на цыпочках прошла к двери. Приложила ухо к деревянной перегородке.

Постукивание, шорохи… и голоса? Низкие, тихие голоса. Все это удалялось, как если бы те, от кого шел шум, поднимались по лестнице. За ее дверью что-то застучало в том же направлении. По звуку казалось, что это нечто было маленьким, пребывало где-то у самого пола, как собака. Воображение подсунуло Кэтрин свинью в образе Эдит Мэйсон — бледной как смерть, с красными каемками век, желтыми зубами, — бегающей по дому на четвереньках. Все в порядке, дорогуша, я просто заблудилась и ищу свою комнату.

Кэтрин вернулась к кровати. Вздохнула. В доме только трое, больше никого.

Когда ей хватило духу вернуться к двери в спальню, она приоткрыла ее — вышло чуть громче, чем ей хотелось бы, — и выглянула в темноту. Прохода к лестнице, идущей вниз, и к угловой лестничной клетке не было видно, и она рискнула выступить в коридор. Откуда-то снизу шел слабый свет. Будто где-то там, куда ее взгляд не доставал, была чуть приоткрыта дверь — быть может, в том же коридоре, к которому примыкала спальня Эдит.

Старики плохо спят ночью, верно? Может, Эдит позвала Мод, и та потом стучалась к ней. Шаги экономки по лестнице и разбудили ее. Но что тогда было прямо за дверью? Кошка, собака, крыса… В принципе, любое животное могло попасть в дом через оставленное чуть приоткрытым окно. Одному Богу известно, что завелось на неухоженных лугах и в заросшем саду. Все-таки сельская местность. Животным в доме, даже непрошенным, было бы неразумно удивляться.

По бледному ореолу света, вычерчивающему из темноты призрак коридора и перил лестницы, что-то метнулось, какая-то тень. И правда, будто бы животное. Размером где-то со среднюю собаку. На четвереньках… или нет? Сложно было сказать — все произошло в мгновение ока.

Помнишь то лицо, что ты увидела в окне в самый первый день?

Неужели тут живет ребенок, сам факт существования которого от нее зачем-то скрыли? Неужели этот гипотетический ребенок зачем-то подполз к ее двери? Жуть-то какая. Нет, все-таки это просто какой-то зверь, забравшийся в дом.

Кэтрин включила в комнате верхний свет, поглотивший вязкое сияние лампы на тумбочке. Темные деревянные панели и красные драпировки делали освещение каким-то тускловатым, но важнее было то, что свет просачивался в коридор — куда она и вышла, дрожа от холода.

По пути у нее в голове родилась очередная догадка похуже первых двух. Никада болше не возвращайся сюда. Может, Мод пытается напутать ее с помощью марионеток — тех, что распиханы по кроваткам в детской? Ну да, ведь Кэтрин пришла разграбить единственное обиталище, которое у нее было. Она представила, как Эдит произносит своим скрипучим старушечьим голосом: «Мои мама и дядюшка часто выгуливали труппу по ночам, дабы меня развлечь… Скажите мне, многие ли юные леди в наше время могут похвастаться тем же?»

Ну конечно же, Красный Дом навряд ли оскудеет на традиции, церемонии или обычаи, передаваемые от психопатов умалишенным, лишь бы ужаснуть незваного гостя. Леонард же сказал ей об этом. Страх, росший внутри нее, вдруг сменился злостью. Кэтрин ненавидела все эти гнусные сюрпризы. В детстве ее накормили подобной дрянью сполна. Все эти розыгрыши и подставы, и тех, кому они нравятся, — как же она их ненавидела.

Главное — не растеряться. Не подпрыгнуть и не завизжать, когда что-то будет двигаться в темноте. Кэтрин спустилась по лестнице, замирая и морщась от древесных поскрипываний. Прошла мимо одной двери — ее она помнила, — и попыталась нашарить выключатели. Кое-как нащупала дверную ручку — все-таки заперто.

Но здесь, на лестничной клетке, источник беловатого сияния стал очевиден — как она и предполагала, он шел из коридора, где была комната Эдит.

Перегнувшись через перила и застыв на краю темного колодца лестничного пролета, Кэтрин вся обратилась в слух. Если бы над самым ее ухом вдруг раздался чей-нибудь голос, ее сердце бы точно остановилось и она полетела бы головой вниз, отдав Богу душу еще где-то межу этажами. Голос не раздался, но ощущение, что внизу, где-то в цоколе, что-то все-таки движется, насторожило ее. Что это могло быть? Звук распространялся будто бы во всех направлениях. Ей представился целый круг детишек, собирающихся там, внизу, и вот они разом задирают свои бледные, кукольные личики… Таращатся на нее во все бельма глаз.

Тряхнув головой, Кэтрин боязливо отступила от перил. Опять воображение буянит.

Крысы. Самая обыденная живность, какую можно встретить в старых домах.

Держась спиной к стене, она прошлась по лестничной клетке и выглянула в проход. Дверь, источавшая свет, была не на виду. Скорее всего, приоткрыта лишь немного, на дюйм-другой. Спальня Эдит была ближе всех к лестнице — и заперта. А вот следующей за ней шла детская, и именно из-за ее косяка исходил свет.

Развернувшись, Кэтрин шмыгнула назад, хватая воздух ртом, как рыба. У самой стены, шаря, как слепая, по недружелюбному мраку, она снова услышала разбегающийся по сторонам перестук — двумя этажами ниже. Только тогда ей вспомнились последние слова, сказанные Эдит этим вечером: «Лучше вам будет пойти к себе… Там и оставайтесь».

Глава 29

— Этот запах… — Тот странный дурман, учуянный ею еще в первый визит и все это время неотступно напоминавший о себе, волнами исходил от прохода в мастерскую Мэйсона.

— Я к нему привыкла. Почти не замечаю, пока не спущусь сюда. — Эдит улыбнулась. — Вам, наверное, сложно в это поверить, но мне он дарует покой.

Вонь навалилась на Кэтрин подобно жаре после кондиционеров. Глаза сами собой стали слезиться. Она прокашлялась.

— Это… химикаты?

— Мыло и дробленый мел в растворе мышьяка. Формалин. Остатки дядиных формул.

Да тут не остатки, тут кое-что похуже, захотелось сказать Кэтрин. Если комната уже много лет не используется как лаборатория и так пахнет, скорее всего, сам воздух в ней смертельно ядовит.



— Методы моего дядюшки по сей день держатся в строжайшем секрете. Нашлось бы много таких, кто щедро заплатил бы за то, чтобы понять, как ему удавалось достичь таких потрясающих результатов. Именно здесь он провел большую часть своей жизни. Эта комната ничуть не изменилась — все так, как он сам оставил. Не терпится показать ее вам!

Эдит не обманула: комната сохранилась так же хорошо, как и увековеченные Мэйсоном животные. Кэтрин вспомнила, как читала статью таксидермиста из Музея Естественной Истории, восхищавшегося тем, как был законсервирован тургор пригубных тканей и усов в одной из доставшихся ему на экспертизу мэйсоновых работ.

— Мне можно?.. — Кэтрин приподняла камеру.

Эдит взглянула на технику с осуждением, но в итоге кивнула.

Кэтрин указала на плиточный пол с вделанным водостоком:

— Это ведь когда-то была посудомойная?

— Да, ее переделали. Все оборудование нашей прежней домоправительницы переехало в прачечную комнату. Та поменьше будет.

Мелкая раковина марки «Белфаст» родом из 1800-х и гончарная утварь были одними из немногих предметов обстановки Красного Дома, что несли на себе отпечаток старения. На всем прочем не лежало ни пылинки. Видимо, Мод заранее тут все протерла. Медный бак с горячей водой и ручная помпа с холодной были размещены позади раковины. Маленькое окошко над баком выглядело и пахло так, будто его недавно протерли с уксусом. Кустарник жался к самому стеклу.

— Этот дом целую вечность простоит. По меньшей мере, я так думала в детстве. Хотя, по сути, мое детство так и не кончилось. — Эдит окинула взглядом стальные сушилки, нависшие над верстаком. — Моему дяде нужно было много места. Для всякой нечистоплотной работы. Как видите, он распорядился всем по высшему разряду. — И снова эта ее улыбочка, как если бы дискомфорт Кэтрин был для нее усладой.

Кэтрин выдавила улыбку в ответ и нацелила объектив камеры на длиннющий ряд сосудов, керамических и стеклянных, на полке над верстаком. Фотографии послужат хорошими иллюстрациями для каталога, хотя, конечно, для той версии, что уйдет в итоге в печать, потребуется рука профессионала. Эти же снимки она готовила для Леонарда. Вряд ли где-то еще сохранился столь обстоятельный кабинет таксидермиста начала двадцатого столетия. За право побывать здесь многие историки сразились бы друг с другом на мечах. Возможно, «Инглиш Эритейдж»[11] в итоге заинтересуется снимками.

— Будьте осторожны, ничего не трогайте. Арсенит натрия смертельно ядовит. Мой дядя использовал и буру, но предпочитал все-таки мышьяк.

Кэтрин фотографировала склянки одну за другой, не забывая делать приближение. Тут были уксусная кислота, ализин, квасцы, асбест, воск, борная кислота, хлороформ, тальк. Мэйсон держал все в идеальном порядке — каждая склянка была подписана, все ингредиенты были выстроены в алфавитной последовательности.

— Некоторых животных он усыплял хлороформом. Взгляните прямо перед собой.

— Откуда он их брал?

— У соседей. Фермерские псы ловили крыс не хуже дядиных мышеловок. А еще когда-то были времена, когда в живых оставляли лишь одного котенка из помета. Остальных наши дорогие соседи сносили дяде. Белки попадались в силки. Лис, барсуков и горностаев дядя стрелял, ставил на них капканы.

Кэтрин отвернулась от Эдит, дабы та не видела осуждения на ее лице. Сама мысль об уйме маленьких милых животных, которых убивали буквально-таки в производственных масштабах, была ей противна. Похоже, скоро ей тут станет дурно. Значит, с фотографиями надо побыстрее закончить.

Эфир, формальдегид, глицерин. Пытаясь сосредоточиться на склянках и ярлыках, Кэтрин никак не могла отстраниться от жизнерадостного голоса старухи. Когда она навела фокус на емкость с серной кислотой, Эдит произнесла с гордостью:

— Одна из составляющих его успеха — здесь. Он часто разрешал мне заходить сюда и смотреть за работой, но всегда предупреждал остерегаться этой склянки. «Никогда не трогай ее, Эди, иначе сильно-сильно обожжешься!», — так он мне говорил. А вон в той банке, что рядом, — пакля. Для набивки. Все крысы в диорамах набиты паклей. Их шеи и хвосты очень тоненькие, очень непросто с ними работать. А их лапки! Всегда самая трудная часть. Дядя…

Может, виной всему было самовнушение, но Кэтрин стало казаться, что она чует не то гниль, не то мочевину. Возможно, она уже успела надышаться чем-то гадким, опасным для ее здоровья. И снова Эдит продемонстрировала отталкивающую способность потакать самым нежеланным ее мыслям:

— Только представьте себе былые времена, Кэтрин! Как здесь пахло! Ведь некоторые туши попадали в руки дяде далеко не свежими. Он был привычен к запахам смерти. И я в итоге привыкла к ним.

Кэтрин кашлянула. Во рту стало кисло.

— Где его инструменты?

— О, другой такой коллекции вы во всей стране не сыщите.

«Да что там в стране, в мире», — подумалось Кэтрин, когда старуха подвела ее к столу. Надо думать, такая оговорка даже не требовалась, достаточно было взгляда. Рукоятки из розового дерева, начищенная до блеска сталь, ни единого пятнышка ржавчины. Подняв нетвердой рукой камеру и сфотографировав это изобилие, напоминавшее арсенал маньяка, помешанного на пытках, Кэтрин уже поняла, что выяснить их назначение у нее не хватит духу.



— Мой дядя сначала все измерял и делал гипсовые слепки — до того, как животных свежевали. Крумциркули использовались для снятия микроскопических мерок для слепков. Расстояние между глазницами было очень важно для создания желаемого выражения.

Завтрак, который Кэтрин была вынуждена утром съесть, встал дыбом в желудке.

— О, как интересно.

— И не говорите! — Эдит выглядела по-настоящему взбудораженной. — Посмотрите наверх. Там, прямо над вами. Справа. Это резаки, дорогуша! Сначала он делал головы из бальзы и гипсовых форм. Но настоящие черепа гораздо лучше. Он счищал с них плоть, вываривал. Вон там вот — ложки для выскабливания мозговых тканей. Не там, дорогуша — чуть в стороне, видите? Мышечный каркас головы он заменял паклей и хлопком. Не всякий гений-скульптор смог бы вложить так много в передачу экспрессии и мимики, сколько мог мой дядюшка!

Комната, казалось, потемнела — ужасный запах заполнил сначала носоглотку, а затем и всю голову Кэтрин сверху донизу. Она с тоской бросила взгляд за окно. Вот бы оно было открытым. Вот бы глотнуть нормального свежего воздуха. Кэтрин приметила мух — толстые черные тушки бились о стекла. Их была как минимум дюжина. Две приземлились на раме и стали ползать по ней взад-вперед — видимо, в поисках щелей и прорех; их жуткие манёвры прямо-таки говорили о стремлении попасть внутрь.

— Извините, я…



— Вон тот нож был его любимым. Он всегда носил его с собой. Тесак для резки костей.

Кэтрин задержала дыхание. Голова кружилась, силы были на исходе, она едва ли не дрожала.

— Сад. Можно выйти? В какую сторону…

— Но вы еще не посмотрели остальные ножи и набор шил! Диагональные резаки были сделаны по его чертежам, спецзаказом в Бирмингеме. Они были приспособлены для самых маленьких костей. Как еще, по-вашему, ему удалось бы сделать так много крыс?

Тонкое и бледное лицо Эдит пылало в поистине эйфорическом порыве. Зрение Кэтрин поплыло, перед глазами стали вспыхивать маленькие точечки. Она попыталась обойти инвалидное кресло хозяйки, но оно преграждало путь, заполонив весь дверной проем. Какая-то тень мелькнула в маленьком окне, будто кто-то снаружи наклонился и заглянул внутрь. Возможно, просто галлюцинация. Предобморочная. Вонь забирала у нее дыхание.

— В другой раз, Эдит, — просипела Кэтрин.

Голос старухи доносился будто бы с большого расстояния, а потом вдруг бил прямо по ушам, как если бы на Кэтрин вдруг надели мощные наушники.

— Смотрите, смотрите же. Вот это — уховертки. Похожи на кусачки ювелира, но разница в том, что раскрываются они в другую сторону. С их помощью он работал над крысиными ушами. Представляете, сколько терпения требовалось, дорогуша? А, вы же еще иголок не видели! Разве вам не нужно их сфотографировать? Трехгранные для тонких шкур, а для тех, что потолще — хирургические. И еще вот эти, изогнутые… Дорогуша, да вы ведь даже не смотрите!

— Мне… плохо. Прошу вас. — Ноги Кэтрин подломились, она споткнулась о большую оцинкованную стальную ванну и схватилась обеими руками за ее борт, чтобы не свалиться.

— Осторожнее! Не наваливайтесь на нее!

Закрытое окно, цепи, свисающие с дубильных стеллажей, желтые зубы Эдит за вялыми червяками ее губ, ложки для выскабливания мозгов — все это плыло перед ее меркнущим взглядом. Кэтрин наклонила голову над ванной.

— В ней были галлоны этанола, дорогая. Она и сейчас ядовита. Там дядя мариновал…

Остальное она не услышала — слова Эдит заглушил плеск полупереваренной овсянки и копченой рыбы, поданных Мод за завтраком, о тонкий листовой металл.

Где-то там, за пределами ее слепоты и сдавленного дыхания, далеко за гранью паники, отчаяния и отвращения к самой себе, отвратительно зазвенел колокольчик Эдит — дьявольски близко к ее страдающим ушам. И Кэтрин искренне взмолилась Богу, прося, чтобы этот ужасный звук смолк, смолк, смолк.

Глава 30

Иссиня-черные небеса давили на землю гневным грузом, как будто грядущая ночь прильнула к полотну дневного летнего неба и местами уже прорывалась наружу. Вот оно, истинное затишье перед бурей. В случайных просветах в живой изгороди Кэтрин мельком видела луга и мерцавшее над их розовато-желтым цветением густое марево.

Но чем дальше от нее оставался Красный Дом, тем сильнее прояснялись ее рассудок и чувства. Измождение и тошнота, что переполняли ее в мастерской Мэйсона, рассеялись. Она вобрала в себя ароматный воздух и поняла, что хочет пить.

Красному «мини» она обрадовалась, как родному, после долгих лет жизни в среде враждебно настроенных чужаков. Через окошко автомобиля она углядела на приборной доске карту, солнцезащитные очки, жевательную резинку и ключ в замке зажигания. Какое все было современное и милое сердцу! Кэтрин еле-еле сдержала порыв запрыгнуть в машину и вернуться в привычный ей мир.

Ужасная химическая вонь напомнила о себе. Запах гнили запутался в волосах, осел на ее коже, забился в складки одежды. Даже здесь, на улице, Кэтрин воняла Красным Домом и его безумием. Мысль о том, что этот запах никогда больше не покинет ее, повергла ее в панику. Вот бы ветер унес эту мерзость прочь. Но нет же, как назло воздух здесь едва двигался — она почти всегда заставала здесь полнейшее безветрие. Тяжелый, вовлеченный в вечный сон Красного Дома ветерок будто ждал, когда навек оставившие его силы вернутся вновь, прозябая вяло и безнадежно.

Чем дольше она вглядывалась в необъятное индиго небес и луговой простор трав, что доставали ей до самого пояса, тем сильнее чувствовала себя слишком заметной, притом столь незначительной, чуждой и беззащитной, что хотелось плакать. Физическая свобода от Красного Дома заставила ее вновь задуматься о том, стоит ли возвращаться под его мрачные своды. Там ею попросту манипулировали. Совали под нос какие-то ужасы и богохульства. За пределами этого скопления острых шпилей и нагромождения убийственно-красных стен вся великая наука Мэйсона и его полубезумной старухи-хранительницы не имела ни смысла, ни толка, ни применения.

Кэтрин вдруг воспылала ненавистью к старухам. Они ведь стращали ее совершенно умышленно! Все, что она пережила, было умным образом подстроено, сомневаться тут не в чем. Даже Эдит, извечно-чопорная и неуживчивая, отреагировала предельно спокойно — ну разве это не выдает обманщицу с головой? Как можно быть настолько подлыми в таких-то почтенных летах?

Опорожняя завтрак в цинковую ванну в той ужасной комнатке с окном, облепленным мухами, она думала о том, сколь несчастлива ее судьба. Старые обиды и разочарования шли к ней огромной чередой, но за что ей все это? Все происходящее с ней задевало ее на личном уровне и выглядело предписанным, если не неизбежным. Либо мир был жесток, либо она как-то навлекла на себя его гнев. В том, какой из двух этих вариантов верен, Кэтрин никогда не была уверена.

А может быть, Мод и Эдит попросту утратили способность вести себя как-то иначе и тем самым насылали на нее без умысла паранойю и беспокойство. Трудно было сказать что-то наверняка. Здесь безумец погонял безумца.

Эдит не хотела отпускать ее наружу. Просила, чтобы Кэтрин осталась в доме и, как она выразилась, «сопровождала» ее в душную гостиную, забитую резвящимися чучелами. Эдит просто-напросто хотела запечатать ее внутри, как еще одну куклу, угодившую в коллекцию. Нам нужно сделать примерку, дорогая моя. Нет времени для прогулок. О чем это она вообще говорила — «сделать примерку»? Борясь с дурнотой, Кэтрин так и не удосужилась спросить.



Да и смотр грядет! Вы должны быть готовы к нему. Смотр лишь один раз в году.

Спеша выбраться на свежий воздух, Кэтрин не спросила и об этом. Ей просто хотелось побыстрее избавиться от этих идеологических силков Эдит и Красного Дома, в которых все ее мысли надлежало извратить, а все порывы — раздавить. Отвергнутая настоящим, Кэтрин и в мире старья места не находила — рак-отшельник в своей ракушке, и только. Невинная скупка антиквариата обернулась чем-то совершенно незапланированным, и ныне ей казалось, что неведомая сила оттягивает ее назад, к чему-то, что она не могла никак назвать, к чему-то, что следовало бы увидеть, прежде чем дать ему завладеть тобой.

Хватит думать об этом. Хватит! Хватит.

Кэтрин прижала пальцы к вискам. Мысли кое-как замедлились. Увы, она была сверх всякой меры чувствительна к таким вещам. Представляла собой образец параноика — и с этим надо было как-то жить. Нужно было возобновлять все эти ритуалы, называемые психологами когнитивно-поведенческой терапией, чтобы выполоть из мозгов семена, что выросли в вымученно-запутанные теории заговора, обвившие ее сознание. Нужно было как-то идти вперед, как-то выживать. Предательство Майка подкосило ее, даже жуткие трансы вернулись. Вот и вся причина ее нынешних бед. Нельзя, чтобы еще и работа донимала ее. В случае проигрыша ни она, ни Леонард ничего не получат.



Ее сумка и ноутбук остались в доме, да и камеру она бросила в мастерской. Экспонаты, мебель, грандиозный интерьер, каталог, пресс-релиз, неподписанный контракт, репортажи в новостях, немедленное повышение репутации ее фирмы, Леонард, так много сделавший для нее, столь добрый с ней… Все эти обстоятельства давили.

Она не могла просто так уйти. Кэтрин бежала от неприятностей всю свою жизнь, и эта гонка будет вечной, если сейчас она сдастся. Да и куда податься, если она сегодня уедет? Запереться в своей квартире, иногда выползая на оценку дряхлеющего жилого фонда с рассованным по углам фамильным серебром, неполными обеденными сервизами и изредка попадающимися картинами со скаковыми лошадями? По сравнению с сокровищницей Мэйсона все это просто убого и смешно. Можно ненадолго и забыть о своих проблемах.

Но все-таки Красный Дом был стар. Его история пестрила странностями, его жильцы являли собой неуравновешенных беженцев из прошлого. Элегантные тряпки на допотопных костях… Мало кто мог составить этим двоим адекватную компанию. Но она должна быть готова. Она повидала кишащие мышами особняки двух скупердяев-миллионеров — один был в Ладлоу, другой в Монмуте. Их хозяева не просто умерли, но мумифицировались в своих кроватях, усохли заживо в комнатках с заколоченными ставнями, загроможденных хламом настолько, что свет солнца десятки лет не касался их. Конечно же, наслушалась она и всяких страшилок о своем ремесле — о Тернерах, Констеблях и Бэконах, найденных на своих чердаках мертвыми. Ее это все не пугает, причуды — обычная составляющая ее работы. И если она сладит с Красным Домом, настанет ее звездный час. Больше не надо будет никуда и ни от кого бежать.

Стоит успокоиться. Пережить сегодняшний и, возможно, завтрашний день. Но она совершенно точно поедет домой этим вечером — очередного званого ужина (которому куда больше подошло бы определение «званый ужас») она не потерпит. Она вернется и извинится за то, что ее вывернуло в этаноловую ванну Мэйсона, а затем приедет завтра утром вместе с Леонардом и начнет фактическую опись. Никаких «примерок», никаких «смотров» — Эдит давно пора понять. Леонард должен быть тверд с ней. Кэтрин вернется, пробудет здесь так долго, как потребуется, но — только вместе с начальством.

Как же хочется пить! Где-то в деревне должен быть продуктовый магазин. А вообще неплохо было бы пообедать с бокалом белого вина в пабе, чтобы нервы немного улеглись. Посидеть, взять передышку от напряжения, что вселяли в нее зловещая тишина, лишь по ночам нарушаемая какими-то шорохами, и вонь смертоносных химических соединений.

До деревни было рукой подать — каких-то две мили, может, чуть больше. Кэтрин решила, что вполне сможет дойти туда пешком, по свежему воздуху. Заодно и освежится.

Глава 31

В деревне, как выяснилось, негде было даже глотком воды разжиться, не говоря уже о всяческих белых винах и накрытых обедах. Все было предельно заброшенным. Магбар-Вуд на поверку оказался всего-навсего двумя улочками старых, похожих на заброшенные домов с террасами, выстроившихся по обе стороны от узкой прогулочной дороги.

Кэтрин до этого раза четыре проезжала по главной улице, но никогда особо не обращала внимания на обстановку вокруг. Раньше она даже не замечала одинокий проулок, ведущий к маленькой церкви. Видя огромные запущенные поля вокруг, она боялась заблудиться, к тому же постоянно смотрела на телефон, ожидая, когда появится сигнал, а потому у нее просто не хватило сил разглядывать окрестности.

Кэтрин шла по улице, а из домов не доносилось ни звука. За главной улицей маячили одни только неухоженные луга и поля, подпертые где-то у самого горизонта холмами с черной порослью деревьев. Кэтрин будто бы угодила в двухмерную ловушку какого-то старого пейзажа на пасторальную тему, изображавшего вымерший городок.

Так, хватит.

Она развернулась и прошла между многоквартирными домиками, сделанными из мутно-красного кирпича. Шифер крыш был стерт, водостоки проржавели до дыр. Все окна, выходящие на улицу, были темными и пыльными. Может, конечно, во всем было повинно слепящее солнце в зените.

Первый магазин, на который упал взгляд Кэтрин, некогда был бутиком одежды. В окнах желтели целлофановые завесы, защищающие «предметы высокой уличной моды для мужчин, женщин, мальчиков и девочек», как гласили растяжки. Из-за занавесей витрины казались чем-то вроде стеклышек в дешевых солнечных очках, что раздают на детских праздниках. Кэтрин прижала лицо и руки к стеклу, но сразу отшатнулась. В глубине зала стояли какие-то одетые фигуры.

Они не двигались. Кэтрин облегченно вздохнула, почувствовав себя глупо. Манекены. Она снова подошла к окну и присмотрелась внимательнее. Старые манекены с нейлоновыми париками и раскрашенными пластиковыми лицами. Мужчина, одетый в нечто похожее на шорты и рубашку хаки, одинаковые носки подтянуты аж до колен. Женская фигура была обнажена. Внутри оказалось слишком тускло, было непонятно, во что одели мальчика и девочку, их то ли прислонили к пустым полкам, то ли они упали. Судя по позам, дети держались за руки. За манекенами все пространство магазина скрывала тьма.

Вышагивая вдоль улицы, Кэтрин набрела на еще один магазин — небольшой и точно так же закрытый. Вроде бы даже не такой уж и старый. Витрины были проложены искусственной травой, на подстилке валялись опустевшие белые лотки — когда-то, видимо, там лежало мясо. Полдюжины ленивых синих мух ползали внутри, видимо выказывая дань уважения старым привычкам.

Выцветшая наклейка на панорамном окне обещала СВЕЖИЙ ХЛЕБ — ЕЖЕДНЕВНО. Под ней были приклеены на стекло вырезки из местных газет, о которых Кэтрин никогда не слышала, и выцветшая на солнце реклама мороженого. Ну и ну! Это изображение она помнила еще по детским годам — мальчик и девочка на плакате сидели спиной к спине на фоне эскимо с ванилью размером с небоскреб. В помещении за окном свет ожидаемо не горел, но можно было углядеть вращающийся стенд с открытками, холодильник и у стены — стеллаж с консервами.

Отвернувшись, она собралась уже идти дальше — и вдруг замерла. Аккуратно присела у входной двери. Из-под нижней ее половины, лицом к изобилию стекольных наклеек, одиноко выглядывала пластиковая фигура маленького мальчика в шортах, с ногами, закованными в опорки. В руках у него был ящик для сбора пожертвований с узкой прорезью на крышке. Погода, от превратностей которой он ныне был защищен, стерла большую часть его лица вместе с названием благотворительной организации. Рядом с одной из ног в массивном коричневом ботинке примостился побитый дождем щенок спаниеля и взирал снизу вверх чересчур большими умоляющими глазами.

Подобных «сборщиков» она не видела с детства. Столько лет о них не думала — и вот, уже второй попался за каких-то несколько недель. Совпадение нагнало на Кэтрин легкую печаль, чуть подкрашенную тревогой. Само наличие здесь пластикового мальчика и запустение магазинов говорили о том, что в деревне жизнь прекратилась в восьмидесятые, если даже не раньше… И было в этом что-то очень неправильное. Даже отдаленный звук автомобиля вернул бы сейчас Кэтрин уверенность — она отчаянно нуждалась в каких-нибудь признаках жизни.

Перед одним из коттеджей она встала на цыпочки и посмотрела через одиночное окно, прорезанное прямо рядом с грязной входной дверью. Чистые занавески пожелтели, словно глазурь на старом рождественском торте. Разрыв в сетке над подоконником позволил ей прижаться носом к стеклу, и она прищурилась, разглядывая мрак.

Комната напоминала старинную фотографию, сделанную при плохом освещении, — загромождена тяжелой мебелью, с голыми стенами и высоким светлым потолком. Ни намека на дверь в поле зрения — сама мысль о том, что может существовать такая комната, из которой выхода попросту нет, напрягла ее. А хуже этой идеи было только подспудное легкое ощущение, что там, в комнате, все-таки кто-то есть. Кто-то брошенный посреди беспорядка, замурованный, но все еще живой и ждущий. Кто-то, смотрящий на нее.

Кэтрин продолжила свой путь по наклонной тропке. Обочины здесь были крутые — надо думать, деревенька была привычна к переполохам, которые устраивают ливни и паводки. Ее взгляд вдруг привлекло какое-то мельтешение, там, в конце дороги. А еще Кэтрин показалось — впрочем, полной уверенности у нее не было, — что желтая занавеска в окне коттеджа, от которого она успела отойти, только что отодвинулась в сторону.

Она быстро подняла глаза прямо перед собой, и ей пришлось схватиться за стену, чтобы удержать равновесие. Возможно, она снова ошиблась, но за край ее глаза что-то зацепилось — некий темный контур позади занавески — в глубине окна, в темноте спальни.

Кажется, деревня была не так пуста, как показалось на первый взгляд. В спешке повернув за угол, Кэтрин обнаружила глухой тупик.

Ее присутствие пробудило некую тайную деятельность — теперь Кэтрин была на все сто уверена, что видела еще одно лицо, бледное пятно в окне коттеджа в считаных футах от себя. Незнакомец не производил впечатления наблюдателя — скорее, ждал, когда она пройдет мимо его жилища, ждал ее приближения. А это было еще хуже, чем простое любопытство.

Отвернувшись, Кэтрин сделала вид, что роется в сумочке, сама исподтишка бросая взгляды на окно. На этом сетки не было. Дома в тупичке были еще более убогими и заброшенными, чем те, что окружали главную площадь.

Да, кто-то там, в той комнате за окном, определенно был. Человек стоял близко к раме, но спиной к улице. Какая-то маленькая женщина, подумалось Кэтрин, одетая во что-то вроде длинного темного платья. Не то смотрит в невидимый с позиций Кэтрин телевизор, не то просто таращится в стену. Волосы определенно черные, но кажутся неухоженными — этакое гнездо на голове. Что-то еще разглядеть было трудно — а задерживаясь, Кэтрин рисковала привлечь к себе нежелательное внимание. Но зачем эта женщина просто стоит, не двигаясь, в запыленном квадрате оконного света, опустив руку на спинку стула? Рука была настолько бледной, что иначе чем надетой перчаткой такой цвет объяснить было сложно. Кэтрин быстро-быстро зашагала дальше.

Дойдя до конца улицы, упиравшейся во владения церквушки, она нашла еще один магазин и перешла через дорогу, чтобы заглянуть внутрь. И этот пуст. На окне ни завеси, ни защитной гофры. Чем магазин когда-то торговал, догадаться не выходило. Деревянный навес был окрашен густой коричневой эмульсией цвета креозота. Забавно, но табличка на двери возвещала, что магазин открыт — даром что свет был выключен и витрины пустовали. В углу широкого деревянного лотка в окне трепыхалась крупная моль, за стойкой у стены Кэтрин разглядела архаичную швейную машину и несколько отрезов ткани. Часть стойки была отгорожена панелью из матового стекла — мутные контуры конторской меблировки так и манили подойти и убедиться, что движение где-то в глубине магазина — лишь иллюзия. Вот только стоило Кэтрин отвернуться от пыльной витрины, как это самое движение стало вполне очевидным.

Кэтрин пригнулась, опустилась на корточки в дорожную грязь. Кто-то вставал, видимо, с кресла, но так медленно, что это выглядело очень странно. Человек за стойкой не то не собирался, не то не мог распрямиться до конца. Его фигура так и замерла где-то там, в полутьме конторки, со склоненной головой, укрытой метелкой нездоровых тонких волос. И что он там делает? Разглядывает пол — или ее?

По шее Кэтрин пробежал холодок. Она оглянулась и окинула улицу взглядом, ища тех, кто мог бы сейчас подглядывать за ней. Лица в окнах.

Никого. Обветшалые фасады, окна со старыми москитными сетками или занавесками, иные даже без них. И все.

Кэтрин снова перевела взгляд на магазин. Кого бы она там, внутри, не потревожила, тот уже явно куда-то скрылся. Почему-то не желая сталкиваться с этим странным человеком нос к носу, она поспешила к церкви. Та была маленькой, исконно англосаксонской. Когда-то в ее стенах проповедовал Мэйсон. Все окна в церквушке были заколочены разбухшими от влаги досками, да и кладбище при ней заросло высокими сорняками. Главные высокие двери кто-то и вовсе перегородил крест-накрест, доска с расписанием церковных служб над резной скамеечкой была девственно чиста. Как и сам городок, здешняя конгрегация вымерла. Кэтрин подумала о том, не потеряли ли деревенские веру как раз тогда, когда М. Г. Мэйсон отвернулся от Бога.

Позади церкви, занимая последний островок ухоженной земли перед низкой каменной оградой кладбища, стояло единственное свидетельство того, что люди вообще имели какой-то интерес оставаться в Магбар-Вуд — вытянутое дощатое бунгало с проржавевшей до цвета рябины крышей. На двойных дверях висела цепь с замком, трепещущая на ветру растяжка над ними сообщала: П ДСТА ЕНИЯ.

У самого входа стояло нечто вроде будки билетера, к коей на расползшуюся в хлопья ржавчины кнопку был пришпилен пожелтевший лист бумаги — афиша «представлений», что бы они собой не являли. Правда, никаких дат и указаний на то, в каком году было дело, афиша не предоставляла. Одни названия, никаких уточнений.


ОБЕЗДОЛЕННЫЕ СЛЕПЦЫ ИЗ БЕТНАЛ-ГРИН.
ОТПРЫСКИ ДЕРЕВА.
ФАУСТ.
РОЖДЕНИЕ АРЛЕКИНА.
ЗЕЛЕНЫЙ ЗМИЙ.


Когда первая холодная дождевая капля ударила ее по щеке, Кэтрин решила вернуться в Красный Дом. Черт с ним, лучше уж там, чем здесь. И еще надо обогнуть тот жуткий коттедж с комнатой без дверей. Пробегая мимо, она увидела, что дверь дома открыта — и, более того, оттуда доносится чей-то голос. Старческий, ослабленный годами, но все еще густовато-грубый, отмеченный печатью местного диалекта:

— Ты фидель йо? Пршу прщения. Фиделя?

Кэтрин сбавила шаг против своего желания пройти мимо — голос явно не сулил продуктивной беседы, на которую она рассчитывала бы. В какой-то миг, все еще немного сбитая с толку и напуганная этим внезапным явлением, она сначала подумала, что ее по какой-то причине перепутали с Фиделем Кастро. Только потом до нее дошло, что у нее спрашивают, видела ли она кого-то, а загадочное «йо» — на самом деле «ее».

Она осторожно подошла к двери, готовая в любой момент рвануть назад.

— Извините, вы ко мне обращаетесь?

— Ти их рашбудила, ти иди ушпакаивай. Рано ишшо.

— Простите?..

Из темной щелки между дверью и косяком доносился какой-то приглушенный шум. Дверь скребли ногтями с той стороны. Казалось, что странный обитатель дома не то напуган присутствием Кэтрин, не то, судя по тихому смешку, напротив, радуется — что было бы, конечно же, хуже. Она решила не подходить ближе.



— Вам нужна помощь… — Она почти сказала «миссис», но потом осеклась, поняв, что по голосу было не определить пол говорящего. Видимо, та самая старушка в белых перчатках, увиденная ею через окно — значит, все-таки «миссис»?

Запах грязного лежалого тряпья распространялся от дома, доползая до самой дорожки. Наверняка внутри одна плесень; света нет, и как там только кто-то живет?

— Tи була фдоме? Фиделя йо, она ушла фдом?

— Кто? Простите, я не вполне понимаю…

— Фсе нитак прошто, а? Как думаиш. Фремя штарухи ишшо не вышло?

Как по сломанному телефону говорить. Впрочем, чему удивляться — сама деревенька была сломана, вот и единственный житель ей под стать. Но некая уверенность, некая жуткая серьезность старушечьего голоса не давали Кэтрин просто развернуться и уйти. Ей казалось, что собеседница воспринимала ее как человека полностью осведомленного о каком-то событии, вокруг которого она и хотела выстроить разговор. Удалиться, не разобравшись, было бы грубо.

— Простите, я не понимаю. Если вы объясните, в чем дело, я попробую помочь вам.

— Фот, фот. Фошьми это. Шхади в махасин и принеши мне пол фунту. — За край двери высунулась тонкая рука. Чуть повыше торчал пучок седых волос, отмечая голову, почти целиком скрытую. Какой маленькой, должно быть, была старушка — еле-еле доставала Кэтрин до плеча, а ведь стоило учитывать еще и то, что порог был чуть поднят над уровнем земли.



Кэтрин отстранилась немного. Торчащая из темного пыльного рукава ладонь была без перчатки. Ни кровинки — кожа напоминала чуть ли не просвечивающую бумагу, ногти желтые, неухоженные. Старуха, скорее всего, выжила из ума — вот и спутала ее с кем-то из глубин распадающейся памяти. Ладонь была пуста — вопреки предположению Кэтрин о том, что ее просят что-то купить.

— Магазин закрыт. Я вам скажу, что вся деревня опустела.

— Полфунту! И немношко бишквитов.

Неужели тут нет соседей, родственников, совсем никого, кто присмотрел бы за ней?

— Простите. Говорю же, магазин закрыт. Тут все закрыто. Я могу вам помочь? Может, позвать кого-нибудь?

— Не фиделя ее штой шамой поры, как она фдом ушла. А нат крышей-то там щерным-щер-но, да, аха? Фще еще префращается. Шышел-мышел, обратно не фышел.

Не говоря ни слова, Кэтрин пошла прочь. Дверь за ее спиной так и не закрылась, и укоряющая тишина пугала ее. Из окна пустой лавки через дорогу ей кто-то будто бы помахал — слишком тонкой рукой, — но то, должно быть, была лишь игра тусклого света, да и то, что шла она довольно-таки быстро, наверняка сказалось…

Но все-таки — просто на всякий случай, — Кэтрин ускорила шаг.

Глава 32

Даже когда впереди замаячили башенки Красного Дома, Кэтрин так и не отделалась от упадочного духа деревеньки, окрашивающего все ее мысли в цвета старой фотографии, пожелтевшей от времени, испещренной пятнами.

Кто знает, может быть, именно этот огромный особняк, этот мавзолей, чтивший утрату и безумие, вытянул все жизненные соки из деревни. Возможно, вся ее энергия утекла в эту вампирскую постройку. Возможно, дом работал подобно машине времени, возвращая эту землю с лугами, полями и вересковыми пустошами уже даже не в минувший век, а в те времена, когда здесь вообще не было никаких оград, никаких лачуг, никаких стен вообще. Мир вокруг Красного Дома запустел и одичал, в то время как сам Дом старость не тронула ни капельки.

Кэтрин оправила подол платья, вымокшего и липнущего теперь к телу. Дождь прошел быстро, но она все равно умудрилась вымокнуть до нитки. Миновав заросли боярышника, она снопа попала в солнечное пятно — может, хоть что-то да успеет высохнуть.

Дверь в дом была открыта точно так, как она ее оставила. Крутом царила тишина, и лишь лужицы дождевой воды посверкивали, впитываясь в землю. Кэтрин глянула на часы. Эдит, надо думать, спит. Мод моет посуду после ланча, который Кэтрин, слава Богу, пропустила.

Но перед тем как войти, она решила осмотреть сад и найти хотя бы следы того загадочного пасечника, невесть что вытворявшего под ее окном. Ей жутко хотелось, чтобы хоть что-то из происходящего вокруг обрело смысл. Хотелось поддаться диковатому порыву и хорошенько засветить самой себе кулаком в глаз, чтобы смысл вернулся и больше никуда не уходил.

Даже у гостей, в конце концов, есть права. Кэтрин устала блуждать во мраке, устала поддаваться на провокации и манипуляции. Майк, Тара, Эдит, Мод — все только и делают, что что-то от нее скрывают. Даже не будучи с ней в прямом контакте, все они хорошенько потоптались в ее душе, и эти следы остались с ней. Может, в выходках старух и не было ничего, кроме желания подшутить над выскочкой из двадцать первого века, вот только волю ее притеснять не следует. Она попробовала ослабить хватку, съездив в деревню, но и там на нее набросили хомут из запустения и чужого сумасшествия.

Какие все-таки абсурдные мысли. И почему она только позволяет людям влиять на нее так сильно?



Прямо за перилами ей открылась выложенная камнями тропка, овивавшая фундамент дома. Кэтрин пошла по ней, то и дело останавливаясь и обметая подол от налипших колючек и веточек — в узкой прорехе между стенами дома и разросшимся садом от них было некуда деться. Когда на пути встали розовые кусты, чьи вьюнки забились в выемки в кладке дома, словно некие растительные вены, продвигаться стало еще труднее. Кэтрин оцарапала коленки, накололась ладонью на шип. Ранки сразу же вспухли, кожа невыносимо зудела.

Обогнув-таки угол дома, она вступила в заросли кустистой луговой травы и увидела заброшенный фруктовый сад. Мухи уже ждали ее: большие, ленивые, одуревшие от легкой поживы — гниющих на земле плодов. Впрочем, этот фасад был обманчив — стоило Кэтрин заступить на их территорию, как они сразу принялись сердито и громко жужжать и биться о самый ее лоб. Отмахиваясь, она подумала было поискать дверь черного хода, но ее остановил страх столкнуться там с Мод. Мысль о том, что домоправительница будет ждать ее, следить за ней своими жуткими бесцветными глазами, заставила ее отступить к дому, высящемуся за ней подобно молчаливому монстру размером с гору, устремившему на нее взгляд множества подернутых поволокой пыли окошек.

Понимая, что одета не для подобных выходок, Кэтрин сделала огромный зигзаг через сад. Ноги приходилось высоко задирать, протаптывая себе дорожку через буйный цвет самых разных сорняков, собранных здесь будто со всего света.



К тому времени, как она обогнула рассыпающуюся в труху беседку и поравнялась с кишащими личинками деревьями, ее платье превратилось и безвозвратно лишенную лоска тряпку. За деревьями тянулись многие акры высокой трапы, земля под которой после дождя сделалась настолько скользкой, что Кэтрин не рискнула углубляться дальше.

Две каменные статуи, запутавшиеся в мертвых ежевичных кустах и увитые вполне себе живым плющом, явились пред ее взор двумя неусыпными стражниками. Черты одной из них было не разобрать из-за нагромождений садовой листвы, другая, судя по всему, некогда изображала гримасничающего фавна. Что же они когда-то охраняли здесь? Теплицу, скорее всего. И верно — раздвинув заросли, Кэтрин различила постройку. Стеклянные панели цвета морской волны были пробиты во многих местах жесткими ветвями, напоминавшими лапы гигантского паука. Большая часть крыши была выдавлена изнутри, и кроны обратили свои круглые головы к небу. Жизнь все-таки нашла дорогу к свету.

В стороне от развалин беседки четыре прямоугольных ящика гудели, как электрические трансформаторные будки. Ульи. Когда-то они были выкрашены белой краской, но сейчас их цвет был преимущественно грязно-зеленым. Кроме того, все они покосились.

За ульями виднелись резные воротца в увитой плющом стене. Они вели к лугам. К воротцам подходила неухоженная дорожка, огибавшая ульи по дальнему краю сада.

Кэтрин почесала саднящую ногу. Может, Эдит не солгала, и кто-нибудь из местных хаживал к запущенным ульям. Может, у Мод был тайный друг — сложно было представить угрюмую домоправительницу, располагающую чем-то большим. Возможно, Эдит, явно считавшая себя в праве указывать другим, как жить, запретила Мод вступать в отношения. Образцовая зависимость подчиненной от хозяйки. НИКАДА ВОЛШЕ НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ СЮДА. Возможно, таким образом Мод пыталась предупредить Кэтрин о том, насколько на самом деле жестока Эдит?

Кажется, ее присутствие здесь учуяли — гул внутри ульев обрел рассерженные, даже слегка угрожающие нотки. В панике Кэтрин отступила к протоптанной в траве дорожке. Если рассерженные пчелы все-таки покажутся снаружи, она сможет быстренько убежать обратно к дому.

Но Кэтрин остановилась, учуяв тяжелый дурман разложения. Видимо, где-то в зарослях травы что-то гнило. Какое-то животное, должно быть, приползло сюда с лугов и умерло здесь.

Задержав дыхание, Кэтрин быстро, как только могла, миновала несколько каких-то невидимых из-за травы препятствий — не то кочек, не то торчащих из земли камней — и, ойкая всякий раз, когда очередной сорняк хлестал по ногам, проковыляла к ульям. От них и шла вся вонь — не от зарослей травы. И никаких пчел внутри не было. Одни только мухи.

Всполошенные ею, они взмыли в воздух черной тучей — разом изо всех щелей в дощатых ящиках — и полетели куда-то по направлению к Красному Дому.

Кэтрин пробежала по тропке через фруктовый сад к дому, краем глаза заметив простую деревянную дверь черного хода рядом с маленьким окошком мастерской Мэйсона. Наверное, через нее Мод выносила помои с кухни и сваливала в ульи. Она совершенно точно заметила перо фазана, торчащее в одной из щербин. Вот только зачем устраивать свалку с мушиным гнездом прямо у себя под окнами? И кто был тот человек в белом? Что он делал с ульями — очищал от мусора? Кэтрин представила себе, что творится там, внутри, и в горле у нее встал ком. Похоже, длительный контакт с прогнившими во всех смыслах нравами Красного Дома несколько огрубил ее — блевать уже не тянуло. Нет, отсюда определенно надо сматываться. Тихо, быстро собирать вещи — и бежать.

Все здесь было нездоровым, отравленным. Полным болезней и отклонений от нормы. Красный Дом был плохим местом. Гиблым. Есть такие места, которые иначе просто и не назовешь; она всегда подозревала это, и вот — явное тому подтверждение. Красный Дом, сгнив изнутри сам, еще и деревню уволок за собой в могилу. Всему здесь пришел свой последний срок, все это нужно было сравнять с землей и похоронить, но нет же — словно злой паразит, Дом цеплялся за существование. И теперь уже тянул соки из нее, из Кэтрин.

Мысли метались, жужжали почище растревоженных мух над ее головой, шлейфом стелившихся за ней, пока она бежала через сад. Внезапно острое ощущение чужого взгляда остановило ее, заставило остановиться и поднять глаза, будто повинуясь бессловесному приказу.

Лицо, маленькое белое лицо. Вон в том окне.

Эдит в черном парике? Ну нет, оно будто бы принадлежало ребенку.

Лицо быстро исчезло — либо неизвестный наблюдатель отбежал сам, либо его кто-то оттащил от окна. Но Кэтрин разобрала кое-что. На лице том была не то маска, не то тканевая повязка. Мягкие, прижатые к стеклу черты выглядели плоскими; черный провал рта был изумленно раззявлен. Темные кудри выбивались из-под шляпки на подвязках, что делало фигуру похожей на ребенка, на девочку. Так это была кукла? Окно второго этажа, рядом с большим панорамным, что тянулось по коридору… Значит, это та самая комната, которую она, Кэтрин, сейчас занимает. Кто-то был в ее комнате и держал куклу у окна, пока она бродила по саду.

Мод? Но к чему такие выходки?

Мод видела, как она расхаживала тут. Значит, теперь она знает, что Кэтрин видела мух и то место, куда сваливают отходы с кухни. Может быть…

Постоянный страх уже начал выматывать ее. Похоже, тут ее пытаются просто-напросто свести с ума. Сделать такой же полоумной, как они сами. В действиях старух не было смысла — какая все-таки зловещая, насквозь неуравновешенная парочка! Леонард предупреждал… Но мог ли он предположить такое?

Черный ход оказался не заперт. Она сбросила с ног хлюпающие кроссовки и прошла по коридорчику с тканевым покрытием на полу. Рубиновый свет холла уже маячил впереди, все остальное пространство между ним и мастерской было погружено во мрак.

Первая дверь по правую руку от нее открылась в мастерскую Мэйсона. Возможно, где-то там все еще лежит ее камера. Она заберет ее, потом ноутбук и свою сумку из комнаты наверху и уйдет истинно по-английски, не попрощавшись. А там — дом, милый дом. Место, где она будет в безопасности и покое.

Смрад химикатов окутал ее. В голове сразу зажужжали назойливые мухи, рот заполнил кисловатый привкус. Призраки с перепутанными волосами взяли ее в кольцо — наступая изо всех углов, таращась на нее из пыльных окон…

Все, хватит с меня призраков. Пора и честь знать.

Ведущая из мастерской дверь была распахнута — возможно, комнату проветривали после того, как Кэтрин стошнило. Она исполненным злости взглядом окинула склянки с ядами, омерзительные мэйсоновы скребки, ножи и крючки, верстак и чертову жестяную ванну. Камера была точно там, где она ее оставила. Все было точно таким, каким запомнила она по своему утреннему визиту сюда… кроме одной вещицы. Этого раньше здесь не было.

Кэтрин подошла поближе, борясь с отвращением и силясь понять, что видят ее глаза.

Перед ней был вырезанный из бальзы женский торс в натуральную величину. Грубый бюст, зауженная талия. Ноги ниже середины бедер отсутствовали, упираясь в подставку из чугуна с тремя подпорками. Руки, сделанные из набитых паклей «рукавов», крепились к заготовке металлическими стяжками, на плечи фигуры было наброшено что-то вроде сбруи. «Рукава» венчались тяжелыми керамическими кистями с безвольно обвисшими пальцами на шарнирах. Подумав о том, какой звук эти штуки издают в действии, Кэтрин содрогнулась.

И зачем это поставили здесь? Очередная бестактная попытка напугать ее? Заготовка для злого розыгрыша? Отвернувшись от уродливой фигуры, Кэтрин схватила свою камеру.

В коридоре тоненько заскрипели колеса инвалидного кресла. Она вздрогнула и резко обернулась к проему, в котором уже маячила Эдит.

Пальцы старухи до белизны впились в подлокотники — не то от злости, не то в попытке удержать хозяйку в кресле. Выглядела она ужасно изможденной и растрепанной. Дождевик был накинут на плечики платья из тяжелого твида, сидящего на костях хозяйки, словно чехол. Нечто подобное носили женщины-мотористки еще до Первой мировой.

Бледное лицо старухи казалось маленьким из-за ужасающе дурновкусного парика в стиле «помпадур». Над ним маячила до омерзения обезьяноподобная морда Мод — сходство лишь усиливалось благодаря короткой «мальчишеской» прическе.

Затуманенный и обвиняющий взгляд Эдит, словно перст, ткнулся в Кэтрин.

— Вы, надеюсь, увидели все, что хотели?

— Я пришла забрать камеру.

— О чем вы только думали? Мы вас уже обыскались.

— Зря. Мне просто нужно было прогуляться. — Образ двух ужасных старух — одна, Мод, толкает вперед кресло с другой, с Эдит, — рыщущих по окрестностям посреди непогоды в поисках ее, встал перед глазами, и Кэтрин захотелось попросту завопить.

— Не стоило вам покидать дом вот так вот, без подготовки. Мод подготовит вам ванну, а потом мы перейдем к примерке. Ваше платье в плачевном состоянии — пришла пора вам облачиться в нечто более достойное и уместное. Смотр — самый важный день месяца в нашем традиционном календаре, и ни один гость Красного Дома не должен встречать его в таком виде. Следуйте за мной.

Это был приказ — самый настоящий. Ослушаться женщину с таким волевым, на грани ярости, голосом значило сильно навредить себе. Кэтрин снова угодила в ловушку. Сила чужой воли принуждала ее, и она была не в силах сопротивляться — ей просто нечего было противопоставить старухе. Ужасный бледный лик Эдит стоял перед ее глазами, властный голос звенел в ушах. Сопротивление — бесполезная затея.

— И все же…

— Мод подготовит ванну на втором этаже.

— Мне нужно вернуться.

— Вернуться! И куда же? — красные глаза Эдит метнулись к ней, и в горле, как обычно, пересохло.

— Мне нужно… Я хочу вернуться домой.

Эдит издевательски ухмыльнулась. Жалкие попытки Кэтрин ее явно забавляли.

— Вы заболеете и умрете, дорогуша. Посмотрите на себя — вы вся дрожите!

— Я в порядке, что за глупости. Я…

— Никаких «я». У нас и так мало времени на вашу подготовку. Я слишком стара, чтобы с вами препираться, и времени на преодоление вашего упрямства у меня нет. Вы представьте себе, как всех расстроит ваше непочтение к традициям!

— Всех? Я была в деревне — она пустует!

— Пустует? — Эдит обратила свой пасмурный взор к Мод. — Что это значит?

Мод уставилась на Кэтрин неодобрительно, но в то же время с жалостью.

— Подготовка к нашему традиционному смотру занимает много времени. И вы у нас желанная гостья, вы заранее приглашены. Как же это эгоистично и бессердечно с вашей стороны — так расстраивать нас! Подумайте, сударыня!

— Я вас умоляю! Я тут уже два дня и все никак не могу начать опись. У меня дела…

— Вашему делу будет время. После нашей потехи. Ну же, дорогая моя, пойдемте. Я не привыкла приглашать дважды…

Глава 33