Смерть. Если бы они пользовались заточенными мечами, он был бы мёртв. В очередной раз. Но даже тупое тренировочное оружие было способно нанести увечья. Неверный расчёт Римера окрасил его воротник в красный цвет. Он нападал слишком высоко, ожидая, что Свартэльд прыгнет. А мастер воспользовался ситуацией, упал на пол и извернулся так, что Ример оказался как раз там, где он хотел — стоящим спиной к Свартэльду и беззащитным.

Ример облокотился о клинок, будто он был палкой, и восстановил дыхание. Кровь капала с его шеи на пол. Это мог бы быть его пол. Он мог бы стать плотником. Разве тогда всё не было бы намного легче? Ворона на сосне засмеялась над ним. Ример прервал эту цепь размышлений и застонал.

— Прошу прощения, мастер…

— За что тебе извиняться? У тебя до сих пор меч в руках.

Свартэльд даже не сбил дыхания, но был раздражён. Он не относился к тем имлингам, кто любит извинения. Шанс попросить о помощи мог исчезнуть в любой момент.

Ример выпрямил спину и повернулся к нему. Мастеру было полсотни лет, но никто не дал бы ему столько. Он обладал телом молодого мужчины, сильным, без капли жира. Кожа его была тёмной, как благовония, на его голове не имелось ни единого волоса. Он окинул Римера критическим взглядом с ног до головы, как во время их первой встречи.

Со Свартэльдом было непросто с самого начала. Он думал то же, что и другие в лагере. Великий наследник — Колкагга? Избалованный сынок семьи Совета, которому пришла в голову блажь стать воином? Свартэльд как мог старался избавиться от него. Но Ример не сдался. Он не проиграл и стал одним из лучших. Но не сегодня.

— Если хочешь за что-то извиниться, то извинись за своё отсутствие.

— Что, простите?

— Будь здесь, когда ты здесь, или иди в другое место.

Ример знал, что он имеет в виду, но не хотел сознаваться в этом.


Илюме. Хирка. И Ритуал.


Сегодня утром голос Илюме был острее, чем меч Свартэльда. Он навестил её в Эйсвальдре, чтобы договориться о дежурстве во время Ритуала для жителей Эльверуа. Если Хирка жива и появится там, он сдержит своё слово. Он должен помочь. Предлогом для просьбы послужило его желание повидаться со всеми. Ветле, Силья, Хирка…

Он сделал паузу после имени Хирки, чтобы посмотреть на реакцию Илюме. Чтобы посмотреть, знает ли она, что Хирка в Равнхове. Ведь, несмотря на свой провал, Лаунхуг доложил о задании, и, вполне возможно, Илюме тоже подумала о Хирке, когда услышала о рыжеволосой девушкке на крыше.

Илюме отказала ему. Зачем им лишние стражи? У них достаточно имлингов для этого. Его услуги не требуются. И если он испытывает желание увидеться со своими знакомыми, то он выбрал неверный путь. Колкагг не существует. Колкагги уже мертвы.

Потом в беседе наступил поворот. Продолжая перебирать письма, Илюме сказала:

— Прибыл ворон от Рамойи. Не-дом сгорел дотла в день нашего отъезда. Девчонка наверняка мертва. Я забыла упомянуть об этом.

Он застыл, его словно парализовало от равнодушия Илюме, и он не смог ответить ей. Она подняла глаза и вопросительно посмотрела на Римера.

— А что? Разве это так важно?

Ример покинул её покои, чтобы не сделать ничего, о чём впоследствии будет сожалеть.

Меч Свартэльда снова упал. Он покачал головой и направился к двери. Ример последовал за ним, готовый понести наказание.

— Сегодня ты был в Маннфалле, — даже вопросы Свартэльда казались приказами.

— В Эйсвальдре, мастер. У Илюме.

— А, — сказал Свартэльд, как будто это всё объясняло. Ример был уверен, что разглядел улыбку на тёмном лице. Они смотрели на горы. Всего в паре шагов от них гора обрывалась вниз вертикальным уступом. Под ними между острыми горными пиками парили вороны. Они выплывали из тумана и снова ныряли в него, пытаясь отыскать место для ночлега.

Пот Римера высох на ветру.

— Ты был её последней надеждой, — обронил Свартэльд, не глядя на него. Ример сглотнул, не понимая, что делать с той внезапной близостью, к которой приглашали слова мастера.

— Мастер, семья Ан-Эльдерин — это не только мы с Илюме.

Свартэльд коротко рассмеялся. Он стоял, сложив руки на груди. Они с Римером были одного роста.

— Твоя мать мертва. Её брат Туве потерян. Из троих детей Илюме жив только Данкан. Возможно, он живёт с ней под одной крышей, но его достоинство лежит в чаше на позолоченном ночном столике Нейлин. Их первенец умер. Их младший болен, а Иллюнде незаконнорожденная. Помимо этого у вас, конечно, есть обычная свора паразитов, которые вряд ли обладают кровными узами с семьёй.

Ример был потрясён. Он никогда не слышал, чтобы подобным образом о его семье говорил кто-то, кроме Илюме. Это было хладнокровное краткое изложение фактов, из-за которого любого сожгли бы на костре. Но каждое слово мастера было правдой, и он ещё не закончил.

— Это ты унаследовал голубую кровь. Это у тебя есть способность к слиянию с Потоком. Ты унаследовал её от Гесы. Геса унаследовала её от Илюме. Илюме унаследовала её от Сторма.


Сторм унаследовал её от Инга. Инг унаследовал её от…


Ример мог продолжить этот ряд на тысячу лет назад, дойдя до первого Эльдерина. Всё это он выучил ещё до того, как научился читать и писать. То, что это известно мастеру, не должно удивлять его. Свартэльд был главой Колкагг, рукой Всевидящего и Совета. Рукой более длинной, чем жизнь Римера.

— Она чуть не лишилась тебя, когда ты родился. И потом ещё раз, когда тебе было шесть. Теперь тебе восемнадцать, и она навсегда потеряла тебя.

От слов мастера Ример похолодел. Внезапно перед его глазами промелькнули яркие образы. Лёд. Холодные пальцы. Тяжёлый снег. Совсем короткое, но всё же воспоминание. Его выкопали из-под снега, и он выжил. А его родители — нет. Он испытывал отголоски горя, когда думал о них. Но горевал он скорее не о том, что помнил в действительности, а по своим воспоминаниям.

Как есть, так есть. И так было всегда. Илюме потеряла свою дочь Гесу и её мужа, но ей было позволено сохранить Римера. До сего дня.

Мастер вышел и направился по мощённой камнем тропинке вдоль обрыва. Она сливалась с другой, идущей снизу. Это место называли Вершиной долины. В Блиндболе высота была важнее, чем расстояние или направление. Они подошли к границе лагеря. У Колкагг в Блиндболе имелось несколько лагерей, но этот был самым большим и близким к Маннфалле. Вместе они составляли невидимую сеть Совета, которая контролировала весь горный край между Маннфаллой и Равнховом. Рассказывали множество историй о кровавых столкновениях между Колкаггами и воинами с северных земель, но Римеру в походах не встретился ни один из них.

Они стояли на тропинке и смотрели, как Колкагги готовятся к вечеру. Уже зажглись тысячи факелов. Они стояли на шестах у домов. В каждой из низких бревенчатых построек жило минимум четверо мужчин. У каждого из них была своя комната и общее помещение с очагом в середине дома. Больше Колкагги не владели ничем. Спали они на соломенных матрацах на полу, одежду скатывали и делали из неё подушки. Оружие. Шерстяные одеяла. Больше почти ничего.

Здесь можно полагаться только на себя и свои знания. В твоём распоряжении имелось только необходимое для выживания. Во дворце Ан-Эльдеринов — в спящем драконе — все было совершенно иначе. До того, как Ример стал Колкаггой, он никогда не голодал и не знал настоящей боли, никогда не испытывал недостатка ни в чём. И вместе с тем он испытывал недостаток во всём.

Свартэльд посмотрел на Римера.

— Ты принёс Присягу, — сказал он. Казалось, его слова произнесены не к месту, но потом Ример вспомнил, о чём они разговаривали. Об Илюме и о том, что он был её единственной надеждой. Наследником кресла. Внезапно Римеру пришло в голову, что твёрдость руки наставника была вызвана не теми причинами, о которых он думал. Мастер действительно сделал всё, что мог, чтобы Ример сдался. Чтобы не принёс Присягу, а удрал обратно в Эйсвальдр, поджав хвост. Но почему?

Потому что если с Римером Ан-Эльдерином что-нибудь случится, заплатить за это придётся Колкаггам. Это им придётся принять на себя гнев Илюме. Свартэльд предпочёл бы, чтобы Ример сидел в Совете, а не лежал мёртвый в Блиндболе.

Но он мог отказать Римеру в праве принести Присягу. Какую-нибудь причину он сумел бы найти. Это, без сомнения, значительно облегчило бы ему жизнь, но, тем не менее, мастер принял Римера.

Ример почувствовал, как по груди разливается тепло. Он что-то значил для Свартэльда и стоил проблем, которые могли возникнуть. Казалось, юноша на краткий миг смог заглянуть в сердце мастера, и это придало ему мужества. Возможно, Ример разрешит проблему, о которой думал весь день. Он дал Хирке обещание и сдержит его. Нужно попасть на дежурство во время Ритуала и при этом оставить Илюме в неведении.

— Мастер, окажите мне услугу.

Если Свартэльд и удивился, то прекрасно скрыл это. Он указал на тренировочный зал:

— Вытри свою кровь с пола. Потом приходи ко мне.



Маннфалла



Окружающий пейзаж влиял на разговоры в повозке. Во время дороги по хвойному лесу Рамойя набралась мужества и стала говорить о тайном, о том, что не предназначено для чужих ушей. О том, что имлинг не всегда может выбирать свой путь, который, судя по всему, предопределён. Что однажды утром имлинг просыпается и спрашивает себя, где он был, когда совершался выбор. Как будто он пропустил судебное разбирательство, но получил приговор. Слова Рамойи выдавали потребность приуменьшить роль, которую она играла в остром конфликте между Равнховом и Маннфаллой. Хирка слышала шёпот отца из Шлокны.


Только идиоты выбирают одну из сторон. Будь на своей стороне и проживёшь долго.


По мере того как они спускались с гор Храфнфьелли, хвойный лес редел, посреди сосен стали появляться берёзы. Разговоры стали более осторожными, они обменивались загадками, выбирая безопасные слова в надежде замаскировать всё, сказанное раньше. Хирка старалась молчать как можно больше. Когда беседа коснулась Потока, она умолкла совсем и постаралась таинственно улыбнуться.

Рамойя полагала, что Поток в Хирке очень силён, но она со своими способностями не хочет служить Совету. Обладающий голубой кровью, способный слиться в Потоке с драконом, как говорили в старину о таких имлингах, как она. Следовательно, Хирка стала фигурой в невообразимо большой игре. Вымышленной фигурой. Что сказала бы наставница воронов, если бы узнала, насколько незначительна Хирка на самом деле? Слепая к земле и лишённая связи с Потоком. Чужая. А что сказали бы Эйрик и Тейн? Тейна она не видела с тех пор, как его отца ранили. Хирка ждала, что он ворвётся в опочивальню отца, когда она лечила его от лихорадки, но всё время у ложа больного она провела в одиночестве. Она даже не спрашивала о Тейне.

На равнине уже начался сбор урожая, возможно, в этом году раньше, чем обычно, потому что Ритуал передвинули почти на целый месяц вперёд. Казалось, никто из встреченных ими имлингов не был встревожен, они просто работали, как и всегда. Дети гоняли птиц и подбирали зерно, которое растеряли взрослые. Двое малышей дёргали друг друга за хвосты. Хирка задумчиво посмотрела на них. Что, если просто выпрыгнуть из повозки? Она могла бы стать частью какой-нибудь семьи, могла работать, есть и проводить вечера в доме, полном имлингов, в доме, который был крепостью, защищающей от внешнего мира. Но они ехали по дороге, и имлинги смотрели на неё, как на чужую, какой она, собственно, и была, ничуть не беспокоясь о её неведомом будущем.

Через пару дней погода стала портиться. Долины Среднего Има располагались между горами Тюримфьелла на востоке и Блиндболом на западе. Сильные порывы ветра поднимали пыль с дороги и бросали в путников. Они кутали лица шарфами или забирались в повозку к воронам, которые с каждым днём всё больше скучали в маленьких клетках.

Поток имлингов на дороге возрастал. Некоторые из них рассказывали, что видели палатки войска, медленно продвигавшегося на север. Имлинги делали привалы у дорожных столбов. Всевидящий покровительствует путникам, и дорожные столбы встречались часто. Имлинги и сами строили столбы. Жители одного из хуторов, мимо которого они проезжали, повесили на выкрашенные в чёрный цвет ворота рога. Они должны были изображать защищающие крылья Всевидящего. Имлинги обвешали рога тонкими полосками кожи, и теперь они уныло развевались на ветру. На самом деле зрелище больше всего походило на голодного ворона, который залетел в ворота и умер.

Хирку всё больше и больше охватывало беспокойство. Она прятала тревогу, придумывая себе дела: поиграть в слова с Ветле, поухаживать за воронами, вымести песок из повозки. Ничто не помогало. Она не знала, что ей делать, когда они прибудут на место. Она не знала, что её ждёт.

Хирка постоянно возвращалась мыслями к Римеру. Он будет там. Он поможет. Возможно, Ример не из Ан-Эльдеринов? Он ведь любимчик Всевидящего? Должно же это сослужить какую-нибудь службу? По ночам она тихо молилась, чтобы Всевидящий оказался именно таким, каким его представлял Ример. Чтобы он оказался мудрым, милостивым и любящим. Тем, кто спас мир от слепых. Тем, кто защищает всех, кто не в состоянии защитить себя сам.

Бабьи сплетни, шептал отец из Шлокны.

В полудне пути от Маннфаллы они заехали в такое большое селение, что Хирка приняла его за цель их путешествия. Значит, это и есть Маннфалла? Большая, но не настолько, как она думала. Она даже ощущала небольшое облегчение до тех пор, пока Рамойя не внесла ясность: это всего лишь одно из селений, окружающих сам город.

— Маннфаллу ты увидишь, когда мы переедем холм, — сказала она и указала вперёд.

Повозка ползла вверх, дома скрылись за неровностями рельефа, и взгляду открылись чайные плантации — ровные ряды зелёных кустов. Между ними ходили несколько пожилых женщин с морщинистыми лбами и делали заметки в маленьких книжках. Они трогали кусты, нюхали их и шли дальше.

К вершине холма рельеф выровнялся, и внезапно в поле зрения появились огромные лагеря: палатки, повозки, лошади, костры. Некоторые семьи расположились прямо под открытым небом, безо всякого укрытия. Хирке показалось, что Рамойя очень удивилась.

— Их больше, чем когда-либо раньше.

— Они здесь живут? Кто они? — спросила Хирка и перелезла на место рядом с кучером, чтобы оказаться ближе к Рамойе. Та пожала плечами.

— Имлинги. Семьи с детьми, которые должны пройти Ритуал. В городе места всем не хватило, и не у всех есть деньги, чтобы там жить. Обычно съезжается много народа, но чтобы столько…

Хирка вспомнила разговоры подвыпивших мужчин на празднике в Равнхове. Слухи о слепых. Воины Маннфаллы в пути на север. Война и суеверия погнали имлингов к столице.

Рамойя поторопила лошадей. Повозка ехала мимо незнакомцев, которые торговали вдоль дороги украшениями с изображениями Всевидящего. Между ними ходили стражи, одетые в белое и коричневое. Они прогоняли имлингов с дороги и раздавали то, что Хирка приняла за еду, но, по словам Рамойи, оказалось мылом. Так Маннфаллу пытались защитить от болезней, когда город переполняли приезжие. Хирка помнила рассказы отца о той, кого считала своей матерью.


Майанде была девушкой из Ульвхейма, с которой я… некоторое время общался. Она делала мыло и продавала его подвыпившим мужчинам в тавернах. Они больше тратили на мыло, чем на пиво. Более заядлых пьяниц ещё надо поискать.


На мгновение Хирка забыла страх и протянула руку одному из стражей. Он дал ей кусок мыла, не останавливаясь и не глядя на неё. Мыло сплющенным яйцом лежало у неё в ладони. На нижней стороне бруска был выдавлен знак Совета. Трудно сказать, зачем это было сделано: то ли для того, чтобы показать, кто стоит за этим добрым делом, то ли для того, чтобы усилить очищающий эффект.

Повозка перевалила через холм, и они увидели раскинувшуюся впереди под ними Маннфаллу. Невообразимое зрелище, которое не оставило в душе Хирки никаких сомнений насчёт того, достигли ли они цели. Она встала и уцепилась за крышу повозки, чтобы не свалиться. Всё, что она слышала о Маннфалле, оказалось правдой. Город мог вместить полмира. Дома всех мыслимых цветов и очертаний наползали друг на друга. Кое-где они образовывали систему улиц, в других местах стояли хаотично, как напа́давшие с гор камни. Застройка подковой охватывала Ору, которую украшали корабли и маленькие лодки, без конца снующие между берегами реки. Серый шпиль возвышался над городом.

— С ума сойти можно… — сказала Хирка, опускаясь обратно на сиденье.

— С ума сойти! — передразнил её Ветле.

— А что это там? В реке? — Хирка указывала на кучку домов, которые, казалось, плывут по реке. Их опоясывал лабиринт пристаней. Больше всего это напоминало плавучее воронье гнездо.

— Это рыбацкий лагерь. Где-то через месяц по реке начнёт подниматься краснопёрка, и у рыбаков начнётся горячая пора, — Рамойя кивнула в сторону рыбацкого лагеря. — Они спят и едят прямо там, когда у них есть время.

— Разве они не живут в городе?

— Да, но они не хотят пропустить косяк, поэтому боятся сойти на берег, проворонив улов и хорошие деньги.

Дорога в город шла под уклон, палаточные лагеря скрылись из виду за спиной у путников. Они объехали небольшой пригорок, и их глазам предстал весь город целиком. Он оказался в два раза больше, чем можно было подумать вначале. И Хирка, наконец, увидела Стену.

Она широко раскрыла глаза. Хирка слышала рассказы, знала, что Стена должна быть высокой, но когда она думала о чём-то высоком, то представляла себе расселину Аллдьюпы, а не Пик Волка. Легендарная белая преграда делила Маннфаллу на две части. Она была похожа на светящийся мост и перегораживала перевал, ведущий в Блиндбол. Перед ней раскинулся город во всём своём хаотичном многоцветье. За стеной находился Эйсвальдр, чертог Всевидящего, город в городе, почти такой же большой, как и поселение снаружи. Позади всё было белым, за исключением пары красных крыш и куполов. Самый большой из них был отполирован и блестел на солнце.

— Эйсвальдр, — произнесла Рамойя.

— Всё это? — спросила Хирка, скрывая страх. Повозка невозмутимо катилась вперёд.

— Всё это. Эйсвальдр — это город в городе. Тысячу лет назад стена всего лишь защищала его от Блиндбола. Потом появился чертог Всевидящего. Потом зал Ритуала, зал Совета. Эйсвальдр продолжал расширяться. Сегодня у всех семей Совета есть свои дворцы за стеной, — Рамойя криво улыбнулась. — Каждый раз, когда я приезжаю сюда, эти дворцы становятся чуточку больше, сады ещё красивее, а убранство богаче. Они уже давным-давно перестали быть домами.

— Что ты имеешь в виду? Там никто не живёт?

— О нет. Многие семьи Совета живут почти полным составом в одном дворце. Но их дома строятся прежде всего для того, чтобы произвести впечатление на другие семьи.

Хирка пожала плечами:

— Ну тогда здесь всё так же, как и в других местах.

Рамойя улыбнулась и посмотрела на неё.

— Это правда. Просто здесь больше ресурсов.

Они подъехали к западным городским воротам, которые с трудом можно было разглядеть из-за многочисленных лавок. Имлинги кричали, размахивали руками и спорили. Они держали в руках кастрюли, одежду и украшения из железа, латуни, серебра и золота. Из клеток доносилось кудахтанье, из стойл слышался визг. Утки, гуси, куры, овцы. Чёрные свиньи и козы с украшениями на рогах.

По верху городской стены взад-вперёд ходили стражи, и Хирка уставилась себе под ноги, чтобы скрыть лицо, но здесь никого не останавливали. У охраны и без того хватало работы — они убирали с дороги торговцев и скот.

Повозка въехала в ворота, в массивную арку из тёмного дерева, которую вряд ли хоть раз закрывали за последние столетия. Другие скрипучие повозки постоянным потоком въезжали и выезжали из города. За стенами улицы оказались широкими, но переполненными. Из лавок, торговавших едой прямо на улице, пахло копчёным и горелым. Имлинги покупали обожжённые орехи, тушёные овощи и обжаренные на гриле куски красной рыбы, приправленные семечками, и ели из свёртков прямо на ходу. Большие деревянные ящики и мешки были до краёв наполнены высушенными фруктами, овощами и специями всех мыслимых цветов.

Хирка пыталась быть вежливой с каждым, кто приближался к повозке. «Нет, спасибо, я не ношу браслеты» или «Она прекрасна, но мне не нужна ваза». Да и денег у неё не было. Кто мог позволить себе купить всё это? Хирка никогда не видела столько товаров в одном месте. О назначении половины из того, что торговцы протягивали ей, она даже не догадывалась. Рамойя посмеялась над ней и посоветовала смотреть прямо перед собой, чтобы не отвечать всем.

— Они видят, что тебе любопытно, Хирка.

Девушка отвела взгляд от улицы. Во многих домах были окна из цветного стекла. Некоторые из них стояли открытыми, из одного свисал дорогой ковёр с охотничьей сценой в красно-золотых оттенках, из другого — простой соломенный коврик, готовый развалиться в любой момент. Имлинги в обуви из цветной кожи с металлическими пряжками проходили мимо босоногих попрошаек. Хирка заметила мальчишку, который запустил руки в карманы незнакомца и скрылся с добычей в одном из тёмных переулков. Хирка ожидала, что за ним погонятся, но никто не заметил, что он сделал. Воришка смог просто исчезнуть, стать невидимкой среди тысяч имлингов. Хирка удивлённо смотрела ему вслед.

Рамойе приходилось понукать лошадей, потому что они останавливались, когда толпа преграждала им дорогу. Пахло едой, конским навозом и потом. Но по мере приближения к Эйсвальдру запахи исчезли. Лавки сменились магазинами с вывесками, как у постоялых дворов. Дома стали больше и краше. На входных дверях виднелись фамильные гербы, поверху шли резные карнизы. Крыши становились всё более остроконечными, их покрывала настоящая чёрная черепица, каждая плитка которой имела безупречный изгиб. По краям крыш были проложены небольшие желоба из того же материала. В некоторых местах над постройками виднелась Стена, хотя до неё было ещё довольно далеко.

Перед некоторыми домами имелись собственные сады и живые изгороди. Возле ворот одной из выложенных каменными плитами подъездных дорожек стоял охранник в красном кожаном костюме с серебряными бляшками на груди. С его пояса свисали два метательных топорика, рукоятки которых были обвязаны красными кожаными ремешками. Хирка попыталась поймать его взгляд, но когда они проезжали мимо, охранник смотрел прямо перед собой.

— Здесь живут имлинги из Совета?

— Нет, — ответила Рамойя. — Семьи Совета живут по ту сторону Стены. Здесь в основном обитают купцы.

— О небо, они, должно быть, богаче Глиммеросена!

Рамойя рассмеялась.

— Большинство живущих здесь могли бы купить Глиммеросен тысячу раз.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

Хирка никогда не понимала грёз Сильи о Маннфалле. В глазах кочующей девочки подруга и так была сказочно богата. Многие и мечтать не могли о такой роскоши, да столько денег и не требовалось для жизни. Но местные имлинги были богаче владельцев Глиммеросена. А ещё здесь были имлинги беднее Хирки.

Маннфалла вмещала всё и всех. Бедных и богатых. Вероломных и шумных. Купцы и воры жили здесь бок о бок. Никто не выделялся, потому что выделялись все. У Хирки случались кошмары о том, что целый город гонится за ней. За потомком Одина. Но в Маннфалле она ничего не значила. Хирка улыбнулась. Здесь она может делать что угодно!


Если забыть о том, что за мной гонятся Колкагги и мне негде жить…


Мать Ветле застала её врасплох, когда спросила как раз об этом — куда она направляется. Сама Рамойя собиралась остановиться в обители воронов на восточном берегу реки вместе с другими наставниками. Все они съехались сюда из-за Ритуала, но Хирке туда было нельзя.

— Я должна встретиться кое с кем. Я не могу сказать, с кем и где, — ответила Хирка с чистой совестью. Это не было ложью. Она наверняка встретится со многими. И понятия не имела где. Девушка заверила Рамойю, что у неё есть всё необходимое — и деньги, и место встречи.

Повозка выехала на открытую площадь. Над её противоположной стороной возвышался Эйсвальдр во всей своей красе. Хирка подняла глаза к небу. Вороны влетали и вылетали в арки в Стене. Она была облицована белым полированным камнем. Рыжая жительница Эльверуа разинула рот. Какой страх должен был заставить имлингов начать такую стройку? Им пришлось перекрыть целый горный перевал, ведущий в Блиндбол, в горы, из которых, по слухам, явились слепые.

Но никто из живущих ныне не видел Стену закрытой. Теперь она служила воротами, окном в другой мир. Через сводчатые проходы Хирка видела, что дома на улицах по другую сторону Стены облицованы тем же белым камнем, а шпили и купола блестят на солнце. И несмотря на то, что у каждого прохода стояла стража, повозки без конца въезжали в Эйсвальдр и выезжали из него.

Ветле вытянул руку со своей каменной игрушкой вверх, чтобы казалось, что маленький имлинг шагает по верху Стены. Новый Юмар превратился в великана, который мог разгромить весь город.

— Видишь красный купол? — указала Рамойя, и Хирка проследила взглядом за её рукой.

— Ну да, — скривилась девушка. Купол венчал самое большое здание, расположенное в центре Эйсвальдра. Рамойя подмигнула ей.

— Это центр мира.

— Ты хочешь сказать?..

— Материнская грудь. Зал Совета. За ним располагается чертог Всевидящего.

Хирка ощутила, как её самоуверенность утекает, как вода из ведра, которое Майя вылила на них в «Воронёнке», чтобы не дать драчунам поубивать друг друга. Это Маннфалла. Она здесь. Сейчас. И заглядывает в Эйсвальдр, смотрит на чертог Всевидящего. На самый священный из всех чертогов. Место проведения Ритуала. Надо что-то делать.

— Стой!

— Здесь? — Рамойя придержала лошадей. Хирка судорожно огляделась по сторонам. На углу улицы, по которой они приехали, располагался постоялый двор. Он казался дорогим, но это не имело значения. Она не собиралась останавливаться в нём, а Рамойя всё равно думает, что она с кем-то встречается.

— Вон там.

Рамойя взглянула на постоялый двор. Хирка забросила на спину свой мешок и выпрыгнула из повозки. Ветле хотел спрыгнуть вслед за ней, но Рамойя удержала его, пообещав, что он скоро снова встретится с Хиркой. Девушка улыбнулась, но на душе у неё было нехорошо. Она сомневалась, что когда-нибудь увидится с ними.

Куро всю дорогу держался на расстоянии, а сейчас летал кругами высоко над их головами. Хоть какая-то радость.

— Спасибо за компанию, Рамойя.

Наставница воронов сдвинула брови.

— Ты уверена, что тебе сюда? У тебя есть всё необходимое?

— Абсолютно уверена.

— И ты знаешь, что делаешь?

— Всегда.

Хирка подивилась уверенности в собственном голосе, которая совершенно не соответствовала тому, что она чувствовала на самом деле. Но, судя по всему, Маннфалла и так была городом контрастов, ничего не случится, если она добавит к ним ещё парочку.

Хирка потянулась к Ветле и обняла его. Светлые кудряшки пощекотали её, и он долго не выпускал подругу из объятий. Рамойя дёрнула поводья, и повозка поехала по площади в сторону восточного берега реки, а Хирка осталась стоять перед постоялым двором «Белая площадь». Сердце опустилось в груди. Снова одна. Не как в лесах у Равнхова, где всё, что у неё было, — это Куро. На этот раз вокруг неё было больше имлингов, чем когда-либо. Она никогда не видела столько народа сразу. И всё же она была одна.

Хирка выпрямилась. Не всё так плохо, напомнила она себе. Девушка испытывала страх перед Маннфаллой каждый день, и началось это задолго до смерти отца. Иногда она просыпалась ночью в их повозке, потная и напуганная, потому что ей приснился сон о Колкаггах. О беспощадных чёрных воинах, которые набрасывались на неё в тот самый миг, когда она входила в городские ворота. Хирка боялась, что её остановят, арестуют, казнят. Но пока этого не случилось.

Да, она была напугана, она была одна, и всё её имущество умещалось в мешке за плечами. Единственной её компанией был высокомерный ворон, который, строго говоря, постоянно занимался собственными делами. Но Маннфалла оказалась лучшим местом в мире для того, чтобы спрятаться. Хирка могла раствориться в городе, где, как она думала раньше, она будет выставлена на всеобщее обозрение, словно выброшенная на берег рыба.

Но она не может оставаться в этом квартале.

Хирка повернулась спиной к возвышенному свету Эйсвальдра и пошла по улице мимо домов купцов к реке, где постройки были маленькими и ветхими. Оттуда доносилось множество запахов, а голоса звучали громче. Именно там она сможет исчезнуть.

Спящий дракон



— Серебряная монета за двух костлявых кур? Ты что, думаешь, я приехала из долин?

Хирка упёрлась руками в бёдра и наклонилась к жене лавочника с пушистыми усами. Та приподняла бровь и заново оценила Хирку. Девушка сделала вид, что уходит.

— Погоди…

Хирка улыбнулась и повернулась обратно к прилавку. Женщина с усами бросила третью куриную тушку на прилавок рядом с двумя другими. Она огляделась по сторонам, словно хотела удостовериться, что её никто не слышал, и связала кур. Хирка довольно улыбнулась и положила на прилавок серебряную монету. Затем забросила тушки на плечо и подошла к Линдри, который ждал её у следующей лавки.

Он потрепал её волосы морщинистой рукой.

— Ты быстро учишься, Рыжая.

— Всегда.

Линдри взял у неё куриные тушки и забросил их на согнутую спину, хотя сам был почти таким же худым, как и Хирка. Только немного выше неё ростом.

— Нет границ тому, что они позволяют себе во время Ритуала. Цены за ночь вырастают в два раза! Что они думают, имлинги глупеют только от того, что их становится больше?

— Так и есть. Имлинги глупеют от того, что их становится больше, — ответила Хирка.

Линдри рассмеялся. Зубы на его нижней челюсти выступали вперёд и были кривыми, как вершины Пика Волка.

— А ты неплоха, Рыжая. Неплоха.

Хирка улыбнулась. Она понравилась Линдри с первого взгляда, когда три дня назад вошла в его чайную в поисках места, где можно остановиться в переполненном городе. Он отказал ей ещё до того, как она открыла рот. Здесь нет ни работы, ни комнаты внаём.

Был вечер её первого дня в Маннфалле. Ноги болели после беготни вверх и вниз по улицам в поисках места для ночлега, но во время Ритуала найти его было невозможно. Голодная и уставшая, она услышала пересвист ветра из переулка у самой реки. Игривое приглашение, летавшее между домами. Девушка пошла на звук и оказалась у Линдри. Он был хозяином чайного дома, при виде которого отец расплакался бы. Стены заведения были заставлены ящиками с чаем. У каждого сорта имелось своё место. Даже прилавок был собран из ящиков. Посетители сидели за низкими столами на табуретках, обитых серой овечьей кожей, и пили из чашек без ручек, похожих на пиалу Рамойи. Хирке очень захотелось остаться здесь.

Линдри скоро должно было исполниться семьдесят зим, и она обратила внимание, что он часто потирает запястья и локти. Из-за этого движения его становились медленными, и ему было непросто взбираться к верхним ящикам за товарами, которые хотели купить посетители. И Хирка бросилась обслуживать покупателей, одновременно ведя переговоры о ночлеге.

— Девочка, для сна у меня нет даже табуретки!

— А мне не нужна табуретка, мне нужна кровать. Тебе, кажется, тоже.

— Что ты хочешь сказать?

Хирка вытирала прилавок тряпкой, из-за чего тот становился ещё грязнее.

— Суставы болят?

— А тебе какое дело?

— У меня есть бальзам с корнем илира. Он снимает боль. А я помогала разрабатывать ноющие суставы с тех пор, как начала ходить.

— Ты что, врач?! Ты ребёнок! Ты уже прошла Ритуал?

— Да. Через несколько дней пройду.

Линдри недоверчиво смотрел на неё, потирая запястье. Хирка нанесла завершающий удар:

— Там, откуда я родом, не имеет значения возраст имлинга, значение имеет только то, что он умеет. Я бы с удовольствием помогла тебе, но тогда тебе пришлось бы лечь. А для этого здесь нет места, как я слышала…

На какой-то миг она испугалась, что Линдри вышвырнет её вон. Он вытянул шею, как будто не верил, что с ним разговаривают так нагло, а потом рассмеялся. Тягучим свистящим смехом.

— Ты мне нравишься, Рыжая.

В тот вечер Линдри получил бальзам для своих суставов и спал, по его собственным словам, лучше, чем в последние пять лет. А ей самой он разрешил переночевать в комнате внучки. Она была старше Хирки, но совсем беспомощной и не слишком разговорчивой. Линдри сказал, он рад, что внучка редко его навещает, потому что всё, к чему она прикасалась, превращалось в проблему. Хирку он использовал, насколько у неё хватало сил, а их хватало на многое. По вечерам она засыпала от сладкой усталости, и её начали посещать мысли о собственном чайном доме. У неё будут спальные места, и имлинги смогут приезжать и оставаться на много дней. Они будут хорошо есть, хорошо спать и лечиться, если надо.

Но потом она вспомнила, кто она. Потомок Одина в Маннфалле, и до Ритуала оставалась всего пара дней. Какой прок в мечтах, если она даже не знала, будет ли жива к следующему полнолунию?

— Ты идёшь?

Линдри вернул её в настоящее. Она сама не заметила, как остановилась. Хирка подняла глаза и посмотрела на красный купол. Он был близко. Его опоясывали высокие окна, которые начинались сразу под изгибом крыши. Во все окна были вставлены цветные стёкла с рисунками, которые отсюда Хирка не могла разобрать. За окнами заседал Совет. И если слышанное ею было правдой, то Всевидящий сидит в высокой башне где-то за куполом, ближе к Блиндболу. Возможно, он прямо сейчас видит её? Говорят же, что он видит всё. Волосы на руках у Хирки зашевелились.

— Я не привыкла к такому множеству народа, — извиняющимся тоном произнесла она. — Здесь не протолкнуться.

— Можешь не рассказывать мне, Рыжая! Береги свои деньги. Давай пойдём другим путём.

Линдри опустил руку ей на плечо и направил в одну из боковых улиц. Он всё ещё прихрамывал, но боль ослабла. Они вышли на более спокойную дорогу, которая пролегала параллельно главной магистрали Эйсвальдра, но немного восточнее. Отсюда были видны великолепные дворцы Семей. Жилища богов, способные вместить сто имлингов и даже больше.

Хирка заметила кое-что и остановилась. Над ней возвышался дом-крепость из серого камня. Белые цветы, названия которых девушка не знала, ползли вверх по стенам и окружали окна с перекладинами, которые были выше взрослого имлинга. В саду на склоне горы росли фруктовые деревья. Ряд зажжённых фонарей освещал дорогу, хотя на улице ещё было светло. Белые лепестки цветов падали у неё на глазах и ложились на землю, как снег. Она слышала что-то вроде музыки. Случайные звуки, которые издавали маленькие колокольчики, осторожно склоняясь на ветру.

Все камни в стене были разного размера, как чешуйки на шкуре ящерицы. Крышу, судя по всему, построили вечность назад. Тёмные плитки черепицы разных размеров усиливали впечатление, что перед Хиркой находится нечто живое. Она не могла отвести взгляд от дома. Казалось, крыша в любой момент может слегка приподняться, как при вдохе. Камни разойдутся, и строение станет похоже на дышащего дракона.

Хирка заметила, что сама перестала дышать.

— Дворец Ан-Эльдеринов. Его называют спящим драконом, — сказал Линдри. Он мог этого и не говорить. Хирка и так знала. Чувствовала всем телом. Линдри наклонился к девушке, чтобы больше никто его не услышал. — Если бы дом не носил этого названия с зари времён, то легко можно было бы подумать, что оно связано с Илюме-матерью.

Хирка вздрогнула, услышав её имя.

— Она — женщина Совета. Глава семьи. Ты ведь учила Семьи в школе, Рыжая?

Хирка рассеянно кивнула. Она стояла и слушала пение серебряных колокольчиков. Ветер коснулся её волос. Перед лицом что-то затрепетало. Красные полоски перед белыми листками цветов.

— Да, мы учили их.

Бо́льшую часть знаний Хирка получила от отца. Она никогда не ходила в обычную школу. А теперь ей приходилось осваивать всё самой. И выживать самой. Но получит ли она помощь в тот момент, когда больше всего будет в ней нуждаться? Придёт ли он на Ритуал? Здесь ли он сейчас? Скрывается ли Ример за одним из окон там, в вышине?

Стражи патрулировали дорогу, ведущую к неприступному зданию. Никто не подойдёт слишком близко. То, что находилось внутри, было ценным, чистым. Священным. Это дворец Ан-Эльдеринов.

Зачем ему помогать Хирке? Зачем имлингу, который живёт вот так, вообще думать о ком-то вроде неё? Хирка почувствовала ком в горле. В Эльверуа все были более или менее одинаковыми. Кто-то владел бо́льшим, чем другие, но все жили в маленьком посёлке. Все дети играли вместе, несмотря на то что Илюме сделала всё, что могла, чтобы не подпускать к ним Римера. Здесь же всё по-другому. То, что она видела перед собой, было не домом. Дворцом. Из сказки. Из легенды. Никто из выросших здесь не играл с детьми за Стеной. Возможно, они встречались с отпрысками купцов, но едва ли с тощими ребятишками с речного берега или с маленькими воришками, обитавшими на крышах. Встречались ли они когда-нибудь друг с другом?

Хирка сомневалась. Внезапно ей стало понятно стремление имлингов оказаться в Маннфалле. Возможно, ими двигала не алчность. Возможно, речь шла о возможности оказаться за Стеной. Они хотели, чтобы их дети находились в безопасном месте. Тогда им не придётся воровать и жить на гнилой крыше у реки.

Хирка никогда не мечтала попасть в Эйсвальдр. Школы Совета не имели для неё значения, ведь у неё не было ни связи с Потоком, ни малейшего шанса быть избранной или получить какое-нибудь место в этом городе. Но там, где она находилась раньше, у неё было всё необходимое. Вплоть до того дня, когда уехал Ример. Когда он вернулся сюда.

Она вспомнила, как друг стоял у Аллдьюпы. Возвратился через три года отсутствия только для того, чтобы забрать Илюме. Воин, страж. С мечом и волевым подбородком. Взрослый имлинг. Настолько красивый, что Хирка разозлилась. Пришла в ярость от его возвращения. От того, что он перерос её. От Ритуала и всего, что он представлял собой. Расстояние между ними было больше, чем Аллдьюпа, и теперь снова увеличилось.

Хирка смотрела на дворец, который преступно возвышался над ней. Ей хотелось свернуться клубочком. Казалось, грудь разрывается.

— Пошли, девочка. Куриный суп сам себя не сварит.



Девочка-лекарь



Шлабба — полный идиот! Он ни в чём не в состоянии разглядеть ни пользы, ни даже крупицы информации. Урд уселся в карету и захлопнул за собой дверцу с такой силой, что петли затрещали.

— На Речную площадь! — прокричал он кучеру и не узнал собственный голос, который прозвучал глухо и сухо.

В тот же миг карета тронулась с места. Урд раскрыл кожаный кошель и достал флакон. Прозрачная невыразительная ёмкость содержала эликсир от так называемых лучших лекарей Совета. Лекарство от резей в горле. Урд фыркнул. Знали бы они, с чем имеют дело. От его проблемы средства у них нет.

Правда, самый храбрый из лекарей попросил разрешения обследовать его, но Урд схватил его ладонь ещё до того, как она приблизилась к закрытому воротником горлу. Но это лучше, чем ничего. Он взял то, что мог получить.

Урд опустошил флакон. Сладковатая мята смешалась с постоянным привкусом гнилого мяса. Снадобье приглушило боль, он откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Карета продвигалась вперёд. Снаружи доносились голоса торговцев и покупателей, ржание лошадей.

Шлабба…

Толстый купец не догадывался о ценности произнесённых им слов. Он рассказал свою историю, как забавный случай. Жена его сестры годами мучилась от острой головной боли, которые приходили и уходили, но иногда становились такими невыносимыми, что ей приходилось лежать в постели. Она испробовала все средства. Шлабба излил долгий поток смехотворных мер, принятых ею: от стояния на голове до диеты из одной травы. Как будто Урду было какое-то дело до наверняка выдуманной истории болезни этой женщины.

Но недавно она сходила к девчонке, которая умеет исцелять боль, и теперь пребывала в уверенности, что излечилась. Девочка только что прибыла в Маннфаллу, но, по словам Шлаббы, о ней уже говорили в самых лучших кругах.

Можно подумать, ты сумел бы опознать приличное общество, если бы находился в нём, подумал Урд. И вот тогда ничего не подозревающий Шлабба шокировал его.

— Её называют бесхвостой. Волчьей дочерью. И ещё девочкой с вороном, как я слышал.

— Имлинги доверчи… — Урд прервался на полуслове. — Бесхвостая?

— Бесхвостая! Говорят, волк отгрыз ей хвост, когда она была младенцем.

— Танцовщица? Из Урмуная?

— Нет, нет! Она прибыла с северо-востока, и у неё ничего нет за душой. И ещё говорят, волосы у неё красные, как кровь.

— Сколько ей лет? — Урд зевнул и сделал вид, что ответ не имеет большого значения.

— Говорят, достигла возраста Ритуала. Поэтому и приехала.

Шлабба продолжал утомлять его рассказами о собственных болезнях, с которыми он собирался обратиться к девчонке. Усталость. Больные ноги. И пищеварение не на высшем уровне. Урд почувствовал, как его верхняя губа поджимается от неприязни. Строго говоря, если бы пищеварение Шлаббы работало нормально, это было бы настоящим чудом.

Карету качало на булыжниках. Чем дальше от Эйсвальдра, тем хуже дороги. Урд вновь открыл глаза, отодвинул шторку и выглянул на улицу. Им предстояло проехать ещё немало.

Готовая к Ритуалу бесхвостая девочка. И она настолько отличалась от других, что стала темой сплетен в городе. Урд ощутил дрожь во всём теле. Смесь восторга и злости. Восторга, потому что ему представилась возможность обезвредить помеху до того, как она привлечёт к себе внимание Совета. Злости, потому что это на самом деле могла быть она. Шансы невероятно малы. Использованный ребёнок умер. Должен был умереть. Конечно, он замёрз до смерти в горах у слепых до того, как кто-нибудь мог обнаружить его. Во всяком случае, здесь его нет. В этом Голос его заверил: его не могло быть здесь.

Урд беспокойно заёрзал на сиденье. Он боролся с ощущением, что где-то концы не сходятся с концами, что существуют неподконтрольные ему вещи. Когда-то он сам был молодым, только что прошедшим через Ритуал мальчишкой и не ведал, что творит. Наказание он несёт до сих пор, и Урд начинал подозревать, что ему будет ещё хуже. Намного хуже.

Они приближались к площади у реки, он хорошо слышал это: здесь, внизу, имлинги были очень шумными и хвастливыми. Торговцы громче кричали из своих лавок, на улицах собаки заливались лаем, а детям позволялось спокойно носиться по округе. Здесь пахло кислой рыбой, навозом и специями. Карета двигалась по узким, переполненным народом улицам. Если бы он взял одну из чёрных карет Совета, толпа расступилась бы перед ними, как будто его миссия была вопросом жизни и смерти. Но сейчас невозможно догадаться, кто находиться внутри.

Карета остановилась, и Урд проверил, хорошо ли сидит повязка на лбу — он повязал вокруг головы шарф из серого шёлка. Концы его свисали вдоль спины. В таком виде он был похож на имлина, который предпочитает общество мужчин. На жеманного идиота. Но это работало — так Урд скрыл отметину на лбу, которую сегодня никто не должен видеть. Он вышел из кареты и положил два медяка в протянутую руку кучера.

— Где можно купить плащ? — спросил он.

Кучер поднял кустистые брови и смерил Урда взглядом.

— Для вас?

— Нет, для собаки! Конечно, для меня. Где?

— Здесь много лавок, — отозвался кучер, совершенно не собираясь обижаться. — Но не думаю, что вы найдёте то… что вам понравится. В магазинах выше вещи лучше. Вы откуда?

Урд не ответил. То, что его принимают за жителя другого города, хорошо. У кучера был почти такой же размер, как и у него, и на нём был плащ из блёклой красной шерсти. Никто не взглянет на такой дважды. Подходит. Урд положил в ладонь кучера ещё одну серебряную монету.

— Я возьму твой.

Продажный лошадник не заставил просить себя дважды. Он снял плащ и протянул его Урду.

— Простите за запах. Это лошади, они…

— Не имеет значения.

Карета поехала дальше, кучер вопросительно кричал прохожим:

— Эйсвальдр? Верхний город? Кого подбросить до Эйсвальдра?

Урд неохотно плотнее затянул воняющий конюшней плащ, надвинул капюшон и зашагал через площадь к чайной Линдри.

* * *

Девчонка была диковатой, а волосы её имели кроваво-красный цвет. Она пыталась привести их в порядок, собрав в косички, свисавшие до середины спины. Пряди были наскоро перевязаны шерстяными нитками. Спереди их обрезали кое-как, и они были короче.

Врачевательница была одета до боли просто. Свитер разных оттенков зелёного, который едва не расползался. Ворот несколько раз укрепляли с помощью нитки более жёлтого оттенка, чем сам свитер. Разница в цвете была велика ровно настолько, чтобы вызывать раздражение. Рукава были широкими, и она их закатала.

На поясе рыжеволосая чужеземка носила два кожаных кошеля. Не то чтобы у неё был настоящий пояс, она просто пару раз обернула вокруг талии тонкую кожаную полоску. На шее у неё болтался начавший желтеть потёртый звериный зуб.

Девчонка склонилась над лодыжкой Урда и принялась изучать рану. Порез он нанёс себе сам, чтобы появился повод для визита. Она была тщедушной и двигалась, как кошка, гибко и твёрдо. Глаза у неё были большими и зелёными, нос — маленьким. Урд внимательно изучал их в поисках малейших признаков того, что она не такая, как все. Что её место не здесь.

— Когда вы поранились? — спросила она.

— Два дня назад. Рана не зарастает. Как тебя зовут?

— Я помазала её бальзамом. Держите рану сухой и чистой, и всё пройдёт.

У неё был чистый голос, но трудно определимый диалект. Северный выговор, но из какого места, неясно. И она не назвала своё имя. Урд подавил желание схватить её за обнажённое горло и выдавить из неё ответ.

— Откуда ты? — спросил он.

Она улыбнулась неожиданно широкой улыбкой, которая оказалась на удивление красивой.

— Из Фоггарда.

— Равнхов?

— Из тех мест.

— Долго ты уже в Маннфалле?

Прежде чем ответить, рыжая простолюдинка взглянула на него.

— Скоро будет две недели.

Её травы лежали в тряпице, каждая в отдельном маленьком кармашке, свёрнутые и перетянутые ремешком. Урд поглядывал на дверь. Она была закрыта, в замке торчал ключ. Он мог запереть дверь, швырнуть девчонку в угол и заставить её говорить. Но он слышал смех и разговоры с нижнего этажа. Чайный дом пользовался спросом. Посетители видели, как он входил. Нельзя уйти и оставить в доме труп.

— Что случилось с твоим хвостом?

Она снова улыбнулась и прикоснулась к зубу, висевшему на шее.

— Его отгрыз волк. Но папа убил его.

— Наверное, было больно?

— Нет. Я была младенцем. Я ничего этого не помню.

— Откуда же ты можешь знать, что всё было именно так?

— Отец не врёт — не врал. И это до сих пор видно. Я хочу сказать, шрам.

— Понятно.

Комната была маленькой и пустой, со стенами из некрашеного дуба, как и во всём чайном доме. Широкая спальная скамья. Стул с плетёной спинкой, который в настоящее время занимал он сам. Потрёпанный коричневый коврик на полу. Выдолбленный камень в качестве умывальника и кувшин для воды на табуретке у двери. Кособокий стол. Вот и всё.

Уголком глаза Урд заметил внезапно мелькнувшую тень и откинулся назад.

— Это всего лишь Куро.

Ворон опустился на подоконник и заглянул в комнату. Он был не самым крупным из тех, что доводилось видеть Урду. Может быть, подросток. Птица смотрела на него, как будто Урд стоял у неё на пути. Глаза ворона были маленькими и тёмными. Крошечные чёрные перья поднимались и опускались на горле, когда он дышал. Откуда у девочки с севера деньги на собственного ворона? Может, унаследовала от отца?

Что-то не сходилось. Урд ощущал это каждым своим нервом. Он начал потеть. Девочка с вороном. Бесхвостая.

Она натянула ему чулки. У неё были тёплые руки.

— Ничего опасного. У вас просто порез. Хотите, чтобы я посмотрела ваше горло?

Урд вскочил так резко, что у него закружилась голова. Он схватился за воротник, но тот был на месте. Широкая золотая лента закрывала всю шею. Она ничего не видела. Никто ничего не видел. Так откуда она узнала? Он уставился на неё.

— Это просто украшение. С моим горлом всё в порядке.

— Нет так нет.

Это она! Должна быть она! Святой Всевидящий в Шлокне, он нашёл ключ! Дамайянти была права. Он получил помощь. А как он думал? Что у него одного хватает силы, чтобы с помощью Потока управлять вратами? Что он достаточно силён и без ключа? Стал таким за одну ночь? В груди Урда разрасталась ярость. Ему солгали. Голос говорил, что он всё сделал сам. Но девочка была здесь, в Имланде. Живое доказательство всего, что он совершил. Всего, что до сих пор делает. Дитя Одина. Какими способностями обладают потомки Одина? Ни о каких их особых талантах он не слышал. И всё же она знала…

Ванфаринн положил три маленькие серебряные монетки на кособокий стол и направился к двери.

— Три — слишком много, — сказала она.